Наследие Пламени и Пепла

Эллиана инстинктивно прикрыла ладонью место, где под тканью лежал медальон. Его пульсация на мгновение усилилась, будто в ответ на слова, а затем затихла, подчиняясь.

Они не просто пересекали границу. Они входили в чувствующую плоть другого мира.

Путь от Порога до Луминара занял один день и одну вечность. Лес полностью окружал их. Дорог не было. Было лишь послушное пространство, которое сжималось и растягивалось по воле проводников. Они шли по ковру из мха, который пружинил под ногами, как лучший аргентийский паркет. Гигантские папоротники расступались перед ними с тихим шелестом. Иногда они пересекали ручьи по мостам из переплетённых живых лиан, которые вырастали на их глазах и увядали, едва за ними проходил последний страж.

Свет проникал сквозь полог листьев. Не было ни утра, ни вечера – был один непрерывный, волшебный полдень. Они не чувствовали ни голода, ни усталости.

Эллиане казалось, что они движутся не по земле, а по кровеносной системе какого-то колоссального, спящего существа. Воздух был густым, сладким и тихим. Такой тишиной, которая не давит, а наполняет. За этот день-вечность она почти отвыкла от гулкого эха каменных залов Аргентиса. Её слух стал тоньше, зрение – острее, будто сам лес мягко стирал с её восприятия налёт шума и суеты, оставляя лишь суть.

И когда солнце где-то там, за сотнями локтей листвы, стало клониться к закату, деревья внезапно расступились вперёд.

Они стояли на краю гигантской, естественной амфитеатральной впадины. А внизу, в её чаше, оплетая стволы деревьев-титанов, сверкал тысячами призрачных огней Луминар. Город не стоял на земле. Он рос на ней, был её продолжением. С этого расстояния это выглядело как скопление светящихся гнёзд, висящих в полутьме могучего леса.

– Добро пожаловать в сердце Веридии, – сказал один из стражей, и в его голосе впервые прозвучало нечто вроде гордости. – Дом Герцога. И ваш дом, пока вы здесь.

Путешествие из Аргентиса, длившееся три дня во внешнем мире, завершилось. Но для Эллианы оно было лишь началом чего-то нового и необъяснимого.

Их привели к самому большому дереву в центре – не к дворцу, а к естественному дуплу, расширенному и облагороженному. Внутри пахло тёплым деревом, воском и сушёными травами.

Он ждал их не на троне. Он сидел на корточках у низкого стола, что-то чертя заострённым угольком на куске бересты. Когда они вошли, он поднял голову.

Так вот ты какой, дядя, – промелькнуло у Эллианы.

Рен Вейл был моложе отца лет на пять, но в нём не было и тени той ледяной, отполированной статуарности. Темные, почти чёрные волосы, собранные в небрежный пучок у затылка, выбивались прядями. Одна, совсем седая, резко белела у виска. Лицо – умное, худощавое, с морщинами у глаз не от возраста, а от привычки щуриться, всматриваясь в даль. И глаза… Такие же, как у Кайрона, но где у отца были неподвижные воды глубокого озера, у Рена – быстрые, живые струи горного ручья. Они смеялись, оценивали, вычисляли всё в один миг.

– Ну вот и наша пташка, – сказал он, отбрасывая уголь. Голос был низким, немного хрипловатым, с ленивой, почти насмешливой интонацией. Он поднялся, и Эллиана заметила, что движется он легко, как человек, привыкший к долгим переходам. – Совсем Изарина. Только взгляд… взгляд у тебя Кайронов, детка. Несчастное сочетание. Привет, Кэлен. Айрис. Спасибо, что довезли в целости.

Он подошёл, и его взгляд скользнул по её лицу, одежде, остановился на кулаке, сжимавшем что-то в кармане плаща. В глазах промелькнуло острое любопытство.

– Отдохните, – кивнул он спутникам. – Мы с племянницей погуляем.

Он не повёл её в тронный зал. Он просто вышел на одну из ветвей-балконов, с которой открывался вид на бесконечную, колышущуюся на ветру зелёную пучину леса.

– Брат – дурак, – заявил Рен без предисловий, облокотившись на перила из живых плетей. – Он думает, что построил для тебя самую крепкую клетку в мире. Не понимает, что лучшая клетка – та, которую пленник не замечает. Лес – не клетка. – Он повернулся к ней, и вдруг вся насмешливость слетела с его лица. – Лес – это зеркало, Эллиана. Он покажет тебе, кто ты. И, боюсь, то, что ты увидишь, привлечёт сюда не только добрых духов.

