
Полная версия:
Тень для трёх императоров 2
Элиан смотрел с такой болью, что мне захотелось ударить его за то, что она вообще имеет право существовать.
Я запомнила.
Прокляла себя за это.
И обратилась.
Звериная форма вырвалась резко, больно: белый свет шерсти, хруст перестраивающегося тела, рывок позвоночника, когти по камню. Мир стал ниже и ярче звуками, всё ударило по инстинктам.
Риаш рванулся вперёд с криком:
— Ариэль!
Но я уже прыгнула.
Через берег.
Через низкую стену.
Мимо дерева с ветвями, касающимися воды.
Камень мелькал под лапами. Сад превращался в линии фонарей, мостов, бамбука и чёрных крыш. Сзади раздался змеиный рёв — может, Риаш, — но я не оборачивалась.
Нельзя.
Нокса бежала рядом, мощная, быстрая, доверяя каждому рывку.
Охрана у галереи попыталась шагнуть навстречу, но я пронеслась мимо так быстро, что один из воинов едва удержался на ногах.
— Ваше Величество?!
Не останавливаться.
Во дворец Императрицы.
В мою клетку.
В мою крепость.
В единственное место здесь, где власть принадлежит мне.
Я ворвалась через боковые ворота уже на грани обратного перехода. Слуги в коридоре вскрикнули и попадали в поклоны, кто-то уронил поднос, Нокса зарычала на стражу.
Я вернулась в гуманоидную форму у входа в главный внутренний двор — резко, неровно. Шпильки сбились, чёрно-белая лента висела криво, колокольчики звенели безумно. Я стояла босая на холодном камне и дышала так, будто бежала от смерти.
Нет.
Хуже.
От прошлого, которое оказалось живым.
Лирена выбежала первой.
За ней Найра и Эйла.
Лицо Лирены побледнело, но она не задала ни одного лишнего вопроса.
— Ваше Величество.
— Закрыть ворота дворца Императрицы. Я не принимаю никого. Особенно императоров.
Стражник шагнул вперёд.
— Ваше Величество?
Я повернула голову.
Уши прижаты.
Тьма ползёт по пальцам.
— Закрыть. Ворота. Дворца. Императрицы.
— Да, Ваше Величество.
— Вы слышали приказ Императрицы, — добавила Лирена ледяным голосом. — Закрыть ворота. Внешний периметр — на полный запрет допуска. Без личного разрешения Её Величества никто не входит.
— Но если Их Величества…
Лирена повернула голову.
— Вы хотите, чтобы я повторила приказ Императрицы медленнее?
Стражник склонился.
— Нет, старшая служанка.
Дворец пришёл в движение.
Стража бросилась к воротам, загудели защитные механизмы, каменные створы начали закрываться, тонкие пурпурные линии защиты вспыхнули вдоль галерей.
Это был не просто побег.
Не истерика.
Не женская обида, которую завтра можно будет обернуть шелестящим протоколом.
Я закрывала внутренний дворец перед императорами Са’Рет.
Использовала их же закон, их же печать, их же дарованную мне власть против них.
Пусть весь дворец слышит.
Пусть знает.
Императрица не принимает Змеиный Трон.
Найра смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Эйла уже оценивала коридоры, слуг, окна, возможные слухи и следы на моей одежде. Нокса встала передо мной и рычала на всех сразу.
— Ваше Величество, — Лирена подошла ближе, — вы ранены?
Я смотрела на неё и не могла ответить.
Ранена — да.
Но не так, как она могла подумать.
— Никого ко мне не впускать. — Голос был сорван, но приказ прозвучал. — Лирена.
Она замолчала и увидела — не знаю, что именно было в моём лице, но достаточно.
— Как прикажете, — сказала она тихо.
Я пошла в свои покои.
Слуги расступались, падали в поклоны, исчезали в стороны. Я не видела их лиц, только слышала слишком много сердец, когда внутри всё снова рвалось.
Двери спальни открылись.
Нокса попыталась войти за мной, но я остановилась и посмотрела на неё.
Она тихо заскулила.
И это почти сломало меня окончательно.
— Останься снаружи. Не сейчас.
Она упёрлась лапами.
Нет.
— Пожалуйста.
Нокса замерла.
Поняла.
Не согласилась, но поняла.
Лирена стояла за её спиной.
— Я останусь у двери, Ваше Величество.
Я кивнула и закрыла дверь.
