
Полная версия:
Тень для трёх императоров 2

Amaury Shadow
Тень для трёх императоров 2
Предупреждение от автора
Дорогие читатели!
Перед тем как открыть эту книгу, я очень рекомендую сначала прочитать «Искру для стаи» — историю Мириэль, с которой начинается цикл «Межзвёздные узы», а затем первую часть «Тень для трёх императоров».
Можно, конечно, сразу нырнуть сюда.
Но тогда не удивляйтесь, если где-то на третьей главе вы будете сидеть с лицом: «Кто все эти опасные мужчины, почему их трое, почему героиня уже устала от дворцовых интриг, и кто разрешил автору так издеваться над сердцем читателя?»
Я предупреждала.
В этой книге вас ждут:
— обратный гарем;
— истинная связь;
— три императора;
— сильная героиня;
— дворцовые интриги;
— любовь после разрыва;
— беременность;
— опасные мужчины;
— найденная семья;
— реформы и женская сила;
— 18+;
— эмоционально, страстно, больно и нежно.
Здесь будет много чувств, много сложных решений, много любви, которая не всегда приходит мягко, и много мужчин, которым очень хочется всё контролировать, но рядом с правильной женщиной это, как правило, заканчивается плохо для их самоуверенности.
Добро пожаловать в Са’Рет.
Здесь змеи любят глубоко, дворцы кусаются больно, а сильная женщина способна изменить целую систему.
Приятного чтения!
Глава 1
Вайрес
Семь лет власти отравляют сильнее самого крепкого яда саарха — медленно, глубоко, без вкуса в первые дни.
Сначала кажется, что ты просто берёшь в руки то, что принадлежит тебе по крови, силе, праву и необходимости. Сжимаешь власть, потому что иначе её сожмёт кто-то другой — слабее, жаднее, опаснее для твоего дома. Отдаёшь первый приказ на казнь, и воздух вокруг пахнет железом, страхом и мокрым камнем подземных залов. Потом второй. Третий. Сотый.
И однажды понимаешь: яд уже в крови.
Он не убивает, но меняет вкус мира. Тронный зал больше не пахнет древним деревом и золотом — он пахнет подчинением. Гарем — не цветами, маслами и нагретым шёлком, а расчётом, чужой жаждой статуса и терпким ядом родов, стоящих за наложницами. Совет — не свитками и сухими чернилами, а страхом тех, кто ещё вчера хотел видеть тебя мёртвым, а сегодня склоняется слишком низко и надеется, что ты не заметишь дрожи.
Я замечал.
Всегда.
Я сидел в личном кабинете императорского дворца, за широким столом из чёрного дерева, и смотрел на раскрытую над каменной поверхностью карту общей границы с Аэл’Тар. Саирис за окнами тонул в ночном дожде. Вода стекала по прозрачным защитным панелям длинными змеящимися линиями, а внизу, за внутренними стенами, темнели водные сады Императрицы — пустые павильоны, мосты над чёрной водой, закрытые галереи и белые фонари, отражающиеся в прудах.
Пустота внутреннего дворца имела собственный запах — шёлка, лотоса, остывшего чая, женских духов и соперничества, — и в нём отчётливо проступало отсутствие той, кто должна была держать всё это за горло.
Власть началась для меня не с короны, не с ритуала и не с того момента, когда великие семьи стали на колени перед Змеиным Троном. Она началась раньше — с расставания с той, кого я должен был удержать, с потери матери и с крови тех, кого дворцовые хроники называли моей роднёй, а мой внутренний змей — гнилью, которую следовало вырезать до корня.
И мы вырезали.
Не красиво. Не благородно. Не так, как любят описывать историки, которым потом нужно превратить резню в «период стабилизации власти».
Я помнил отравленное вино в покоях матери. Кровь на лестницах южного крыла. Горелый шёлк после того, как Риаш превратил зал ожидания наложниц прежнего старшего императора в предупреждение для тех, кто ещё не понял, что прежняя жизнь закончилась. Помнил сладкий, почти цветочный след яда на пальцах одной из младших жён, которая плакала, клялась в верности и прятала под ногтем капсулу, достаточную, чтобы убить наследника до завершения коронации.
Элиан улыбался, когда вытаскивал из неё правду, — мягко, почти нежно.
Умерла она только через два дня.
