Наследие Пламени и Пепла

Борк замолчал, глядя на больного юношу, чьё дыхание сбилось в неровный ритм, и добавил тише, словно делясь тайной, которую сам боялся произносить вслух:

– Иногда думаю: может, это Разлом дышит. Как рана, которая не заживает. И его дыхание доходит до нас. Не убивает. Но… меняет.

Элара молча налила отвар в кружку, чувствуя, как пальцы её дрожат не от страха, но от узнавания – отец говорил то же самое шесть лет назад, когда мать исчезла: «Разлом – не рана. Это дверь. И иногда она открывается».

– Сколько таких? – спросила она, меняя тему, чтобы скрыть внезапную слабость в коленях.

– Семьдесят процентов лагеря, – ответил Борк, кивая на корчащиеся тела. – Остальные – раненые. Разведчики. Шпионы. Кого засекли у границы Аргентиса.

Его взгляд скользнул в угол шатра, где трое мужчин лежали с повязками на телах – их раны были чистыми, аккуратными, не от меча в открытом бою, но от ножа в темноте, нанесённые умелой рукой.

– Они не сражались, – пояснил Борк. – Они искали. И кого-то нашли. А тот нашёл их первым.

Подойдя к одному из раненых – мужчине лет тридцати с повязкой на бедре, чьи глаза оставались ясными, несмотря на боль, – Элара спросила:

– Больно?

– Терпимо, – ответил он хрипло, сглатывая. – Хуже знать, что информация умерла вместе со мной.

– Какая информация?

Он замолчал, глядя на неё с немой мольбой, потом прошептал, едва шевеля губами:

– Патрули Аргентиса… вовсе не разведка, как мы думали. Они кого-то ищут, и я узнал, что не нас. Либо есть для Маршала мозоль похлеще нас, либо пропала очень важная особа…

Холодок пробежал по спине Элары, и она отвернулась, чтобы скрыть дрожь в руках, понимая с ужасающей ясностью: Меня. Они ищут меня.

– Пей, – сказала она, поднося кружку к его губам, и её пальцы, держащие глиняную посуду, не дрогнули. – И молчи. Слова сейчас – яд для раны.

Он кивнул и замолчал, но его взгляд следовал за ней – не с благодарностью, а с вопросом, на который она не могла ответить.

Когда солнце поднялось выше, заливая лагерь тёплым светом, в шатёр вошёл Дариэн, и тень его фигуры упала на руки Элары – резкая, чёткая, отбрасываемая одним человеком, чьё присутствие она ощущала как холодок на коже ещё до того, как он заговорил:

– Ты знаешь травы? – произнёс он, и его голос, обычно ледяной и ровный, прозвучал сегодня с лёгкой хрипотцой, будто он всю ночь не спал.

Элара продолжала перевязывать руку старому бойцу, не поднимая глаз:

– Эконом учил. В Луминаре. У него был сад за хозяйственными постройками.

– Имя! – потребовал он, подходя ближе, так что его запах – смесь кожи, дыма и холодного металла – обволок её, как плащ.

Она замерла, пальцы сжали бинт:

– Зачем тебе его имя? Ты собираешься допрашивать каждую служанку в лагере? Или только тех, кто спасает твоих людей?

Дариэн не отступил, его глаза впились в её лицо – не в губы, не в глаза, а в шею, туда, где под воротником рубахи скрывался медальон, и спросил внезапно:

– А белладонна? Сколько капель убьёт человека весом в семь пудов?

Элара замерла. Белладонна – яд аристократов. Служанки не знают таких вещей. Но она не солгала. Вспомнила слова Рена, сказанные четыре года назад у того самого сада: «Белладонна – не для убийства. Для сна три капли – глубокий сон. Пять – кома. Семь – прощай. Но это теория. На практике всё зависит от веса, возраста, силы воли».

– Не считала, – ответила она спокойно. – Но знаю: три капли дадут сон без сновидений. Пять – кому. Семь – смерть. Но это в теории, на практике всё зависит от человека. От его страха. Страх ускоряет яд.

Дариэн молчал. Его пальцы сжали эфес меча – один раз. Ритмично. Он слышал не служанку. Он слышал человека, который знает разницу между теорией и практикой.

– А как отличить гангрену от обычной инфекции? – спросил он тише, почти шёпотом.

– По запаху, – ответила она, поворачиваясь к нему. – Гниль пахнет сладко, как тухлые яблоки. Обычная инфекция – горько, как гнилая рыба. И по цвету кожи вокруг раны. У гангрены – мраморный узор, синий и белый, как карта смерти. Ещё вопросы, генерал? Или мне вернуться к тем, кто действительно нуждается в помощи?

