Наследие Пламени и Пепла

Кинжал Айрис – в скрытые ножны у бедра. Горсть монет из своей шкатулки – в потайной карман. Последний раз она окинула взглядом комнату, ставшую за четыре года почти домом. Взяла самый тёмный, поношенный плащ и натянула капюшон.

Она не пошла к потайному выходу, который показал ей Рен на случай крайней опасности. Она открыла дверь на балкон. Внизу, у подножия её дерева, кипел хаос: отступали раненые стражи, мелькали тёмные фигуры нападавших, кто-то пытался тушить загоревшуюся платформу.

Эллиана глубоко вдохнула воздух, пахнущий дымом, болью и свободой. Затем перелезла через перила, нашла опору ногой в сплетении живой лозы и начала спускаться. Не как принцесса. Как тень. Как слуга, спасающий свою шкуру.

На последней развилке, перед тем как скрыться в дыму, она обернулась. Взгляд её упал на светящееся окно в стволе дерева Рена. Она на миг замерла, будто прощаясь. Потом резко отвернулась.

Спрыгнув на мягкую, усыпанную хвоей землю, она наклонилась, схватила горсть пепла и трухи, размазала по лицу, по рукам. Теперь она была не Лианой. Она была никем. Испуганной служанкой, потерявшей госпожу в огне.

Она шагнула в клубящийся у подножия великанов-деревьев дым, навстречу отступающим отрядам ЛСВ. Её план был безумен, как прыжок в пропасть. Втереться. Выжить. Узнать. И, может быть, найти ту самую правду, что пряталась за шёпотом Пустых и страхом в глазах её отца.

Её последняя мысль перед тем, как раствориться в хаосе, была простой и ясной: Хватит прятаться.

Лес принял её решение молчанием. И выпустил из своих объятий.

Конец второй главы.

Глава 3

Глава 3: В стае волков

Часть первая: Пробуждение среди теней

Сознание вернулось к ней не резко, а медленно. Сначала – холод земли под спиной, просачивающийся сквозь тонкую ткань плаща. Потом – запахи. Дым, не от костра, а приглушённый, удушливый, будто что-то тлело под слоем земли. Пот – кислый, человеческий, неотмываемый. И лес – всё тот же, но теперь он пах не жизнью, а усталостью.

Эллиана – нет, Лиана – открыла глаза, не двигаясь. Сквозь щели в навесе из переплетённых ветвей и грязной маскировочной сетки пробивался серый, бесцветный свет.

Она лежала на краю чего-то вроде бивака. Не лагеря в привычном смысле. Это было похоже на след огромного зверя, ненадолго прилёгшего отдохнуть и готового в любой миг сорваться с места. Вокруг, на подстилках из сухого папоротника, спали люди. Не в палатках, а просто под плащами, прислонившись к деревьям или к свёрткам. Лица были закопчёные, осунувшиеся, с глубокими тенями под глазами даже во сне. Одежда – мешанина походного кроя: поношенные кожаные куртки, стёганые безрукавки, грубые штаны, заправленные в высокие, грязные ботинки. Никакой униформы. Только на некоторых – нашивки на плече или повязанный на руку кусок ткани: алая, охра, грязно-зелёная.

Лиана медленно приподнялась, стараясь не шуметь. Каждое движение отзывалось глухой болью в мышцах после вчерашнего бега и падений. Её не связали. Это было и облегчением, и новым источником тревоги. Значит, её не считают угрозой. Или считают настолько ничтожной, что не стали тратить верёвку.

Она огляделась, запоминая. Оружие – везде. У спящих – в пределах вытянутой руки. На импровизированном «штабном» пне под большим дубом лежали карты, придавленные камнями, и стояла кружка с недопитым чем-то тёмным. Движение – у потухшего, тщательно засыпанного землёй кострища: несколько человек молча, автоматически упаковывали котлы, сворачивали пустые мешки. Никаких разговоров. Только редкие, отрывистые шёпоты и язык жестов.

Хватит прятаться, – пронеслось в голове. Теперь она пряталась среди тех, от кого бежала всю жизнь. Ирония была острее любого клинка Айрис.

– Ты, новенькая. Встала – иди работать. Вода в ручье в ста метрах за скалой. Бери вот это.

Женщина лет сорока с лицом, вырезанным из дуба, и взглядом, лишённым всякого любопытства, сунула ей в руки два пустых ведра для воды. Лиана молча взяла их и пошла в указанном направлении, чувствуя на спине тяжёлый, оценивающий взгляд.