Он помолчал, давая словам улечься.

– Ты не просто племянница. Ты – незаживающая рана нашего прошлого. И запах крови чуют все. Особенно те, кто охотится.

Часть третья: Четыре зимы в листве

Четыре года.

Они стали для Эллианы временем молчаливого перерождения. Она была уже не Эллианой, и ещё не той, кем станет. Она была Лианой – именем, данным Реном, именем цепкого, живучего растения.

Она училась. Но не придворным манерам. Она училась тишине. Сидеть часами, слушая, как говорит лес: треск ветки, крик птицы, шелест ползущей змеи – всё было буквами в огромной книге.

А обучение у Айрис началось не с урока, а с вопроса. Через неделю после их прибытия в Луминар, целительница пришла к ней в покои, держа в руках два деревянных тренировочных кинжала.

– Ты видела, как я держу скальпель, – сказала она без предисловий. – Ты видела, как я сшиваю рану. Каждый шов – это линия. Чистая, точная, предсказуемая. Твое тело – это ткань. Противник – тоже. Только эта ткань сопротивляется. Наша задача – разрезать её с минимальным усилием и максимальным эффектом. Будем учиться шить на живой материи.

И начался танец.

Айрис не учила её «рубить» или «колоть». Она учила её течь. Первые месяцы они занимались только перед зеркалом, отрабатывая шаги, переносы веса, работу корпуса.

– Удар начинается не в руке, – говорила Айрис, заставляя её часами стоять в стойке. – Он начинается в пальцах ног. Оттолкнулся – импульс пошёл в лодыжку, в колено, в бедро, в корпус, в плечо, в локоть, в запястье. И только потом – в клинок. Если прервать цепочку – удар будет мёртвым. Ты должна стать проводником для силы, а не её источником.

Потом появились кинжалы. Настоящие, но с затупленными лезвиями. Айрис заставляла её не атаковать мишени, а обводить их.

– Видишь это яблоко на ветке? Не сбивай его. Проведи лезвием в миллиметре от кожицы. Не задев. Почувствуй границу.

– Эта капля воды на паутине? Раздели её надвое, не порвав нити.

Только когда движения стали инстинктивными, плавными и безошибочными, Айрис начала учить её режущим траекториям.

– Вот сухожилие. Вот артерия. Вот промежуток между рёбрами. Твой клинок должен скользить по ним, как игла по намеченной линии. Не пилить, не рубить. Скользить. Вот смотри.

И Айрис показывала. На восковых манекенах, на тушах оленей, принесённых охотниками. Её движения были пугающе красивы: лёгкий поворот запястья – и клинок входил под точно заданным углом, выходя уже с другой стороны, оставляя идеальный, смертельный разрез.

– Глубина не главное, – говорила она, вытирая клинок. – Главное – точность. Три сантиметра в бедренную артерию убьют быстрее, чем пол-аршина в живот. Два сантиметра в основание черепа – и всё кончено. Ты не должна тратить силы. Ты должна вкладываться. Вкладывать весь импульс тела в остриё. Один раз. И отходить. Как укол пчелы. Ужалила – и в сторону.

Она учила её использовать не силу, а инерцию противника. Подставки, зацепы, отводы.

– Он замахивается? Отлично. Ты не блокируешь. Ты принимаешь его руку на своё лезвие, ведёшь её по нужной траектории и в конце помогаешь ему вонзить его же оружие в его же бок. Это не твой удар. Это его удар. Ты лишь направила.

Постепенно деревянные кинжалы сменились настоящими. Тренировки стали спаррингами. Айрис была неумолима. Она атаковала молча, без предупреждения, за завтраком, во время прогулки, среди ночи. Эллиана училась чувствовать угрозу кожей, реагировать телом раньше, чем мозг успевал осознать опасность.

– Мозг медленный, – говорила Айрис, легко парируя её атаку и отвечая едва заметным тычком в горло, который останавливался в миллиметре от кожи. – Тело быстрое. Доверься телу. Пусть оно помнит. Пусть оно танцует. Твой разум должен быть свободен. Он должен наблюдать, предвидеть, выбирать цель. А тело… тело просто выполняет танец, который уже знает.