Больше никто не пытался прятать яд под ногтями.
За эти годы нас начали называть тиранами — сначала шёпотом, потом за закрытыми дверями, потом в чужих разведывательных сводках, а затем даже в дипломатических документах, где вежливые формулировки пытались скрыть страх.
Вайрес Саэ’Вар — холодный стратег Змеиного Трона.
Риаш Саэ’Вар — кровавый клинок императорского дома.
Элиан Саэ’Вар — улыбающийся яд внутреннего дворца.
Почти верно.
Но сводки никогда не знали главного: ночная тишина пахла не властью, а потерей.
Я провёл пальцами по краю панели, закрывая очередной отчёт старшей служанки гарема. Сайрита Миршаэль снова пыталась расширить влияние через назначение второй линии прислуги. Вейлис Сейнари делала вид, что занята медицинскими текстами, и слишком часто отправляла запросы в закрытые генетические архивы. Две наложницы младших рангов подрались из-за места на церемонии чая, а одна из новых, подаренная родом с северных островов Саириса, третий день изображала хрупкую покорность, хотя её запах выдавал не страх, а хищное терпение.
Десять красавиц, отобранных великими семьями, старшими родами и дворцовыми советниками так тщательно, будто каждая из них была не живым существом, а ножом в шёлковом футляре.
Они умели улыбаться, падать на колени, петь, танцевать, подбирать ткани под цвет наших глаз и изучать предпочтения в еде, чае, музыке, вине и постели. Некоторые умели молчать красиво. Некоторые — плакать так, чтобы казаться слабее. Некоторые — приходить ночью в прозрачном шёлке, пахнущем жасмином и осторожной надеждой на власть.
И ни одна не могла заставить моего змея поднять голову с настоящим интересом.
Он лежал глубоко под рёбрами — тёмно-пурпурный, огромный, тяжёлый. Иногда шевелился, когда в кабинет входил враг. Иногда — когда Риаш приносил запах свежей крови после очередной силовой зачистки. Иногда — когда Элиан докладывал о новой нити заговора, найденной там, где старые семьи считали себя особенно умными.
Но от наложниц он отворачивался.
От духов. От голых плеч. От нагретой кожи. От шёпота и шелестящих рукавов.
Как от пустых сосудов.
Стоило закрыть глаза, и мне снилась не женщина в золоте и шёлке, а маленькая дерзкая эларийка с чёрным хвостом и белой кисточкой.
Лиэль Лен.
Она смеялась слишком громко, спорила резко и пахла тьмой, озоном, живой кровью после боя, чем-то солнечным, что я до сих пор не мог назвать, и свободой, от которой у меня тогда сжимались клыки.
Её хвост был преступным созданием с собственной волей. Он обвивался вокруг моего запястья, когда Лиэль делала вид, что не тянется. Цеплялся за ногу Риаша, когда она пыталась выглядеть сердитой. Соскальзывал к пальцам Элиана, когда тот говорил что-то слишком тихое и слишком ядовитое для приличной беседы.
Иногда во сне она сидела у меня на коленях, щурилась и говорила:
— Риас, ты опять пытаешься решать за всех. Это уже болезнь или семейная традиция?
Я отвечал:
— Практика выживания.
Она фыркала, уши вставали остро, и хвост бил меня по бедру.
— Практика невыносимости.
И я просыпался в тёмной спальне, один, с запахом холодного шёлка и далёкой воды.
Самое страшное — память стиралась. Не исчезала, нет, но больше не давала её целиком. Только осколки: тьма, озон, кровь после боя, смех на вдохе.
Мой змей ненавидел эту неполноту.
Иногда рядом спала наложница. Тогда было хуже, потому что чужое тело под боком лишь резче подчёркивало отсутствие нужного. Дворец требовал знаков внимания, роды — надежды, гарем — движения, которое можно было бы толковать как милость, и я давал им достаточно, чтобы они продолжали грызться.
Но никогда — того, чего мой змей не признавал.
Риаш перестал брать наложниц к себе чаще, чем требовал дворцовый баланс, уже на втором году. Не потому что стал сдержанным — они со сдержанностью плохо уживались в одном помещении. Просто после каждой ночи он становился злее.
На третий год одна наложница вышла из его покоев бледной, дрожащей, но нетронутой, и попросила перевести её в храмовый дом при восточных садах. Она сказала старшей служанке, что император Риаш всю ночь смотрел на неё так, будто ненавидит за то, что она не та.