Дариэн ответил не сразу, продолжая смотреть на неё долго и пристально, будто пытаясь прочесть на её лице карту души, которую она так тщательно скрывала, и наконец произнёс:

– Ты не служанка.

– Нет. Я человек, который пытается спасти жизни. А ты – человек, который мешает.

– Я пытаюсь понять, кому доверять.

– Доверяй тем, кто работает. Не тем, кто задаёт вопросы.

Он усмехнулся – впервые за всё время не холодно, не насмешливо, но с лёгким изумлением, почти уважением.

– Ты колкая.

– А ты надоедливый.

Тишина повисла между ними – плотная, как туман над болотом, в которой не было вражды, но то самое напряжение, что рождается, когда два человека видят друг друга без масок, без лжи, без защиты.

– Ты не враг, – сказал он наконец, и в его голосе прозвучала не уверенность, но надежда. – Но и не та, за кого себя выдаёшь.

Он ушёл, оставив её одну с бинтами и бешено колотящимся сердцем. Она выиграла раунд. Но знала: он соберёт три версии её происхождения:

Беглая служанка – официальная версия для всех.

Дочь мелкого чиновника Веридии – версия для Лире («бежала от политических репрессий»).

Ученица травника – версия для Борка («обучалась у придворного врача Рена»).

Три правды. Ни одна – не её.

Борк подошёл, протягивая ей кружку воды, и спросил:

– Он всегда такой?

– Хуже, – проворчал он. – Обычно он не тратит столько слов на одну женщину. Ты ему интересна и это опасно.

– Почему?

– Потому что интерес генерала – это не комплимент. Это приговор. Либо ты станешь его оружием. Либо – мишенью.

Элара посмотрела на выход из шатра, где Дариэн стоял у дерева, склонившись над картой. Его профиль был резким, как лезвие, но в его позе не было угрозы – была задумчивость, почти мечтательность.

– Я не оружие, – сказала она тихо, глядя на свои руки, ещё пахнущие травами и кровью. – И не мишень.

Борк хмыкнул, возвращаясь к больному:

– Мы все – и то, и другое. Вопрос только в том, чьё.

После полудня Дариэн собрал отряд для разведки – проверить тропу к северному перевалу. Элару взяли с собой не как бойца, а как «глаз», ибо она замечала то, что упускали солдаты, привыкшие видеть лишь следы и тени. Лес здесь был гуще, воздух тяжелее, запах прелой листвы смешивался с чем-то кислым, больным, и когда Элара шла в середине колонны, её взгляд зацепился за неровность в кустах папоротника – не ветку, не камень, а форму, слишком похожую на человеческое тело.

– Стойте, – сказала она тихо, и Дариэн поднял руку, останавливая колонну.

Раздвинув ветви, она замерла, увидев девочку лет четырнадцати, худую, как щепка, с восковым лицом, с синими кругами под глазами, с губами, потрескавшимися и покрытыми коркой, лежащую на боку, свернувшись калачиком, дрожащую не от холода, возможно от от лихорадки, с пустым мешком и обломком глиняного кувшина рядом. На её запястье, обмотанном грязной тряпкой, виднелся обрывок ткани с вытканными буквами «А…а»

– Жива? – спросил Дариэн, подходя ближе.

Элара опустилась на колени, приложив пальцы к шее девочки, ощущая под кожей слабый, нитевидный пульс, и коснулась её щеки – горячей и сухой, как песок пустыни.

– Обезвожена и истощена. Возможно – лихорадка от раны, – она откинула край рваной рубахи на плече девочки, обнажая красную полосу – след укуса или царапины, воспалённый, с гнойными выделениями.

– Оставим ее, – сказал Дариэн, и в его голосе не было жестокости, только расчёт. – Она замедлит нас. И может быть заражена.

– Нет, – ответила Элара. – Я вылечу ее.

– Это приказ, – возразил он, и его челюсть напряглась, глаза сузились.

– А это – совесть, – она подняла на него взгляд, и в её глазах не было страха, лишь вызов. – Ты строишь армию из людей, которые ценят жизнь. А теперь хочешь бросить ребёнка умирать в лесу? Какой пример это подаст твоим солдатам?

Дариэн замер, и в его глазах боролись два чувства: холодный расчёт командира и тёплый отклик человека, который когда-то тоже был ребёнком, потерявшим всё.