По дороге, опустив голову, она ловила обрывки:

– …результат так себе. Дворец не взяли, Вейлёнка не нашли…

– …зато туннели проверили. Карты верные. В следующий раз…

– …а «шептуны» на восточном участке? Слышал, патруль не вернулся…

– …Дариэн рвёт и мечет. Говорит, информация была стопроцентная…

Шептуны. Патруль не вернулся. Дариэн. Она складывала пазл. ЛСВ здесь, на границе с Веридией, – не основная армия. Это щупальца. Разведывательно-диверсионная группа. Их задача – не завоевание, а удары, информация, поиск слабых мест. И поиск её. А «шептуны»… это, должно быть, Пустые. Значит, они и правда рядом. И ЛСВ их боится.

Она вернулась с водой, ей указали перебрать полуогрызки сушёных овощей и крупу в ящике. Она села и начала работу, движения медленные, покорные. Она была пустым местом. Служанкой. Такой, на которую не обращают внимания. И всё это время её ум работал, фиксируя лица, голоса, иерархию.

Часть вторая: Холодные глаза на карте

Когда солнце уже стояло высоко, за ней наконец-то пришли. Двое – мужчина и женщина, с такими же каменными лицами.

– Следуй. Генерал хочет поговорить.

Она встала, отряхнула колени и пошла за ними, опустив голову, как и подобает напуганной служанке. Её привели к тому самому большому дубу.

Он сидел не на пне, а на складном походном табурете, склонившись над картами. Спиной к ней. Широкие плечи под простой серой курткой из плотной ткани были напряжены, но не от физической усталости, а от концентрации. Тёмные, слегка вьющиеся волосы падали ему на лоб, и он время от времени резким движением головы отбрасывал их назад.

– Подожди, – сказал он, не оборачиваясь. Голос был низким, ровным, лишённым интонаций. В нём не было ни злобы, ни нетерпения – только холодная, отстранённая ясность.

Лиана замерла, глядя на его спину, на то, как его палец с загрубевшим суставом водит по карте, отмечая что-то тонким угольком. Он отмечал путь их вчерашнего рейда. И путь отхода.

Наконец он положил уголь, медленно повернулся.

И она увидела его лицо.

Красивое. Неоспоримо, классически красивое. Высокие скулы, прямой, с лёгкой горбинкой нос, твёрдая, чётко очерченная линия подбородка. Но вся эта красота была заморожена. Как река, скованная первым, самым крепким льдом. И глаза… Тёмно-карие, почти чёрные. В них не было ни капли тепла или любопытства к ней, как к человеку. Они смотрели на неё, как смотрят на неисправный механизм или на новую, непроверенную деталь в сложной машине. Пронзительно, аналитично, безжалостно.

– Имя, – сказал он. Это не был вопрос. Это была констатация необходимости заполнить пустую графу в отчёте.

Эллиана понимала, что если скажет имя, которое ей дал дядя, то скорее всего ее сразу распознают, ведь у ЛСВ, как выяснилось, были свои «птички» в Луминаре.

– Элара, – выдавила она, заставив свой голос звучать мелко и дрожаще.

– Происхождение.

– Из Луминара. Я… я была служанкой в Древе Герцога.

Его взгляд, не отрываясь, буравил её. Он ждал. Дополнения. Деталей. Лжи.

– Чьей именно служанкой? – спросил он. Голос всё так же ровный, но в нём появилась стальная нить. Ловушка. Он знал устройство дворца. Или знал кого-то, кто знал. Полуправды было недостаточно.

Мозг заработал на пределе. Воспоминания о четырёх годах жизни там, в каждом закоулке, каждый запах кухни, звук шагов в коридоре служб.

– Сначала… у эконома кладовых. Потом, когда старуха Марта, что ведала лазаретом при дворце, сломала руку… меня перевели помогать ей. Носила бинты, готовила отвары, убирала.

Она вплела в ложь крупицы правды: старуха Марта действительно существовала (ей показывала Айрис), лазарет был в восточном крыле, доступ в кладовые был через чёрную лестницу. Она была готова к вопросам о марках полотна или запасах окопника.

Он не спросил. Он просто смотрел, взвешивая.

– Почему бежала с нами? Страх? – в его голосе прозвучала едва уловимая, ледяная насмешка. Страх таких, как ты, – это данность.