Потом подняла руку, и тьма сорвалась с пальцев, ударила по створкам, поползла по косякам, сплелась в плотную печать.
Один слой.
Второй.
Третий.
Чтобы никто не вошёл.
Я стояла посреди спальни несколько секунд.
Потом ноги подкосились.
Я упала на пол, ударилась коленями о камень, руками о ковёр, и боль в теле оказалась такой маленькой, что я почти рассмеялась.
А потом закричала.
Криком, который семь лет жил под кожей и наконец нашёл дверь.
Я кричала в собственную грудь, где снова рвалось всё, что я так долго сшивала.
Риас жив.
Шарис жив.
Лиан жив.
Вайрес.
Риаш.
Элиан.
Императоры Са’Рет.
Мои мужья.
Моя истинная связь.
Моё прошлое.
Моя новая клетка.
Всё одно.
Я смеялась сквозь вой и задыхалась от слёз. Пальцы скребли ковёр, будто можно было разорвать ткань и провалиться ниже.
— Ненавижу, — выдохнула я.
Не знаю кому.
Им.
Себе.
Судьбе.
Связи.
Той девочке из Вар’Кела, которая слишком сильно поверила в три пары рук.
— Ненавижу…
Тьма в комнате дрожала, печати на дверях пульсировали.
Где-то снаружи Нокса выла тихо и протяжно, и этот звук добил меня окончательно.
Я свернулась на полу, прижимая руки к груди. Белые волосы рассыпались вокруг лица. Уши прижались так сильно, что болели. Хвост обвился вокруг ног мёртвой петлёй.
Колокольчики на ленте звякнули последний раз.
И я ломалась.
Не как Императрица.
Не как капитан.
Как та, кто семь лет носила в себе скорбь, злость и любовь.
И вдруг узнала, что всё это время оплакивала живых.
Глава 10
Элиан
Траурный ритуал завершился после заката.
В закрытом зале памяти не было ни придворных, ни слуг. Только мы трое, тёмная вода в длинной каменной чаше, белые ленты с именами погибших Вар’Кела и три чаши горького вина.
Я смотрел, как последняя белая лента медленно тонет в чёрной воде.
Ткань намокала не сразу. Сначала держалась на поверхности, дрожала от лёгкого движения воздуха, ловила слабый свет ламп, потом край уходил вниз, и имя, написанное серебряными чернилами, расплывалось. Вода принимала его без всплеска.
Слишком тихо.
Смерть редко бывает такой тихой.
Я до сих пор помнил, как она звучала тогда: взрывы, металл, крики, рёв вайрханов, треск горящих деревьев, хрип Риаша, пытавшегося подняться, хотя из его бока текла кровь, голос Вайреса — ледяной и ломкий, когда он орал Саэрису разворачивать корабль, — и пустота там, где должна была быть Лиэль.
Мой внутренний змей лежал во мне тяжёлыми кольцами.
Сегодня он не шипел. Не метался. Не искал, кого укусить.
Просто смотрел в ту же чёрную воду, что и я.
И молчал так глубоко, что это молчание становилось болью.
Саархи плохо переживают беспомощность. Мы созданы не для неё. Мы кусаем, давим, душим, захватываем, превращаем угрозу в труп, а труп — в предупреждение.
Но беспомощность пахнет иначе.
Гнилью внутри.
Тем ядом, который не находит выхода.
Семь лет назад нас вырвали из боя, из пасти войны, и увезли туда, где наша мать уже умерла от чужого яда, а императорский дворец захлёбывался переворотом. Нас заставили выбрать Са’Рет, но итог от этого не стал мягче: Лиэль осталась там, и связь, которую она сама сплела вокруг нас с такой страшной, нежной, безрассудной силой, спасла наши жизни.
И оборвалась.
Я поднёс чашу к губам. Вино было терпким, горьким, с пряным послевкусием. Я позволил этому жжению стать единственной честной частью ритуала.
Риаш стоял справа. Неподвижный только снаружи. Его внутренний змей метался под кожей, и воздух рядом с ним становился тяжёлым от сдержанной ярости.
Вайрес — слева. Слишком холодный. Слишком тихий.
Когда Вайрес становился тихим, весь дворец инстинктивно дышал осторожнее.
— Последняя, — сказал он.
Мы взяли ленту без имени.
Её всегда оставляли для тех, кого не нашли. Для тех, о ком официальные списки молчали, а память — нет.
Каждый раз я думал о ней.