Элиан улыбался наложницам вежливее всех, и от этого они боялись его сильнее. Он мог слушать их песни, принимать чай, хвалить вышивку, касаться запястья и говорить такие красивые, точные слова, что за ними женщины сами раскрывали страхи своих родов, слабости отцов, тайные письма матерей, долги братьев и желания, которые прятали даже от себя.
Потом Элиан уходил ко мне с отчётом и смеялся беззвучно.
— Они все хотят одно и то же, — сказал он однажды. — Власти через наше внимание, детей через наше семя, защиты через наш статус и красивой легенды о том, что именно их выбрали не за род, а за душу.
Риаш тогда бросил кубок в стену.
— Их души пахнут тухлыми фруктами.
Элиан улыбнулся:
— У некоторых неплохой вкус на украшения.
— Я оторву тебе язык.
— Только не сегодня. Мне ещё нужен он для допроса Миршаэль.
Я слушал их и молчал, потому что в тот день снова пришёл пустой отчёт по Лиэль.
Пустой, как все до него.
Последние два года мы искали её по всему известному космосу. Не сразу. Сначала было невозможно. После переворота нас завалило кровью, троном, мятежами, похоронами, клятвами, попытками убийства, чистками, войной с вайрханами, внешними договорами, внутренними советами и ежедневной необходимостью держать Са’Рет от распада.
Первые годы я говорил себе: позже.
Сначала удержать трон. Задавить роды, поднявшие головы после смерти матери. Вырезать тех, кто знал о яде и молчал. Закрыть дворцовые каналы. Заставить великие семьи первого ранга признать новую реальность. Сначала война. Границы. Флот.
Сначала…
Ложь удобна, когда она пахнет долгом.
Правда пахла страхом.
Не за себя. За неё.
Но глубже лежало то, в чём я не признавался даже себе: я боялся не того, что не найду Лиэль. Я боялся, что найду её. Живую. Свободную. Смотрящую на меня так, будто я уже стал тем, от чего сам хотел её спасти.
И тогда пришлось бы выбирать не между троном и желанием, а между Са’Рет и единственным существом, рядом с которым власть переставала быть воздухом.
Лиэль была слишком живой для Са’Рет. Слишком свободной. Слишком дерзкой. Слишком не умеющей склонять голову там, где наш дворец ломал тех, кто не успевал научиться вовремя.
Если бы мы привезли её тогда, сразу после Вар’Кела, дворец сожрал бы её. Или попытался бы.
А я не знал, что сделаю с Са’Рет, если кто-нибудь коснётся её с намерением причинить боль.
Теперь знал.
Сжёг бы половину внутреннего дворца.
И, возможно, тогда мы проиграли бы трон.
Но за семь лет мы стали достаточно сильными, чтобы уже не спрашивать дворец, кого можно держать рядом. Поэтому два года назад я отдал приказ искать Лиэль Лен — тайно, не через открытые каналы и не через дипломатические запросы, которые насторожили бы Аэл’Тар, а через разведку, через Эссайр, через купцов, учившихся на Вар’Келе, через старые академические списки, через имена её команды, через боевые отчёты и закрытые архивы студентов обмена.
Мы прорыли всё, что могли.
Лиэль Лен не существовала.
Ни она, ни её команда.
Будто Вар’Кел проглотил их, война выплюнула пепел, а потом кто-то очень сильный, очень аккуратный и очень злой вычистил все следы.
Элиан однажды принёс мне отчёт, положил на стол и сказал:
— Это не исчезновение.
Я не открыл файл. Уже знал по его запаху: горечь бессилия, острый интерес, тихая злость.
— Что тогда?
— Стирание.
Риаш поднялся с подоконника.
— Кто?
— Кто-то с доступом к военным архивам Аэл’Тар, разведывательным системам, академическим базам и возможностью заменить следы так, чтобы даже наши внешние цепочки уткнулись в пустоту.
— То есть семья, власть или мёртвые, — сказал Риаш.
Элиан улыбнулся:
— Или все сразу.
Я открыл отчёт. Пустые профили. Ложные маршруты. Закрытые допуски. Несуществующие назначения. Слишком ровная тишина.
— Она жива, — сказал я.
Риаш резко повернул голову.