– Ты не понимаешь, – сказал он тихо. – Каждая минута здесь – риск. Патрули Аргентиса…

– …ищут не её, – перебила Элара, вставая и поднимая девочку на руки – лёгкую, как птица, с телом, горячим от лихорадки, но хрупким, как стекло. – Они ищут нас. ЛСВ, который доставляет им кучу проблем. А эта девочка – никто для них. Как и я была для тебя вчера.

Она посмотрела ему прямо в глаза, не мигая:

– Я отвечу за неё головой. Если она умрёт – казни меня. Но дай мне шанс спасти её.

Дариэн молчал долго, его пальцы сжимали эфес меча – раз, два, три – в ритме сердца, бьющегося под панцирем, потом он кивнул Кайю:

– Воды. Тысячелистник у Борка. Чистую рубаху – мою.

Илва, стоявшая позади, резко выдохнула:

– Генерал, это безумие! У нас нет времени на…

– Решение принято, – оборвал её Дариэн, и его голос не повысился, но в нём появилась сталь, которой не было минуту назад. – Если она умрёт – отвечу я. А не ты.

Он посмотрел на Элару, и в его взгляде мелькнуло нечто новое – уважение, рождённое её смелостью.

– Ты язвительная— сказал он тихо. – Но правда твоя. Армия, которая бросает детей, – не армия. Это стая волков.

Элара не ответила, но её пальцы, державшие девочку, расслабились, и она почувствовала – впервые за дни – что не одна.

Вернувшись в лагерь, она устроила девочку в углу лазарета, и Борк, проворчав что-то невнятное, не возражал – он видел, как она работает, с какой точностью промывала рану, прикладывала компресс из тысячелистника, заставляла девочку глотнуть воды с мёдом капля за каплей. Дариэн наблюдал издалека, его взгляд задерживался на ней дольше, чем нужно, не с подозрением, но с любопытством, которое Илва заметила и которое разожгло в ней холодный огонь ревности.

Когда Элара вышла из лазарета за свежей водой, Илва перехватила её у ручья, поправляя прядь каштановых волос с той безупречной точностью, что выдавала её стремление контролировать даже мелочи.

– Ты думаешь, он спас тебя из жалости? – спросила она, и её голос был сладок, как мёд, но в глазах плескался лёд. – Он спас тебя, потому что ты полезна. Как эта девчонка. Как лошадь. Как нож. Не путай полезность с ценностью.

Элара молча набрала воду в кружку, не поднимая глаз, не желая дарить Илве удовольствие видеть свою боль.

– Ты не знаешь его, – продолжала Илва, делая шаг ближе, так что их плечи почти соприкасались. – Три года я служу ему. Видела, как он ломал людей сильнее тебя. Видела, как он убивал тех, кто ему доверял. Ты – игрушка. Новая. Интересная. Но когда он устанет от тебя…

– Когда он устанет – я уйду, – перебила Элара, наконец подняв на неё взгляд, и в её глазах не было страха, лишь усталость. – А ты останешься. Потому что ты цепляешься. А я – нет.

Она прошла мимо, не дожидаясь ответа, но слова Илвы оставили след – не на коже, но внутри, ибо в них была доля правды: Я – игрушка. Но не его. Судьбы.

Илва сжала кулаки, пальцы её впились в ладони так, что ногти оставили полумесяцы, и она пошла к колодцу, где услышала смех – лёгкий, беззлобный, но для неё звучащий как удар хлыста.

У ручья стирали бельё трое девушек из обоза – Майра, Талия и худая веснушчатая девчонка.

– Видели её лицо, когда генерал встал на сторону новенькой? – хихикнула Майра. – Как будто ей в лицо ударили пустым мешком.

– А она всё ходит за ним, как собачка, – подхватила Талия. – Думает, что если будет смотреть ему в спину достаточно долго – он обернётся и увидит её.

– Может, он и обернётся, – сказала третья девушка. – Но не на неё.

Они рассмеялись, и для Илвы этот смех был хуже оскорбления. Она стояла за деревом, сжимая край платья, пока ткань не треснула в пальцах, и её лицо исказилось яростью – той самой, что грызёт изнутри и не даёт спать. Она ушла, не сказав ни слова, но в её глазах зажглось что-то новое: не ревность. План.

Вечером Кай подошёл к Дариэну у командного костра, и его лицо, обычно спокойное, было напряжённым.

– Они знали, где мы будем, – сказал он тихо, оглядываясь. – Патруль Аргентиса ждал нас у перевала не случайно. Я думаю, это была засада.