Она сделала вид, что сглотнула комок в горле, опустила глаза.

– Они… всех бросили. Охрану, прислугу. Закрыли внутренние ворота, спасали только свою кровь. Я… я видела, как верденские стражи зарубили повара, который пытался вынести мешок муки. Сказали – мародёр. – Она подняла на него взгляд, вложив в него весь испуг, на который была способна. – А вы… вы своих раненых уносили. Даже мёртвых не оставили. Я подумала… если останусь, меня убьют как предательницу. А если пойду с вами… может, есть шанс.

Он слушал, не двигаясь. Его лицо ничего не выражало. Потом он медленно кивнул, не в знак согласия, а как бы ставя галочку: версия принята к сведению.

– Ты знаешь план Древа? Служебные ходы? Вентиляционные шахты?

Она кивнула снова. Он протянул ей чистый клочок бересты и уголь. Не вставая.

Элара (по-новому имени) опустилась на корточки, положила бересту на землю. И начала рисовать. Чётко, уверенно. Она изобразила не парадные залы, а постирочные, угольные, вентиляционные каналы, грузовые лифты, тоннель для вывоза мусора, который выходил прямо в старый дренажный коллектор под лесом. Она рисовала то, что знала как «Лиана», жительница теней Луминара. Это была ценнейшая информация для диверсанта.

Он наблюдал, его пальцы слегка постукивали по колену. Когда она закончила, он взял бересту, изучил.

– Утром караван уходит на юг, к относительно спокойным фермам, – сказал он, всё так же не глядя на неё. – Ты с ними. Найдёшь работу. Мы не приют для потерявшихся горничных.

Приговор. Вежливый, окончательный. Её вышвыривали, так и не дав шанса проникнуть глубже.

Часть третья: Цена места у костра

Её увели от дуба. По дороге к месту, где она работала, мимо неё пронесли носилки. Лежащий на них мужчина, не старше тридцати, был бледен как полотно, его штанина ниже колена была перетянута грязным бинтом, из-под которого сочилась жидкость цвета ржавчины и пахло сладковатой, омерзительной гнилью.

Инстинкт, вбитый четырьмя годами учёбы, сработал раньше разума.

Элара сделала три быстрых шага, встала на пути носильщиков и не глядя на них, уставилась прямо на спину Дариэна, который снова склонился над картой.

– У него начинается газовая гангрена, – сказала она. Голос её больше не дрожал. Он звучал твёрдо, плоско, как констатация факта. – Если не вскрыть и не очистить рану до здоровой ткани к вечеру, он умрёт. А ваш лазаретный паёк, – она кивнула на открытый ящик с травами рядом с дубом, – скуден и глуп. Там нет окопника для сращения костей, нет тысячелистника, чтобы как следует остановить кровь. Вы теряете людей не в бою, а после него. От собственного невежества.

Тишина, наступившая после её слов, была оглушительной. Носильщики замерли. Дариэн медленно, очень медленно поднял голову и повернулся. Теперь его взгляд был иным. Ледяная насмешка исчезла. Его тёмные глаза зажглись. Не гневом. Холодным, острым, хищным интересом. Как если бы он увидел, что взятая наугад деталь вдруг оказалась сделанной из редкого сплава.

Он не сводил с неё глаз, обращаясь к носильщикам:

– Отнесите к Борку. Скажите, чтобы ждал.

Затем шагнул к ней. Он был выше её на голову, и теперь она чувствовала не просто взгляд, а давление его внимания.

– Ты врач?

– Я помогала тому, кто был врачом, – ответила она, не отводя глаз. Игра в покорность кончилась. Теперь шла игра в ценность. – Я знаю, как зашивать рваные раны, как ставить кость, как отличить гнилую плоть от здоровой. Я знаю, какие травы свёртывают кровь, а какие снимают жар. И я не съем лишний кусок. А ваш лазарет… – она позволила себе короткий, презрительный взгляд в сторону брезентовой палатки с нарисованной красной полосой, откуда доносились стоны, – он похож на бойню. Я могу сделать его менее похожим на бойню.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Потом, не говоря ни слова, он просто указал пальцем в сторону той самой палатки. Приказ. Испытание.

Часть четвёртая: Кровь и доверие

В палатке пахло кровью, гноем, хлоркой и отчаянием. Хирург Борк, мужчина лет пятидесяти с обезображенным ожогом лицом и руками мясника, даже не взглянул на неё.