Я повторил:
— Да.
Никакого сомнения — ни у него, ни у Элиана, ни у меня.
Стоило её имени пройти через разум, как внутренний змей сжал кольца вокруг пустоты под рёбрами. Не боль — напоминание о том, что боль давно стала органом.
Он знал.
Не так, как связь, которую разорвало тогда, в крови переворота и яда. Не прямой нитью, не теплом, не её эмоциями у меня под кожей. Это было глубже, древнее, тупее и страшнее.
Истинная.
Мы поняли слишком поздно.
Я мог назвать тысячу причин: мы были молоды для власти; слишком далеко от дворца, но слишком глубоко в его тени; её дар приглушал запах; команда прикрывала её так плотно, будто охраняла не курсантку, а тайну системы; связь формировалась иначе — через эларийскую природу, а не через саархский яд и укус.
Мы не знали. Не могли. Не успели.
Ложь.
Если бы я был внимательнее, понял бы: змей тянулся к ней с первого дня. Не просто хотел. Не просто ревновал. Не просто метил воздух рядом с ней своим присутствием.
Принимал её как свою.
А я назвал это желанием.
Глупость.
Непростительная.
Истинная трёх императоров исчезла из наших рук, а мы семь лет правили Са’Рет, будто победили хоть в чём-то.
В дверь кабинета тихо постучали.
Не слуга. Те стучали иначе — осторожно, с лёгким запахом страха перед тем, что застанут не вовремя.
Этот стук был мягким, почти ленивым.
Элиан.
— Войди.
Дверь раскрылась, и Элиан вошёл в кабинет так, будто даже ночь, дождь и тронные сводки были сценой, на которой он имел полное право выглядеть безупречно.
На нём было белое с золотом — не церемониальное, но слишком красивое для обычного военного отчёта: длинный верхний слой с узкими золотыми линиями по вороту, тёмный внутренний пояс, широкие рукава, собранные так, чтобы не мешать движению. Золотисто-белые волосы падали на спину, часть была закреплена тонкой шпилькой с императорским знаком, а янтарно-красные глаза в полумраке казались почти мягкими.
Только запах говорил правду: холодный яд, усталость, интерес и тонкая нота крови.
— Кто? — спросил я.
Элиан понял без уточнения.
— Один из младших Миршаэль решил, что письмо, написанное шифром его прабабки, останется тайной, если хранить его в храмовом архиве.
— Он ошибся.
— Удивительно грубо.
— Жив?
Элиан улыбнулся:
— Пока полезен.
Он подошёл к столу и остановился перед картой границы. В отражении голограммы его лицо стало чужим: красивое, холодное, почти священное. Таким его боялись во внутреннем дворце. Не потому что он кричал — Элиан почти никогда не кричал. Просто рядом с ним даже ложь начинала чувствовать себя раздетой.
— Аэл’Тар согласилась, — сказал он.
Я не сразу ответил.
Капли дождя стекали за окном. В воздухе пахло мокрым камнем, старым деревом, остывшим чаем и тонкой горечью чернил.
— На весь договор?
— На весь.
Я перевёл взгляд на него.
— Брак?
— Принят.
Змей лениво поднял голову — не от интереса, от расчёта.
— Кто?
Элиан провёл пальцами по панели, отправляя мне пакет.
— Старшая дочь правящей стаи Аэл’Тар. Ариэль Валенс.
Имя легло в тишину ровно.
Слишком ровно.
На миг что-то неприятно царапнуло под рёбрами — не узнавание, не память, не запах. Трещина. Тень ощущения, которую я не успел поймать.
Ариэль Валенс существовала в наших сводках слишком официально: закрытый статус, дипломатическая подготовка, редкие появления в защищённых семейных протоколах, ни одного подтверждённого года в Вар’Келе.
Лиэль Лен была другой.
Живой. Наглой. Свободной настолько, что само слово «принцесса» рядом с ней казалось плохо подобранной ложью.
Я задавил царапающее чувство и открыл файл.
Ошибка, которую позже уже нельзя будет исправить.
— Возраст?
— Совершеннолетняя. Достаточно взрослая, чтобы договор не выглядел жертвенным ритуалом для чужих глаз.
— Дары?
— Данные закрыты. Официально — новая кровь. Неофициально… — Элиан улыбнулся тоньше. — Валериан Валенс умеет делать стены не хуже нас. Даже лучше, когда речь о семье.