Дариэн не удивился, его пальцы сжали карту, и бумага затрещала под давлением.

– Кто?

– Не знаю. Но кто-то здесь передаёт им информацию. Возможно – через голубей. Возможно – через знаки на деревьях.

Кай помолчал, глядя в огонь, потом добавил:

– И ещё… эта девчонка. Элара. Её движения… слишком плавные для служанки. И походка. Она держит спину как аристократка. Не как та, кто всю жизнь носила вёдра.

Дариэн поднял на него взгляд, и в его глазах читалась усталость:

– Ты думаешь – она?

– Не знаю. Но стоит проверить.

В этот момент к ним подошла Лира, её лицо было спокойным, как поверхность озера в безветренный день, но в глазах – сталь, закалённая годами.

– Кай, – сказала она мягко, но твёрдо. – Ты видел, как она спасала раненого с гангреной? Ты прав служанки так не делают, но аристократки – тем более. Она не шпионка. Она – беглянка. И она боится не нас. Она боится того, от кого бежала.

Она повернулась к Дариэну, и её взгляд был прямым, без тени лжи:

– Дай ей время. Люди, которые прячутся, рано или поздно раскрываются сами. А если мы будем давить – она сломается. Или сбежит. И тогда мы потеряем не врага. Мы потеряем союзника.

Дариэн молчал, глядя на пламя, которое отражалось в его глазах, как в зеркале, потом кивнул:

– Хорошо. Но наблюдай за ней. Ты – лично.

Лира кивнула, но в её глазах мелькнуло нечто, чего Дариэн не заметил: узнавание. Она знала. Не наверняка, но чувствовала. И это чувство было старше, чем её служба в ЛСВ. Оно было связано с женщиной с тёмными вьющимися волосами и смехом, который мог согреть даже в самый холодный день. С Изарой.

Ночью Элара не спала, сидя у постели девочки, отпаивая её водой капля за каплей, меняя компрессы на лбу, чувствуя под пальцами жар чужого тела. Медальон под рубахой пульсировал – не болью, но тревогой, как будто чувствовал боль девочки, и она сняла его, положив на ладонь, где трещина в чёрном металле слабо светилась сине-фиолетовым светом, похожим на ушиб на душе мира. Приложив медальон к лбу девочки, она почувствовала, как свет в трещине пульсирует в такт дыханию ребёнка – медленно, ровно, как будто медальон слушал её сердце.

– Кто ты? – прошептала Элара. – От кого ты бежала?

Девочка не ответила, но её пальцы разжались, и на ладони Элары осталась маленькая, грязная тряпичная кукла – сшитая из лоскутков, с нитяными волосами, на шее которой висел крошечный медальон из того же чёрного металла, с трещиной, повторяющей трещину на её собственном.

Элара замерла, и её сердце пропустило удар, ибо в этот миг она поняла: Она не одна. Есть другие. Другие, кто носит этот свет.

Что-то заставило её поднять взгляд от медальона. В проёме шатра, чётко очерченная лунным светом, стояла Лира. Она не пряталась, не подкрадывалась – просто смотрела. Их глаза встретились, и Элара ожидала увидеть в них холодное подозрение, но вместо этого обнаружила лишь тяжесть прожитых лет и тихую боль узнавания.

– Откуда у тебя это? – тихо спросила Лира, без упрека, просто из любопытства.

– Из Луминара, – ответила Элара, и голос её задрожал. Она поняла, что маска сорвана. – Я… я не шпионка. Я…

– Я знаю, кто ты, – перебила Лира. Её голос был мягким, но твёрдым. – Ты дочь Изары. Я узнала тебя по глазам. Такие же, как у Изары. Изумрудные, как два осколка утраченного мира.

Элара замерла. В её глазах вспыхнул не страх смерти, а страх разоблачения: что её имя, её лицо, её прошлое станут оружием в руках тех, кто ненавидит её отца.

– Пожалуйста… – прошептала она, опустив голову – Не говорите ему. Он… он убьёт меня. Или…

– Он не убьёт тебя, – уверенно сказала Лира. – Но он не поймёт. А непонимание – опаснее ненависти.

Она нежно взяла руку Элары в свои. Её ладони были шершавыми, как кора дерева.

– Я не скажу ему. Не скажу никому. Пока ты сама не решишь, что пора. Ты не враг мне, девочка. Ты – дочь моей подруги. Она была светом, даже когда мир вокруг гас. И этот же свет живет в тебе.