– Новую сиделку прислали? Мои полы, – буркнул он, кивая на окровавленные тряпки в углу.

Элара молча взяла ведро и тряпку. Вымыла пол. Потом подошла к столу, где Борк, скрипя зубами, пытался вытащить осколок из плеча молодой девушки. Девушка кусала кляп, глаза её были полы слезами ужаса.

– Держите вот так, – тихо сказала Элара, поправляя положение зажима в неуклюжих пальцах Борка. – Иначе порвёте артерию.

– А ты откуда знаешь? – прохрипел он, но поправил хватку.

– Видела, как это делали.

Она не лезла, не командовала. Она предлагала. Подавала инструменты на полсекунды раньше, чем он протягивал руку. Когда он потянулся к флакону с едкой жидкостью для очистки инструментов, чтобы промыть им свежую рану, она тихо сказала: «Это для железа. Для плоти – настой полыни, вот в той коричневой бутыли». Он заворчал, но взял нужное.

К полудню она уже ассистировала ему наравне, её движения были точны, быстры и безжалостно эффективны. Она не морщилась, не отворачивалась. Когда принесли того самого раненого с гангреной, она, не дожидаясь приказа, приготовила инструменты для ампутации и крепкий отвар дурмана для усыпления.

Борк, вытирая окровавленные руки в конце дня, бросил на неё один-единственный оценивающий взгляд и хмыкнул:

– Ладно. Завтра являйся на рассвете. И научи этих болванов, как правильно бинтовать, а то они как жгуты наматывают.

Это была высшая похвала.

Вечером к ней подошел не Борк и не Дариэн. К ней подошла Лира – женщина, которую Лиана уже отметила как второго человека после генерала. Высокая, худая, с седыми короткими волосами и глазами цвета стальной стружки. На её поясе висело больше ножей, чем у иных бойцов.

– Генерал говорит, ты остаёшься, – отчеканила Лира без предисловий. – Пока. Твоё место – в общем шатре для нестроевых, с женщинами. Утром помогаешь Борку, потом – где скажут. На кухне, с починкой, с детьми, если будут. Один проступок. Одна ложь. И тебя оставят в ближайшем лесу с пустыми руками. Поняла?

Лиана кивнула, опустив глаза с должным подобострастием. Внутри же что-то екнуло от облегчения. Она прошла.

– Поняла.

Часть пятая: Первый приказ к отступлению

«Общий шатёр» был просто большим куском пропитанного воском брезента, натянутым между деревьями. Женщин там было человек десять. Разного возраста. Все с тем же усталым, настороженным взглядом. Ей молча указали на свободный угол, на охапку сена, прикрытую плащом. Её дом.

Она устроилась, положив свой узелок под голову. Разговоров не велось. Кто-то тихо плакал в подушку. Кто-то молился шёпотом. Она лежала, глядя в потолок из брезента, и слушала. Учила имена, улавливала намёки на связи, на обиды, на страх перед «ночными рейдами» и «шептунами».

Её мысли вертелись вокруг одного лица. Вокруг его холодных, оценивающих глаз. Он не поверил её истории. Он оставил её, потому что она полезна. Она стала инструментом в его ящике. И это было именно то, чего она хотела. Быть ближе к центру. Теперь нужно было стать незаменимой. И узнать, почему, глядя на карту Руин, его пальцы сжимались так, будто он хотел проткнуть бумагу.

В паутине своих мыслей Элара не заметила, как сон сморил ее.

Её разбудил не крик, а звук – три коротких, резких свиста, повторённых дважды. В шатре мгновенно началось движение. Без паники, но с лихорадочной быстротой. Все сворачивали свои скудные пожитки, срывали со стен плащи, тушили крошечные светильники.

Элара вскочила, следуя примеру других. За десять минут шатёр был пуст, свёртки упакованы. Она вышла наружу.

Лагерь растворялся. Палатки сворачивались в тюки, ямы от костров закапывались, даже тропинки заметались ветками. Люди строились в колонну по двое, грузя на спины вьюки. Это была отработанная, доведённая до автоматизма процедура бегства.

Лира, уже в седле у головы колонны, увидев её, кивнула на ящик с медикаментами у входа в уже исчезнувший лазарет.

– Твоя ноша, новенькая. Не отставай.

Элара взвалила ящик на плечо. Он был тяжёлым. Физически. И символически. Это была её цена за место в колонне.