И Эллиана училась. Её тело, от природы гибкое, начало запоминать эти смертоносные па. Она уже не думала, куда поставить ногу, как повернуть запястье. Она отпускала контроль. И в эти моменты происходило чудо: её движения обретали ту же пугающую, водяную грацию, что и у Айрис. Она не фехтовала. Она плыла вокруг противника, её клинок становился продолжением её воли, быстрым, безжалостным и невероятно точным.

Однажды, во время особенно жёсткого спарринга, Айрис после серии молниеносных выпадов внезапно остановилась и опустила клинок. Она смотрела на Эллиану, и в её глазах, обычно таких сдержанных, светилось что-то вроде уважения. И тревоги.

– Ты учишься слишком быстро, – сказала она тихо. – Слишком… естественно. Как будто это не навык. Как будто это память. Будь осторожна, девочка. Этот танец… он затягивает. В нём легко забыть, где заканчивается движение и начинается убийство. И ещё легче – забыть, что ты танцуешь не для себя. Ты танцуешь, чтобы выжить. Никогда не путай эти две вещи.

Эллиана кивнула, переводя дыхание. Её руки дрожали от напряжения, но внутри была странная, холодная ясность. Она чувствовала силу, скрытую в этих плавных движениях. Силу, которая не ломала, а развязывала. Развязывала узлы жизни одним точным, выверенным касанием.

И вместе с силой приходило понимание: Айрис учила её не просто защищаться. Она готовила её к чему-то. К кому-то. К встрече, где изящного танца будет недостаточно. Где придётся не просто коснуться, а разрезать. И сделать это первой.

Тело её поменялось. Из тонкого, почти хрупкого, оно стало стройным, гибким, с упругой, жилистой силой в каждой мышце. Не силой кузнеца, а силой тетивы, готовой высвободить стрелу. Её движения стали бесшумными, собранными, лишёнными суеты. Она не ходила – она скользила по ветвям Луминара, как её лесные тёзки-лианы.

Лицо потеряло детскую мягкость. Бледность, плод жизни под каменными сводами, сменилась лёгким, золотистым загаром, который ловило редкое солнце, пробивавшееся сквозь вечный полог. Но главное – была красота. Она не была той спокойной, умиротворяющей красотой, что радует глаз и усыпляет душу. Нет, это была красота неотвратимая. Подобно тому, как затишье перед бурей одновременно манит и настораживает своей грозовой тишиной, так и её лицо, вобравшее в себя строгость черт Вейлов и живую страстность Изары, приковывало взгляд невольным беспокойством. Всё в ней было чуть резче, чуть определённее, чем должно было быть у женщины её лет: чёткий контур губ, твёрдый изгиб бровей, пронзительная ясность взгляда. И эта определённость, эта законченность каждой черты, странным образом не делала её холодной, а, напротив, выдавала в ней ту самую магнитную, почти беспокойную силу духа, что когда-то заставляла сердца биться чаще при одном появлении её матери.

Эта новая грация была прекрасна. И пугающа. Особенно для тех, кто понимал, что скрывается за её плавностью.

Рен не учил её вовсе. Он провоцировал. Подкидывал загадки без ответов: «Почему мох растёт с северной стороны, а этот – с южной?», водил к Зеркалу Истоков – гладкому чёрному обсидиану в глубине пещеры, где она видела лишь смутные тени и слышала шёпот, похожий на шелест страниц. Он смеялся над её «аргентийской» логикой, требующей чётких ответов. «Здесь, детка, вопрос важнее ответа. Ответ – тупик. Вопрос – дорога».

Однажды, поправляя на Эллиане плащ, Айрис вдруг резко одёрнула руку. Её обычно невозмутимое лицо было напряжено.

– Ходи в капюшоне, – сказала она отрывисто. – И не смотри на стражей так прямо. Ты больше не невидимка, девочка. Ты – факел в ночи. Твой свет виден издалека.

Рен заметил перемены иначе. Во время одного из их бессмысленных, на первый взгляд, разговоров он вдруг замолчал и долго смотрел на неё, отложив в сторону чашку с горьким травяным чаем. В его быстрых глазах поугасли все огоньки, осталась лишь глубокая, усталая грусть.

– Боги, – прошептал он. – Ты всё больше на неё похожа. Раньше это угадывалось. Теперь… теперь видно за версту. Кайрон… он даже не представлял, кого растил. Он растил легенду. А легендами не владеют, племянница. Их либо боготворят, либо убивают. И первое, рано или поздно, приводит ко второму.