О Лиэль Лен.
Имени, которого не существовало.
Девушке, которую мы искали два года и не нашли.
Нашей истинной, которую мы отпустили во имя её свободы, а потом потеряли так, что даже мёртвых иногда находят легче.
Я опустил ленту в воду.
Риаш резко отвернулся.
Вайрес закрыл глаза.
А я улыбнулся.
Не потому что было смешно.
Потому что иначе пришлось бы показать зубы миру, который всё ещё имел наглость существовать.
Мы вышли из зала памяти молча.
Дворец пах иначе: жизнью, вечерним дождём, тёплыми камнями, благовониями и страхом, который после вчерашнего прибытия новой Императрицы всё ещё не выветрился из коридоров.
Я не хотел думать о ней.
Хотел не думать вообще.
Риаш первым нарушил тишину:
— Я не пойду в кабинет.
— Я не звал, — ответил Вайрес.
— Ты подумал.
— Ты слишком громко ненавидишь стены.
Риаш оскалился.
— Сегодня я ненавижу всё.
— Это уже ближе к обычному состоянию, — сказал я.
Он бросил на меня тёмно-бордовый взгляд, голодный до драки.
— Хочешь проверить?
— В годовщину? Нет. Я сегодня слишком красив для сломанного носа.
— Самодовольная змея.
— Ты произносишь это как оскорбление, хотя в нашей семье это почти ласка.
Вайрес тихо выдохнул.
Не смех.
Но что-то рядом.
— Пройдёмся, — сказал он.
Мы вышли через южную галерею в императорский сад, где ночь уже легла на крыши, фонари горели мягким золотом, а вода между каменными берегами казалась почти чёрной.
Я вдыхал медленно, пытаясь отделить сегодняшний вечер от той планеты. Не получалось. Мокрая земля всё равно напоминала кровь, а дальний металлический звук — оружие.
Боль умеет выбирать собственные смыслы.
У поворота бамбуковой галереи стояли стражники дворца Императрицы — слишком прямо для обычного поста. Оба поклонились сразу.
— Почему здесь пост? — спросил Вайрес.
— Приказ дворца Императрицы, Ваше Величество. Её Величество пожелала уединиться у озера. Охране приказано держаться на расстоянии.
Риаш резко повернул голову в сторону сада.
Я тоже услышал.
Музыку.
Тихую, лёгкую, не саархскую, с тонким ритмом, в котором было что-то знакомое и невозможное. Не по мелодии — по дыханию между ударами. По тому, как она оставляла пространство для шагов.
Для танца.
Мы пошли быстро.
Без шума.
Музыка становилась отчётливее. К ней добавился звук колокольчиков — тонкий, серебряный, дрожащий в воздухе между нотами, — и шаги. Лёгкие, быстрые, точные.
Я замер у края галереи первым.
Потом вышел на открытое место.
И мир прекратился.
У озера, под деревом с длинными ветвями, касающимися воды, танцевала женщина в белом.
Белоснежная ткань разворачивалась вокруг неё мягкими кругами. Чёрная и пурпурная вышивка вспыхивала в золотом свете фонарей. Белые волосы летели за спиной, белые уши ловили музыку, белый хвост продолжал линию поворота.
Её запах не был прежним.
Семь лет боли, Визарь, тьма, война, белая шерсть, чужой дворец, вино, траурные ткани легли поверх, изломали и закрыли его. Но под всем этим осталась та нота, которую мой змей когда-то запомнил как начало и конец всего.
Я видел, как она держит запястья.
Как поворачивает голову на долю удара раньше, чем меняется ритм.
Как тело помнит боевую подготовку даже в мягком жесте.
Как в каждом повороте живёт тот самый упрямый вызов, от которого семь лет назад мне хотелось улыбаться и убивать любого, кто посмотрит на неё слишком долго.
Имя сорвалось раньше мысли:
— Лиэль.
Она остановилась.
Чёрная виррена у пледа поднялась с рыком, а женщина повернулась и посмотрела на нас.
Голубые глаза расширились.
Стали из холодных — тёплыми.
Она улыбнулась так, будто увидела не нас, а память.
Больную.
Любимую.
Невозможную.
— Вы поздно, — прошептала она.
Риаш издал звук, будто клинок вошёл под рёбра.
И сорвался.
Он схватил её в объятия, прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы, а воздух вокруг него стал горячим, кровавым, почти безумным.