Она встала в строй, между хмурой поварихой и девочкой-подростком, связной. Колонна тронулась, бесшумно уходя в предрассветный туман, стелящийся между деревьями.

Элара на ходу обернулась. Сквозь стволы ещё виднелось слабое, далёкое зарево на западе – последние угольки Луминара. Город, бывший домом. Отец. Рен. Айрис. Всё осталось там. Перед ней была лесная тропа, уводящая в чащу, в неизвестность, в самое сердце вражеской сети.

– Привыкай, – прошептала девочка-связная, шагая рядом. – Мы никогда не задерживаемся в одном месте. Добро пожаловать в Сопротивление, новенькая.

Лиана кивнула, глядя перед собой на спины впереди идущих. Я внутри. Я Элара. Я помощница Борка. Я та, кого не бросили в лесу. Теперь главное – не забыть, кто я на самом деле, пока притворяюсь кем-то другим.

В голове колонны, уже в седле, Дариэн на мгновение обернулся. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по растянувшейся цепочке людей, на долю секунды задержался на фигуре девушки с ящиком на плече. В его глазах не было ни тепла, ни доверия. Был лишь расчётливый, неусыпный интерес. Он взял в свой арсенал новое, странное оружие. И теперь наблюдал, не даст ли оно осечки при первом же испытании.

Колонна скрылась в зелёном полумраке леса, оставив после себя лишь примятую траву и тишину, которая вскоре сомкнётся, как вода над местом кораблекрушения.

Конец третьей главы.

Глава 4

Глава 4: Отражения в воде

Часть первая: Шепот у костра

Дни в ЛСВ слились в череду утомительных переходов, коротких привалов и работы в лазарете. Элла – теперь уже прочно Элара для всех – научилась читать ритм лагеря. И всё же чувствовала себя невидимкой, наблюдающей из тени. До той ночи у костра.

Они расположились на редкой поляне, где разрешили развести небольшой, хорошо контролируемый огонь. Мужчины чинили снаряжение в стороне, а женщины собрались ближе к теплу. Элара сидела чуть поодаль, с иглой и грубой нитью в руках, зашивая очередной порванный бинт. Её пальцы двигались автоматически, а слух ловил тихий разговор трёх девушек из обоза.

– Видела сегодня, как он карту разворачивал? – голос Майры, рыжеволосой и веснушчатой, звучал мечтательно. – Движения… такие точные. Каждый жест выверен, будто танец. И сосредоточенность во взгляде… В такие моменты он кажется почти… нездешним.

– Нездешним и недоступным, – с лёгкой усмешкой парировала Талия, темноволосая и практичная. – Он на карты смотрит больше, чем на живых людей. Помнишь, Аннет из пятого отряда месяц пыталась его своим супом покорить? Говорила, что у неё секретный рецепт. А он в ответ только спросил, проверяла ли она его на яд.

Девушки тихо хихикнули, но смех был грустным.

– Это потому что сердце во льду, – вздохнула третья, самая молчаливая. – После того, что случилось… Говорят, оно замёрзло тогда и больше не оттаивало. Только ненависть его и греет.

– А я думаю, оттаяло бы, – возразила Майра с упрямой надеждой в голосе. – Если бы нашлась та, что сумела бы достучаться. Не с помощью супа, а… словом. Таким тихим, верным. Чтобы он услышал не воительницу, а просто человека. Чтобы увидел в нём не только генерала, но и того, кем он был до… всего этого.

В разговор, словно холодный ветерок, вписалась Илва. Она подошла бесшумно, поправляя прядь идеально гладких каштановых волос. Её красота была отточенной и холодной, как лезвие.

– Вы всё мечтаете о сказках, – сказала она, и в её голосе звучала снисходительность опытного солдата к зелёным новобранцам. – Генералу не до этого. Его мир – это стратегия, тактика, выживание. Те, кто находится рядом, ценятся за остроту ума и абсолютную надёжность, а не за вздохи и мечты о невозможном.

Её проницательный взгляд скользнул по фигуре Элары, задержавшись на её руках – умелых, с длинными пальцами, которые так ловко управлялись с иглой. Взгляд был быстрым, оценивающим, как сканер, и так же быстро отведённым. Элара была для неё не конкуренткой, а новым элементом обстановки, который пока не представлял угрозы, но требовал наблюдения.