Но не только тело и навыки менялись вокруг неё. Менялся сам воздух Луминара. Сквозь запах хвои и сырой земли всё чаще пробивался отзвук далёкой, чужой беды.

Пустые.

Это слово почти не произносили вслух, но оно висело в тишине между деревьями. Иногда Рен получал срочные депеши с орлиной почтой. Он читал их с каменным лицом, а потом долго смотрел на карту, где западная граница Аргентиса была отмечена кроваво-красной тенью – Руинами.

– Опять? – как-то спросила Эллиана, застав его за одним из таких писем.

– Опять, – отрывисто кивнул Рен, не глядя на неё. – Шевелятся. Твой отец пишет, что патрули теряют людей. Не в бою. Их… стирают. Находят позже – живых, но с глазами, как у рыбы на льду. Ни памяти, ни речи. Иногда они что-то шепчут. Одно и то же.

Он не стал говорить, что именно они шепчут. Но Эллиана видела, как его взгляд невольно скользнул к ней. Она поняла. «Где дочь?» Этот шепот шёл за ней, как эхо.

От отца письма приходили редко и были предельно скупы. «Граница держится. Будь осторожна. Доверяй только Рену и Айрис.» Но между строк читалось другое: напряжение, которое вот-вот лопнет. Однажды с верденским караваном прибыл старый знакомый Кэлена, разведчик с потухшим взглядом. За чашкой чая он рассказывал Рену такое, что у того похолодели пальцы, сжимающие чашку.

– Они не просто бродят, – бормотал разведчик, озираясь, будто стены из живого дерева могли подслушать. – Они ищут. Координируются. Как будто кто-то… или что-то… указывает им направление. У нас есть информация… – он понизил голос до шёпота, и Эллиана, сидевшая за ширмой, едва разобрала слова, – …что в ЛСВ появился новый отдел. «Вихрь». Их задача – не политика, не партизанщина. Их задача – артефакты эпохи Разлома. И… люди, связанные с ними. Тех, кто выжил тогда или… унаследовал что-то.

Разведчик ушёл, оставив после себя тяжёлое молчание. Рен нашёл Эллиану на её балконе.

– Ты слышала?

– Достаточно, – ответила она, не отрывая взгляда от леса. – «Эпоха Разлома». Что это было на самом деле, дядя? Не версии для учебников. Правда.

Рен прислонился к косяку. На его лицо на мгновение набежала тень, но он быстро взял себя в руки, и в глазах вновь появилась привычная насмешливая мудрость, которая сейчас казалась чуть натянутой.

– Правда проще и прозаичнее, чем любит болтать народ. Глупость, помноженная на высокомерие. Двадцать лет назад лучшие умы Аргентиса – алхимики, маги-теоретики – возомнили, что могут выкроить из самой ткани мира новый источник силы. Чистый, послушный. Они нашли место с истончённой границей между мирами, в предгорьях на юго-западе. Провели ритуал… и порвали не то, что собирались.

Он говорил ровно, как заученный урок, и его взгляд блуждал где-то над её плечом, избегая встречи с её глазами.

– Из разрыва хлынула не энергия, а её антипод. Безмолвие. Оно не разрушает материю. Оно пожирает душу, память, всё, что делает человека человеком. Первыми пали сами экспериментаторы. Затем волна накрыла ближайшие поселения, потом целые области. Люди не умирали. Они становились… пустыми оболочками. Первыми Пустыми.

Эллиана слушала, не шелохнувшись. Она слышала эту историю раньше, в общих чертах. Но сейчас, наблюдая, как пальцы Рена нервно теребят прядь его тёмных волос, как его взгляд ни разу не остановился на ней, она поняла. Он лжёт. Не в деталях, может быть, но в самой сути. Он рассказывает официальную, удобную версию, от которой пахнет казённой бумагой и ладаном, которым окуривают неприятные тайны.

Она не стала перебивать. Не стала требовать правды. Если он лжёт – значит, на то есть причина, которую он не готов или не может ей открыть. Вместо этого она задала два других вопроса, леденящих душу своей прямотой.

– Как получилось, что их так много? Целые области, ты сказал. Разве эта… волна не должна была остановиться?

Рен вздохнул, будто ожидая этого. Напряжение в его плечах немного спало – переключиться на технические детали было явно проще.