— Внешность?
— Закрыта.
Я усмехнулся.
— Значит, Аэл’Тар всё-таки похожа на нас больше, чем любит признавать.
— Все сильные дома прячут то, что можно использовать против них.
— Характер?
— По дипломатическим данным — воспитанная, подготовленная, пригодная к представительским функциям.
Элиан улыбнулся.
— Я предпочёл бы второе. С первым скучно работать.
Мы оба помолчали.
Потом он тихо рассмеялся:
— То есть нам ничего не сказали.
— Значит, узнаем после прибытия. Саэрис уже готов?
— Отправь его на подписание и сопровождение императрицы.
Элиан приподнял бровь.
— Без нас?
— Без нас.
— Дворец будет шептать.
— Пусть.
— Аэл’Тар может счесть это оскорблением.
Я коснулся края карты. Граница вспыхнула пурпурной линией.
— Валериан Валенс достаточно умён, чтобы понять разницу между оскорблением и внутренней необходимостью. Саэрис Эссайр был редкой ошибкой своего дома — слишком умён, чтобы верить в нейтралитет, и слишком обязан нам, чтобы продавать каждую нашу слабость первому встречному родственнику. Он красив, вежлив, смертельно компетентен и умеет не говорить лишнего. Для дипломатии достаточно.
Элиан наклонил голову.
— А для будущей императрицы?
— Ей нужно прибыть, пройти коронацию и занять внутренний дворец.
— Холодно.
— Верно.
Он смотрел на меня слишком внимательно. Я чувствовал это кожей.
— Ты даже не спросишь, хочет ли она этого? — спросил Элиан.
— Хочет ли дочь правящей стаи стать императрицей чужой системы, женой трёх саархских тиранов и хозяйкой гарема, где каждая женщина будет оценивать, как быстро её можно сломать? — Я посмотрел на карту. — Нет. Не хочу тратить время на вопрос, ответ на который уже знаю.
— И всё равно заберём.
— Да.
На мгновение мысль скользнула неприятно: ещё одна женщина войдёт в клетку, которую мы однажды не решились предложить Лиэль.
Я задавил её.
Государства не удерживают жалостью.
Договор был нужен нам, нужен Аэл’Тар, нужен границе и будущей войне с раэдарами. Но не меньше он был нужен власти внутри Са’Рет.
Идея закрепить союз браком принадлежала нам с братьями — не совету, не старым родам и не великим семьям. Совет, конечно, считал иначе: они думали, что подтолкнули нас, создали необходимость и загнали Змеиный Трон в древнюю форму договора, где кровь связывает сильнее печати.
Пусть думают.
Иногда врагам полезно чувствовать себя умными.
— Совет уже строит версии? — спросил Элиан.
— Конечно.
— Миршаэль захотят понять, почему не Сайрита.
— Пусть.
— Сейнари предложат Вейлис как «мягкую альтернативу» для внутреннего баланса.
— Откажем.
— Вартейр завернут военную ветвь в разговоры о стабильности флота.
— Предсказуемо.
Элиан улыбнулся.
— Эссайр?
— Будут играть тоньше.
— Как всегда.
— Как всегда.
Возвысить одну наложницу — значит оскорбить остальных. Дать одному роду доступ к титулу Императрицы — получить новую ядовитую войну во внутреннем дворце.
Чужая императрица была удобнее.
Опаснее, но равнее.
Аэл’Тарская принцесса не принадлежала ни одной великой семье Са’Рет. Её род был слишком далёк, чтобы местные кланы могли считать её своей. Её кровь достаточно высока, чтобы заткнуть тех, кто потребует статуса. А связь с Мириэль Валенс давала договору вес за пределами наших внутренних игр.
Если она окажется умной — сможет держать гарем под контролем.
Если слабой — её можно будет окружить слугами, церемониями и правилами, а власть оставить там, где она и должна быть.
Жестоко.
Но власть не спрашивает, приятно ли звучит решение. Она спрашивает, удержит ли оно систему от распада.
— Ты уже распределил покои? — спросил Элиан.
— Дворец Императрицы готовят.
— Все сады?
— Все.
— Щедро.
— Статус должен выглядеть безупречно.
— А гарем?
— Пусть готовятся склониться.