— Лиэль, — выдохнул он. — Бездна… Лиэль.
Виррена рванулась, но женщина сказала:
— Нокса, нет.
Я сделал шаг ближе и коснулся её руки.
Кожа была тёплой.
Настоящей.
Мой внутренний змей развернулся так резко, что я едва не потерял дыхание.
Истинная.
Наша.
Мы искали Лиэль Лен, а она стояла перед нами как Ариэль Саэ’Вар — Императрица, жена, истинная.
Вайрес положил ладонь на её затылок поверх белых волос.
Осторожно.
Почти благоговейно.
— Лиэль.
Она закрыла глаза на один миг.
И в этот миг я почти поверил, что мир можно склеить.
Почти.
Потом Вайрес увидел кольцо.
— Кольцо, — хрипло сказал он. — Ты носишь кольцо Императрицы.
И всё разрушилось.
Она открыла глаза, посмотрела на наши одежды, на императорские знаки, на тяжёлые пояса, на печати Саэ’Вар. Я увидел момент, когда она поняла целиком — не догадалась, а поняла, что императоры Са’Рет, её мужья по договору, те самые закрытые тираны, в чей гарем она вошла вчера, это мы.
Её лицо побледнело так, что белые волосы уже не казались самым светлым в ней.
Она отшатнулась от Риаша, ударила его по рукам.
— Нет.
Виррена встала между нами, рыча так низко, что вода у берега дрогнула.
— Лиэль, — сказал я.
И понял ошибку за миг до её слов.
— Не называй меня так.
Это был не крик.
Запрет.
И имя, которое мы хранили семь лет как святыню, оказалось ножом в её коже.
Для нас Лиэль была чудом, памятью, нашим потерянным дыханием.
Для неё — именем девушки, которую мы оставили умирать.
— Ариэль, — произнёс Вайрес.
Её настоящее имя сломало окончательно.
— Нет!
Тьма ударила стеной.
Встала между нами чёрным полукругом — густая, живая, полная такой боли, что мой змей отступил не от страха. От понимания: эта тьма принадлежит ей, и трогать её сейчас значит снова рвать.
Риаш рванулся вперёд.
Вайрес остановил его рукой.
— Не ломать.
— Она за этой дрянью!
— Она за стеной, которую поставила против нас, — сказал Вайрес тихо и страшно. — Не доказывай ей, что она была права.
Риаш замер, дрожа всем телом.
За стеной тьмы она смеялась сквозь слёзы.
Смех ломался, падал, превращался в слова о годах, о том, что она думала, что мы погибли, потом думала, что живы, потом снова хоронила, потому что связь… связь…
— Я умереть должна была, — прошептала она. — Когда связь разорвалась, я должна была умереть. Мама держала меня трое суток, меня ввели в кому, я проснулась белой и думала: почему я жива, если вас нет?
Я всегда умел делать боль красивой.
Заворачивать её в улыбку, в точную фразу, в жест, после которого собеседник думает не о ране, а о форме клинка.
Сегодня форма не спасала.
Клинок был наш.
Рана — её.
— Где все эти годы были вы?! — Тьма вспыхнула, фонари качнулись, вода вздыбилась у берега.
— Мы искали, — сказал Вайрес.
Она засмеялась снова.
— Искали? Как красиво. Как удобно. А когда я лежала в коме? Когда команда вытаскивала меня по кускам? Когда я училась жить с пустотой в груди?
— В Са’Рет, — сказал я тихо. — Мать отравили, начался переворот, мы были ранены. Связь спасла нас и разорвалась. Мы не знали, что это сделает с тобой.
— Не знали.
Два слова.
И объяснение умерло.
— А потом? Потом вы стали императорами, построили гарем, завели наложниц, спали с ними. Регулировали посещения так аккуратно, что я сегодня чуть рассмеялась над вашим журналом. Очень дипломатично, очень разумно, очень по-императорски.
Риаш издал рычание боли:
— Не смей думать, что они что-то значили.
Тьма стала холоднее.
— Правда? А что они значили? Баланс? Семьи? Политика? Удобные тела, чтобы великие дома не взбесились? Какое красивое объяснение. Почти не мерзко.
Вайрес попытался сказать:
— Гарем был политическим…
— Не надо, — резко перебил я его.
Он повернул ко мне голову.
Я смотрел не на брата.
На чёрную стену.
— Она сейчас не услышит разницу между политикой и предательством. И, возможно, имеет право не слышать.