Элара опустила глаза на бинт. Объект всеобщего восхищения, но недоступный, – пронеслось в её голове. А Илва – хранительница доступа. Она считает себя частью его мира. Его тенью. Это знание было важным. Оно рисовало границы будущего конфликта, который был неизбежен.

Часть вторая: Правда, высказанная кровью

Поздним вечером, когда последнего раненого с переломом ребра уложили на носилки, в палатке Борка воцарилась редкая тишина. Старый хирург сидел на табурете, вытирая инструменты тряпкой, пропитанной едким раствором. Элара мыла пол. Молчание было тяжёлым, но не неловким – оно было молчанием двух людей, уставших от чужих страданий.

Элара решилась. Она поставила ведро и, не глядя на Борка, спросила тихо, с наигранной робостью простой девчонки, запутавшейся в большой войне:

– А почему… все так его ненавидят? Маршала Вейла? Что он такого уж страшного сделал?

Борк замер. Потом швырнул окровавленный бинт в металлическое ведро с глухим стуком.

– Что сделал? – его голос, обычно хриплый и невыразительный, приобрёл металлическую жёсткость. – Мир наш на куски порвал, вот что сделал. Его учёные да алхимики, эти цепные псы порядка, двадцать лет назад ту тьму из самых глубин земли и выпустили. А когда дерьмо ударило в веер, он не спасать бросился. Он – отрезать. Отрезать заражённые земли. А с ними – и всех, кто на них жил. Наш лагерь… – он махнул рукой в сторону шума лагеря, – это не просто повстанцы, девочка. Это семьи. Те, кого его драгуны оставили умирать за «санитарным кордоном». Те, кто помнит, чей приказ сжёг их дома вместе со стариками и детьми, чтобы «очаг заразы потушить».

Элара стояла, не дыша, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она слышала об этих мерах. В Сильверспаре их называли «тяжёлой, но необходимой тактикой сдерживания». Здесь они звучали как приговор её отцу. И ей.

Борк понизил голос до шепота, полного мрачной тайны.

– А наш генерал… У него счёт личный. Его родных в тех «чистках» не стало. Он сам, пацан, в руинах выжил, из-под трупов выкопался. Потому он и… какой есть. Лёд снаружи. А внутри – печь, которая топитcя одной ненавистью. И пока последний Вейл не ответит, она не потухнет.

Элара молча подняла ведро и вышла из палатки. Ночной воздух ударил в лёгкие, холодный и резкий, но она его почти не почувствовала. Внутри всё горело и леденело одновременно. Слова Борка, тяжёлые, как свинцовые пули, застряли в сознании, разрывая его на части.

«Мир наш на куски порвал».

«Его драгуны оставили умирать».

«Сжёг их дома вместе со стариками и детьми».

Она поставила ведро у стены палатки и, шатаясь, отошла на несколько шагов, в тень между повозками. Её руки дрожали. Она подняла голову, ища в темноте хоть что-то знакомое, цепкое. Над редким просветом в кронах чёрным бархатом висело небо, усыпанное чужими, холодными звёздами. Такими же далёкими, каким теперь казался её отец.

Перед глазами встал не Маршал Кайрон Вейл – неприступная статуя порядка. Встал отец. Тот, чьи сильные, тёплые руки подбрасывали смеющуюся девочку в воздух в закрытом саду Сильверспайра. Тот, кто ночами сидел у её кровати, когда ей снились кошмары, и тихо напевал старую солдатскую песню, пока она не засыпала. Тот, чьи глаза, обычно стальные, смягчались, когда он смотрел на её первые, корявые буквы. Он учил её звёздам, называл их «маяками разума в океане хаоса». Он говорил: «Порядок, Элли, – это не цепи. Это мост через бездну. Он спасает жизни».

А сколько жизней сгорело на концах этого моста?

Внутри неё бушевала гражданская война. Дочь, обожжённая чужим горем, кричала от ужаса и стыда. Но та же дочь, помнящая запах его плаща и твёрдые, но бережные объятия, пыталась отчаянно защищаться: Он не мог! Он не чудовище! Он спасал империю! Он спасал… меня?

Но логика, та самая, которой он же её учил, выстраивала безжалостную цепь. Чтобы спасти миллионы в Аргентисе, он принёс в жертву тысячи на границах. Жёсткая арифметика власти. Разумная тактика. Та самая «необходимая тяжесть», о которой говорили в дворцовых коридорах.