Элиан улыбнулся:
— Они будут грызться ещё до её прибытия.
— Пусть тратят яд друг на друга.
— Сайрита уже просила личную аудиенцию.
— Отказать.
— Вейлис прислала приветствие будущей императрице.
— Проверить на скрытый яд, код, генетическую метку и оскорбление, завёрнутое в заботу.
— Уже.
— Остальные?
— Боятся.
— Хорошо.
Элиан подошёл ближе к столу и опустился в кресло напротив. На мгновение он стал похож на того Лиана из Вар’Кела, который мог устроиться рядом с Лиэль на пледе, читать расписание и говорить гадости таким мягким голосом, что она сначала краснела ушами, а потом грозилась его ударить.
Я отвернулся к окну.
Ошибка.
Память стала сильнее.
— Есть что-то по Лиэль? — спросил я.
Элиан не ответил сразу.
Этого хватило.
— Нет, — сказал он.
Одно слово.
Слишком аккуратное.
Риаш ударил бы стену. Элиан улыбнулся бы кому-нибудь и через час нашёл виновного в плохих новостях, даже если виновного не существовало.
А я просто кивнул.
Так власть учит переживать боль, не показывая, где она вошла.
— Повтори, что искали.
Элиан не стал говорить, что я знаю это наизусть.
— Вар’Кел, архивы третьего курса, команды разведывательно-боевого направления, списки выживших после нападения вайрханов, списки погибших, медицинские перевозки, военные награждения, закрытые выпускные реестры. Лиэль Лен не числится ни в одном полном списке. Фрагменты упоминаний есть только в старых личных сообщениях студентов, и все они обрываются до катастрофы.
— Команда?
— То же. Имена, которые мы помним, — Лиара, Арек, Эрис, Каэль, Лурин, — существуют в обрывках, а после нападения следы исчезают. Не погибшие, не переведённые, не выпущенные. Стёртые.
Я сжал пальцы на подлокотнике. Чёрное дерево тихо скрипнуло.
Элиан заметил.
Разумеется.
— Дарек? — спросил я.
— Или Валериан. Или Рейгар. Или сама Мириэль. Или все сразу.
— Если она под защитой правящей стаи…
— Тогда она была не простой курсанткой.
— Я знаю.
Элиан посмотрел на меня.
— Знаешь?
Я медленно повернул голову.
— Простых курсанток не стирают из истории так тщательно. Простые курсантки не формируют команды, которые исчезают целиком. Простые курсантки не заставляют трёх наследников императорского клана Са’Рет семь лет чувствовать пустоту под рёбрами.
Элиан прикрыл глаза. Воздух вокруг него пахнул горьким золотым ядом.
— Иногда я думаю, что она была приманкой.
Внутренний змей резко ударил хвостом по рёбрам.
— Нет.
— Разум допускает.
— Змей — нет.
— Мой тоже. — Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — Поэтому я и говорю «иногда думаю», а не «верю».
Дверь в кабинет открылась без стука.
Риаш.
Конечно.
Только он входил так, будто двери дворца существовали из уважения к нему, а не для ограничения пространства. На нём была тёмная боевая одежда с бордовыми вставками, волосы собраны небрежно, белоснежные пряди с кроваво-красными концами падали на плечи, а на правой руке виднелась свежая царапина, уже почти затянувшаяся.
Пах он кровью, холодным воздухом тренировочного двора, злостью и той опасной живостью, которую дворец ненавидел, но боялся сильнее всего.
— Аэл’Тар согласились? — спросил он вместо приветствия.
— Да, — сказал Элиан.
Риаш оскалился.
— Наконец-то.
Он подошёл к карте, скользнул взглядом по границе, потом по пакету договора.
— Кого дают?
— Старшую дочь. Ариэль Валенс.
— Видели?
— Нет.
— Скучно.
— Закрытые данные.
— Ещё скучнее.
Риаш бросился в кресло сбоку от стола, как хищник, которому временно разрешили изображать терпение.
— Главное, чтобы не плакала на каждом совете и не падала в обморок от вида гарема.
— Если будет плакать, внутренний дворец быстро её сожрёт, — сказал Элиан.
— Если будет падать в обморок, я сам запру её в покоях, — бросил Риаш. — Нам нужна императрица, а не декоративная ваза с родовой печатью.
— Нам нужен договор, — поправил я.