Риаш шумно втянул воздух, будто собирался ударить уже меня. Не ударил.
Из-за тьмы донёсся её сорванный голос:
— А я теперь кто? Не такой же политический инструмент?
— Нет, — сказал Вайрес.
Слишком быстро.
Слишком поздно.
— Ты — наша истинная.
Слово наконец прозвучало.
То самое.
То, которое должно было стать защитой.
Домом.
Выбором.
Теперь оно ударило как клеймо.
Я почувствовал это ещё до того, как она прошептала:
— Не надо.
Вайрес побледнел.
Риаш перестал дышать.
А я впервые за долгие годы не нашёл ни одной фразы, способной смягчить случившееся.
— Ариэль…
— Не надо!
Стена взметнулась выше, и я почувствовал, как её дар бьёт не силой, а болью.
Потом тьма исчезла на миг.
Мы увидели её лицо — белое, мокрое от слёз, прекрасное и разбитое.
А потом её тело выгнулось в обороте.
Белоснежный зверь вырвался на камень, полетел между фонарями, перескакивая каменные бортики, а чёрная виррена метнулась рядом.
— Ариэль! — рванулся Риаш.
Мы бросились следом.
Но дворец Императрицы встретил нас закрытыми воротами и стражей.
Каменные створы опускались с тяжёлым глухим звуком. Защитные линии вспыхивали вдоль галерей, одна за другой, пурпурные, холодные, безупречно законные.
Дворец слышал.
Дворец видел.
Императрица Са’Рет закрывала внутренний дворец перед Змеиным Троном.
Это был удар не только по нам.
По власти.
По протоколу.
По самому представлению Са’Рет о том, кто имеет право войти куда угодно.
И мы не могли ответить властью.
Не сейчас.
Одно наше приказное слово — и она получит доказательство: мы снова ломаем её границы, называя это необходимостью.
— Открыть, — рявкнул Риаш.
Старший стражник побледнел так, что его золотистая кожа стала серой.
— Приказ Её Величества. Никого. Особенно императоров.
Риаш сделал шаг.
Вайрес встал перед ним.
— Риаш.
— Она там!
— Знаю.
— Уйди.
— Нет.
Напряжение между ними стало таким плотным, что стражники застыли, как перед боем двух древних хищников.
И тогда вышла Лирена.
Бледная.
Прямая.
С глазами женщины, которая уже решила, что сегодня может умереть за приказ.
— Её Величество запретила вход.
Риаш повернул к ней голову, и я впервые за вечер действительно испугался — не за него.
За Лирену.
Но она не отступила.
— Она жива? — спросил Вайрес.
— Да.
— Ранена?
Лирена выдержала паузу.
— Не телом.
От этих двух слов стало хуже, чем от крови.
Риаш закрыл глаза. На миг. Потом снова сделал шаг к воротам.
Лирена продолжила:
— Я позволю вам пройти до внешнего коридора личных покоев. Не дальше. Не по вашему праву. По моей ответственности перед её состоянием. Если вы попробуете пересечь дверь, я подниму весь внутренний дворец.
Риаш тихо рассмеялся.
Плохо.
Очень плохо.
— На нас?
— На вас, Ваше Величество.
— Принято, — сказал Вайрес раньше, чем брат успел ответить.
И мы прошли.
В коридоре у личных покоев нас встретили запах тьмы и тихий, рваный вой, доносившийся из-за двери.
Нокса лежала поперёк прохода. Поднялась с рыком, но Лирена чуть качнула головой, и виррена осталась на месте. Не подчинилась — позволила. Разница была заметной.
Мы остановились у противоположной стены.
Риаш смотрел на дверь так, будто мог прожечь её одним взглядом.
Вайрес стоял неподвижно. Руки опущены, лицо холодное, но я видел, как пальцы на правой руке едва заметно сгибаются и разгибаются. Его контроль держался на голой воле. Любое движение могло стать приказом. Любой приказ — катастрофой.
Я сел первым.
Просто сполз по камню, потому что ноги внезапно оказались ненадёжными.
Риаш опустился напротив двери позже. Не сел — рухнул на корточки, как зверь, которого держит невидимая цепь.
Вайрес остался стоять ещё долго.
Потом тоже опустился.
Не рядом с нами.
Чуть дальше.
Как будто даже место у этой двери нужно заслужить.
И мы слушали, как наша истинная ломается.
Прошёл час.