– Безмолвие… оно заразно. Не как чума, а как идея. Длительный контакт с Пустым, особенно его «взгляд», его шёпот, вызывает у живых тот же процесс – постепенное опустошение, апатию, потерю воли. Человек слабеет духом, и тогда Безмолвию проще забрать его целиком.

Оно расползалось, как масляное пятно. И остановить его смогли лишь тогда, когда сожгли дотла всё на пути и возвели магические и физические барьеры. То, что теперь зовётся Руинами – это и есть это пятно. И оно, к сожалению, не статично. Оно дышит. И шевелится.

Эллиана кивнула, впитывая информацию. Потом задала второй вопрос, тихий и чёткий:

– Почему они ищут именно меня? Что во мне такого, что заставляет этих… пустых оболочек… шептать моё имя?

Вот здесь взгляд Рена дрогнул и наконец встретился с её взглядом. В его серых, быстрых глазах плескалась настоящая буря: боль, страх, бессилие и та самая непробиваемая, железная решимость, что была и у её отца.

– Потому что ты не просто моя племянница, Эллиана, – сказал он, и его голос потерял всю напускную лёгкость, став грубым и искренним. – Ты дочь самого могущественного человека на континенте. Ты символ того порядка, который они, быть может, ненавидят на каком-то глубинном, остаточном уровне. Ты – яркая, живая душа. А они голодны до жизни. Как мотыльки на огонь. Твой свет виден издалека. Им, и… другим.

Он снова отвел глаза, закончив на полуправде. Но в его словах «быть может», «на каком-то уровне» сквозила неуверенность даже в этой простой логике. Эллиана поняла главное: он не знает точного ответа. Или знает, но этот ответ слишком ужасен, чтобы его озвучить.

– Я поняла, – тихо сказала она, давая ему отступление. – Спасибо, дядя.

Рен кивнул, с облегчением выдыхая. Он потрепал её по плечу – жест неуклюжий, но полный неподдельной нежности.

– Не выдумывай лишнего. Концентрируйся на том, что можешь контролировать. На своём танце.

Когда он ушёл, Эллиана осталась одна с гулом невысказанных вопросов. История с алхимиками была фасадом. За ним скрывалась настоящая причина Разлома, куда более личная и страшная. И она, её рождение, её существование были с этой причиной как-то связаны. Медальон на её груди отозвался тупой, холодной пульсацией, будто подтверждая её догадки.

С тех пор лесные тени стали казаться Эллиане не просто глубокими, а хранящими секрет. Тишина между деревьями была теперь не настороженной, а знающей. Каждый шёпот ветра мог быть обрывком той самой правды, которую от неё скрывали. И за этим шёпотом стояла не просто безликая угроза «Безмолвия», а чья-то конкретная, старая вина, чьё-то падение, породившее кошмар. И этот кошмар теперь знал её имя.

По ночам, особенно в полнолуние, она доставала медальон. В свете луны, пробивавшейся сквозь листву, трещина в нём светилась ярче. Однажды она опустила его в воды «зеркального» ручья – того самого, где вода была столь чиста, что отражала небо, даже скрытое листьями.

Отражение в воде исказилось. Она увидела не своё лицо. Она увидела обрывки: падающие звёзды, похожие на осколки хрусталя. Пламя, поглощающее что-то высокое и ажурное, похожее на башню. И силуэт. Высокий, в доспехах, заносящий огромный меч… Медальон в её руке вспыхнул так ярко, что вода вокруг зашипела, и отражение разбилось. В ту ночь она не могла уснуть, чувствуя холодную пульсацию артефакта у груди, будто второе, каменное сердце.

Часть четвёртая: Шепот огня

Атака пришла не с той стороны, откуда ждали.

Не с границ, а из глубины леса.

Сигналом тревоги был не колокол, а скорбный, протяжный звук рога из лосиного рога. Он пронёсся по Луминару, и лес, казалось, вздрогнул всем телом.

Эллиана выскочила на балкон своей комнаты-гнезда. То, что она увидела, не укладывалось в голову.

По главной «улице» – широкой, мощеной уплотнённым мхом ветви – с двух сторон, из тайных туннелей в огромных стволах, высыпали люди. В хаотичной, но эффективной мешанине кожаных доспехов и тёмных плащей. ЛСВ. Они шли целенаправленно, отрядами, явно зная план города. В их руках – не только оружие, но и свитки, карты.