– Она умерла в пожаре, – сказала Элара, и в её голосе прозвучала боль, которую она глубоко прятала. – Шесть лет назад. Отец никогда не говорил подробностей. Только… пожар в лаборатории.

Лира помолчала. Её глаза потемнели от какой-то внутренней бури.

– Пожар не был причиной, – сказала она наконец. – Но и не ложью. Всему своё время, Эллиана. Когда придёт час – ты узнаешь правду, но не от меня, а от тех, кто имеет право её сказать.

Она встала, поправила плащ.

– Спи. Я буду на страже. И помни: пока я жива – никто не коснётся тебя- ни Дариэн, ни его люди. Никто.

Она ушла, оставив Элару одну с двумя истинами:

Девочка не случайная беглянка- она, как и Элара, связана с Разломом.

Лира обо всем догадалась, но будет хранить молчание, не из страха, а из верности памяти подруги.

Элара приложила медальон обратно к груди. Его пульсация успокоилась – стала ровной, как дыхание спящего ребёнка.

В это время за стеной шатра Дариэн стоял у дерева, глядя на звёзды. Его мысли были холодны и чётки:

Она не дочь Вейла, не шпионка, но и не служанка. Она – загадка. А я люблю разгадывать загадки….Зря прячешься, я скоро найду тебя.

Он не знал, что в эту же ночь, в миле от лагеря, человек в плаще ЛСВ оставлял на стволе дуба три царапины – знак для патруля Аргентиса. Человек, чьё лицо скрывал капюшон.

Колонна тронулась до рассвета. Элара несла девочку на руках – лёгкую, как птица. Дариэн шёл впереди, не оборачиваясь, но его плечи были чуть менее напряжёнными. Илва смотрела на спину Элары с холодной ненавистью. Лира – с тихой надеждой.

А в лесу, за спиной уходящей колонны, трое солдат Аргентиса находили три царапины на дубе. И улыбались.

Глава 7

Часть первая: Пробуждение

Холодный рассветный туман, окутавший лагерь плотной пеленой, начал рассеиваться лишь к полудню, когда первые лучи солнца наконец-то проникли сквозь густую листву вековых сосен, окрасив всё вокруг в золотистые тона. Элара сидела у ручья, аккуратно полоская последнюю партию бинтов, когда её внимание привлекло тихое бормотание из глубины шатра лазарета. Она отложила мокрую ткань и, вытерев руки о передник, направилась внутрь, где воздух, густой от запаха пота, крови и горьких трав, обволакивал двадцать корчащихся на соломенных тюфяках тел, большинство из которых металось в лихорадке с лицами, пылающими нездоровым румянцем.

В углу, где лежала Анна, девочка беспокойно ворочалась, её пальцы судорожно сжимали край одеяла, а губы шевелились, произнося что-то невнятное. Элара опустилась на корточки рядом и приложила ладонь ко лбу девочки – кожа была горячей, но не такой раскалённой, как вчера. Это был хороший знак.

– Пей, – тихо сказала она, поднося к губам девочки кружку с водой, разбавленной мёдом и каплей отвара ивы для жара.

Она открыла глаза – широко, без фокуса – и её губы шевельнулись, произнося едва слышно:

– Анна.

Элара кивнула, не улыбаясь, чтобы не напугать ребёнка, и протянула кружку:

– Я Элара. Ты в лагере Сопротивления. Никто тебя не тронет.

Анна сделала несколько глотков, её взгляд постепенно стал более осознанным, но страх в нём не исчез – он лишь углубился, стал более личным, как будто девочка боялась не людей вокруг, а чего-то, что преследовало её изнутри. Положив куклу с вышитым именем в руки Анны, Элара отступила назад, давая ей пространство, и села на корточки рядом, продолжая наблюдать за дыханием девочки, которое постепенно становилось ровнее.

Её сердце сжималось при мысли о том, что страх, который она видела в глазах Анны, был знаком ей – это был не страх перед людьми, а страх перед чем-то другим, чем-то, что преследовало их обеих. Её собственное сердце билось чаще, когда она думала о том, что эта девочка, возможно, бежала от тех же теней, что и она сама – от Пустых, от Разлома, от чего-то, что не имело имени, но имело лицо. Спустя пару минут девчонка опять ушла в глубокий сон.

Часть вторая: Следы на коре

После обеда, когда солнце поднялось высоко, заливая лагерь тёплым светом, Элара отправилась в лес за травами. Взяв корзину и нож, она углубилась в чащу и начала собирать тысячелистник у ручья. Внезапно её взгляд зацепился за три царапины на коре дуба – чёткие, расположенные треугольником, слишком правильные, чтобы быть случайными.