Потом ещё один.
Нокса иногда скулила, и от этого было хуже, чем от рычания.
Риаш пытался встать дважды. Вайрес останавливал его одним взглядом. На третий раз брат зашипел:
— Она там одна.
— Она выбрала быть одной.
— Ей больно!
— Из-за нас, — сказал я. — Мы уже сделали.
Он не ответил.
Потому что за дверью снова сорвался крик.
Не длинный.
Не красивый.
Крик существа, которому поздно объяснили, что могила, у которой оно стояло семь лет, была пуста.
Я думал о том, как она танцевала.
Для нас.
Но не для живых.
Для мёртвых.
Для троих призраков из Вар’Кела, которых она оплакивала семь лет.
А мы явились не как чудо.
Как доказательство, что вся её боль была построена на нашем молчании, нашей трусости и наших правильных решениях.
Я мог сколько угодно называть это защитой.
Стратегией.
Свободой.
Любовью без клетки.
В самом тёмном месте внутри правда была проще: мы боялись выбрать её, боялись потерять — и потеряли так, что она стала воплощением нашей вины.
Когда в коридоре появился Саэрис, я узнал его шаги до того, как увидел.
Он шёл быстро, но без суеты, и на его лице не было удивления.
Только понимание.
Слишком полное.
Он уже знал.
— Ваши Величества.
Риаш поднял голову.
— Ты знал?
— Недостаточно рано, чтобы предотвратить это.
— Но знал.
— Я узнал часть правды после того, как она спасла мне жизнь, — сказал Саэрис. — Остальное мне передали сейчас.
Риаш поднялся.
— Кто?
Саэрис не отступил.
— Те, кто имеет право хранить её прошлое.
Он протянул Вайресу голографический планшет.
Вайрес взял.
— Откуда?
— С закрытого канала «Нок’Тейры». Через личную метку Лиары Вен.
Риаш резко усмехнулся.
— Команда угрожает императорам Са’Рет?
Саэрис посмотрел на него спокойно.
— Нет, Ваше Величество. Они предупреждают тех, кто уже однажды ошибся.
Риаш сделал шаг к нему.
Вайрес сказал:
— Риаш.
Одно слово.
Брат остановился.
Над планшетом вспыхнула голографическая печать — знак «Нок’Тейры», затем личная метка Лиары Вен. Ниже появилась короткая строка:
«Им показать. Только один раз. Пусть поймут, что сломали. Если используют против неё — мы придём».
— Смело, — тихо сказал я.
— Верно, — ответил Саэрис. — Поэтому я принёс это сразу.
Файлы не открылись целиком.
Сначала система потребовала подтверждение трёх императорских печатей и чужой ключ, встроенный в сообщение. Потом вспыхнуло предупреждение:
«Доступ ограничен. Материалы обрезаны. Личные фрагменты закрыты. Вы увидите только то, что обязаны понять».
Лиара Вен писала как капитанская помощница.
Лурин, вероятно, стоял за её плечом и требовал добавить что-нибудь медицински угрожающее.
Первым открылся короткий архивный кадр.
Вар’Кел.
Учебный ангар.
Лиэль — чёрноволосая, живая, с чёрными ушами и белыми кисточками, в форме Академии, стояла на крыле учебного корабля и спорила с Каэлем, который снизу размахивал инструментом. Лиара смеялась, кто-то из команды кричал, что капитан опять нарушает технику безопасности, а Лиэль повернулась к камере и показала неприличный жест.
Риаш издал звук, похожий на смех.
Почти.
Потом кадр сменился.
Тот же ангар после боя.
Металл покорёженный, огонь по краям, дым, тревожный свет. Камера дрожала. Кто-то бежал. Кто-то кричал её имя — не Лиэль, а «капитан». Потом кадр оборвался так резко, будто запись кто-то вырезал ножом.
Следующим был зал награждения.
Большой зал Вар’Кела. Ряды курсантов. Преподаватели. Белый свет. Лиэль — уже не смеющаяся — стояла среди своей команды. Чёрные волосы заплетены, уши насторожены, хвост неподвижен. На её форме были следы свежего ремонта.
Она вдруг замерла.
Как будто кто-то невидимый ударил её в грудь.
Чаша в руке выпала.
Звук разбившегося стекла в записи был слишком громким.
Лиэль схватилась за грудь, сделала шаг, другой, будто пыталась удержаться на ногах, и рухнула на колени.