Бой был коротким и жестоким. Молчаливые стражи Веридии сражались отчаянно, используя знание местности, но их было меньше. Эллиана видела, как знакомый ей старый страж с лицом в шрамах падал, сражённый ударом алебарды в спину. Слышала крики, но не крики боли, а чёткие, отрывистые команды нападавших:

– Южный сектор! Проверить!

– Ищите девушку! Вейл! Она должна быть здесь!

Её сердце упало. Они знают имя. Они знают, кого ищут.

Дверь в её покои распахнулась. В проёме стоял Рен. На его щеке краснела ссадина, дорогой плащ из волчьего меха был порван у плеча. В руке он сжимал не меч, а странный, изогнутый кинжал из чёрного, отполированного дерева с лезвием из обсидиана. В его обычно живых глазах не было паники – был холодный, стремительный расчёт и глубокая, всепоглощающая усталость.

– Они знают проходы, о которых не должны были знать, – сказал он без предисловий. Голос был ровным, но каждый звук давался ему усилием. – У них есть карты старше этого дерева. Это не разведка. Это охота. И ведут её не слепые псы.

Он шагнул вперёд, схватил её за плечи. Его пальцы впились в её кожу.

– Лиана. Детка. Твой отец велел мне хранить тебя. Но он не велел хоронить заживо. Есть место. Монастырь Плачущих Камней, глубоко в горах на севере. Там нет дорог. Только тропы, известные единицам. Там ты будешь в безопасности.

Она смотрела на его испачканное сажей и кровью лицо, на отсветы далёкого пожара в его глазах. Впервые за четыре года она назвала его так, как он просил в минуты редкой, почти отеческой нежности.

– Дядя… Они найдут. Потому что ищут не место. Они ищут меня. Вы оба – и ты, и отец – пытаетесь спрятать пламя в шкафу. Рано или поздно шкаф сгорит. И пламя сожжёт всё вокруг.

Рен замер. В его глазах что-то дрогнуло – признание, отчаяние, гордость. Он медленно кивнул.

– У тебя есть час. Айрис соберёт твои вещи. Не выходи из комнаты.

Он развернулся и исчез в коридоре, растворяясь в густеющем дыму.

Часть пятая: Отражение и тень

У неё не было часа. У неё было решение.

Она не стала собирать вещи. Она подошла к своему зеркалу – овальному куску полированного обсидиана, вправленному в корягу. И смотрела. Не на черты лица, а на женщину, которая смотрела на неё в ответ.

Женщину с глазами, в которых горел не страх, а яростная, холодная решимость. Женщину с лицом, которое нельзя было не запомнить – прекрасным, как лезвие, и таким же опасным.

Красота – это не украшение, – думала она, глядя на своё отражение. Это оружие, которое ты не выбирала. Или ключ… Ключ ко всем дверям, которые тебе запрещено открывать. Что ж. Если я ключ, то пора открыть свою собственную дверь.

Она действовала быстро, почти машинально. Достала из сундука простую, грубую одежду служанки – серые штаны, поношенную рубаху, потёртый жилет. Скинула платье из тонкой верденской шерсти. Надела чужой наряд. Он пах лесом, дымом и чужим потом.

Затем подошла к столу, взяла ножницы – острые, с ручками из оленьего рога, подарок Айрис на восемнадцатилетие. Подошла к зеркалу, собрала в руку свои густые, тёмные, отливающие синевой волосы – ту самую роскошную гриву, которой когда-то любовался отец, заплетая в неё жемчуг. Вздохнула. И резко, отрезала толстую прядь. Затем ещё, и ещё. Пока волосы не остались ей по плечи, беспорядочными, живыми прядями. Теперь их легко будет прятать под капюшоном, заплетать в простую косу, пачкать сажей.

Она достала из тайника портрет матери и медальон. Подвесила их на одну цепь – тонкую, серебряную, неброскую. Спрятала под рубахой. Холод металла коснулся кожи.

Написала две записки. На клочке бересты для Рена: «Дядя, прости. Я не хочу быть тем факелом, от которого сгорит твой лес. Спасибо за всё. Не ищи. – Л.»

На чистом листе бумаги с гербом Аргентиса (последний из привезённых) она ничего не писала. Она достала медальон, прижала его трещиной к бумаге и подержала несколько секунд. На белой поверхности проступил слабый, синеватый отпечаток – узор трещины, похожий на молнию или карту разлома. Отец поймёт.