Остановившись, Элара осмотрела окрестности и обнаружила ещё два дерева с такими же знаками, расположенными через двадцать шагов друг от друга. Следуя за ними, она поняла, что они вели не вглубь леса, а обратно к лагерю, как будто кто-то метил путь из лагеря к чему-то или от чего-то к лагерю. Воздух в лесу был густым, наполненным запахом прелой листвы и чего-то кислого, больного, что заставляло её кожу покрываться мурашками. Её пальцы, привыкшие к прикосновению трав и коры, скользили по царапинам, ощущая их глубину и чёткость – это были не следы зверя, не случайные отметины, а осознанно оставленные знаки, предназначенные для кого-то.

Вернувшись в лагерь с полной корзиной трав, Элара нашла Лиру у колодца, где та наполняла фляги для следующего перехода. Лицо Лиры, обычно спокойное как поверхность озера, было напряжено, а в глазах читалась тревога, которую она редко позволяла себе показывать.

– Я нашла знаки на деревьях, – сказала Элара тихо, подходя ближе. – Три царапины. Треугольником. Кто-то оставляет их для кого-то.

Лира не удивилась, но её пальцы сжали край фляги так, что костяшки побелели. Она кивнула, кладя руку на плечо Элары:

– Где?

Элара показала направление, и Лира кивнула, её голос был низким, почти дрожащим от сдерживаемых эмоций:

– Молчи об этом. Никому. Я сама расскажу генералу.

Элара кивнула и отошла, взяв ведро с водой и направляясь к лазарету. Её фигура, стройная и собранная, двигалась между повозками с той же лёгкостью, что и всегда, но теперь в её движениях было что-то новое – не просто привычка к работе, а осознанность, будто каждое движение имело цель.

Лира стояла у колодца, глядя ей вслед, когда к ней подошёл Дариэн. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась та же тревога, что и в её.

– Что случилось? – спросил он, его голос был тихим, но в нём слышалась сталь.

Лира глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Обычно она говорила коротко, без лишних слов, но сейчас эмоции взяли верх:

– В лагере предатель, Дариэн. Кто-то оставляет знаки для Аргентиса. Три царапины на деревьях, треугольником. Они ведут обратно к нам. Кто-то здесь, среди нас, передаёт информацию врагу.

Дариэн замер, его пальцы инстинктивно потянулись к шраму на шее – привычный жест в моменты стресса. Его взгляд скользнул по лагерю, останавливаясь на каждом лице, каждом движении. Потом он увидел её – Элару, несущую ведро с водой к лазарету. Её шаги были уверенными, спокойными, но в глазах, когда она случайно встретилась с ним взглядом, читалось что-то, что он не мог понять.

Генерал прищурился и наклонился к Лире, понизив голос до едва слышного шёпота:

– Неужели я ошибся на счёт неё?

Лира перехватила его взгляд и безошибочно определила цель, и суровые черты её лица на мгновение смягчились. Она медленно качнула головой, и когда заговорила, в её голосе зазвенела сталь:

– Нет, Дариэн. Царапины обнаружила новенькая. Пришла прямо ко мне, пока твои разведчики протирали глаза. У неё взгляд как у ястреба – цепляет то, мимо чего другие проходят.

Дариэн замер, его глаза расширились от удивления. Он снова посмотрел на Элару, которая уже входила в лазарет, и в его взгляде читался немой вопрос, который он не мог произнести вслух:

Кто ты?

Лира положила руку ему на плечо, её пальцы были тёплыми через ткань куртки:

– Она не враг, а союзник. И возможно, единственный человек в этом лагере, кому ты можешь доверять.

Генерал не ответил на слова Лиры, лишь сжал губы в тонкую линию. Его взгляд метнулся от своего заместителя к новоприбывшей целительнице и обратно. Брови сошлись на переносице – откуда такое внезапное доверие? Почему Лира, всегда настороженная как волчица, вдруг говорит о незнакомке как о проверенном союзнике?

Потом он кивнул, его голос был тихим, почти задумчивым:

– Тогда я должен узнать её лучше.

Часть третья: Ночная прогулка

После заката, когда лагерь погрузился в тишину, а звёзды начали мерцать сквозь листву, Дариэн нашёл Элару у ручья, где она сидела, глядя на воду, и его голос, тихий и без приказа, прозвучал из тени дуба: