
Полная версия:
Тень для трёх императоров 2
— Ваше Величество, это важный инструмент внутреннего равновесия.
— Лирена, я понимаю. Именно поэтому мне и смешно. Давайте вашу бомбу.
Я открыла журнал.
И пожалела, что не попросила вина заранее.
Журнал был не хаотичным, а выверенным до тошноты. Вайрес, Риаш и Элиан Саэ’Вар посещали наложниц не часто, но достаточно регулярно, чтобы ни один великий дом не счёл себя публично оскорблённым. Холодно. Расчётливо. Дипломатия чистой воды.
Постель как продолжение совета.
Близость как пункт в балансе великих семей.
Три правителя, у которых даже ночи были расписаны как дипломатический маршрут.
Мерзко.
И, что бесило сильнее, разумно.
Если быть честной, журнал не выглядел следом страсти. Слишком ровно. Слишком сухо. Слишком выверенно. Я даже не знала, сколько в этих «посещениях» было тела, а сколько политики, ритуала и демонстративного равновесия.
Но сегодня мне было проще злиться.
Проще думать: три холодных саарха, которые превратили постель в ещё один зал совета.
Проще, чем признать, что меня задела не их близость с наложницами.
А сравнение.
Риас, Шарис и Лиан никогда не были такими.
Или я хотела верить, что не были.
Их руки были жадными, живыми, иногда пугающе нежными, но настоящими. Их взгляды не вписывались в расписание. Их голоса не ложились в график политического равновесия. Когда они касались меня, мир становился слишком близким, слишком горячим, слишком опасным, но не мёртвым.
А эти трое закрытых тирана превратили даже прикосновение в государственный инструмент.
Меня не должно было это трогать.
Я приехала сюда по договору.
Я не знала их.
Не хотела знать.
Не собиралась бороться за место в их расписании.
И всё равно на белой ткани моего рукава пальцы сжались слишком сильно.
— Ваше Величество, — тихо сказала Лирена.
Я поняла, что слишком долго молчу.
Уши были ровными.
Хвост тоже.
Хорошо.
— В пределах нормы, — сказала я, закрывая несколько строк. — Даже скучно. Сразу видно — не страсть, а дипломатия. Точные интервалы, аккуратные паузы, холодный расчёт.
Лирена смотрела на меня почти с уважением.
— Вы быстро поняли.
— Я выросла в семье, где политику могли объяснить на примере завтрака и того, кто первым сел в кресло. Журнал посещений — не самая тонкая вещь, которую я видела.
— Вам нужно будет утвердить следующий период.
— Сегодня? Нет.
— Ваше Величество…
— Нет, Лирена. Если я сегодня начну регулировать, кто из императоров к какой наложнице пойдёт, я найду способ сделать это с таким злым юмором, что договор между системами может не пережить ночь.
Лирена сжала губы.
— Тогда я отмечу: перенесено по распоряжению Императрицы.
— Отметьте: Императрица ещё не настолько прониклась гаремной дипломатией.
— Так нельзя писать.
— Жаль.
— Я подберу форму.
— Вы сокровище.
Я поднялась из-за стола, и все голографические панели погасли одна за другой. За окнами уже сгущался вечер, вода в пруду стала почти чёрной, фонари зажглись вдоль мостиков.
Дворец забрал этот день почти целиком.
Разбудил меня.
Одел.
Проверил.
Поставил на трон перед наложницами.
Заставил вскрывать его служебные вены.
Подсунул журнал чужой близости и попытался сделать меня распорядительницей того, что мне хотелось сжечь вместе с планшетом.
Хватит.
Оставшееся — моё.
Я провела пальцами по чёрно-белой ленте в волосах, и колокольчики ответили тихим звоном.
— Подготовьте лёгкое вино, фрукты и плед, — сказала я. — Я хочу пройти в императорский сад, к озеру.
— Там ночью очень красиво, Ваше Величество! — оживилась Найра. — Вода отражает фонари, и если идти через бамбуковый мост, то почти никто не видит.
— На большом расстоянии, — предупредила я Лирену.
Когда она попыталась возразить, я добавила:
— Лирена, мне нужно тишины.
Она вгляделась в меня: белый наряд, чёрная лента, минимум украшений, усталость, желание вина и тишины.
И наконец сказала:
— Охрана будет далеко, но в пределах реакции. Нокса идёт с вами.
Виррена поднялась ещё до того, как я ответила.
— Разумеется.
Эйла задержалась на секунду.
— Сегодня в саду влажно, каменные мостики после дождя скользкие. У озера звук идёт дальше, чем кажется. И тени у воды глубже, чем в галереях.
Я чуть прищурилась.
— Это предупреждение или приглашение?
— В Са’Рет часто одно и то же.
Умная девочка.
— Учту.
Я осталась в кабинете одна.
Почти.
Нокса подошла и ткнулась носом в мою ладонь — чёрная тёплая тень среди тёмного дерева и голографических систем, делавших этот древний кабинет не местом работы Императрицы, а разведывательным узлом внутри вражеской красоты.
— Пойдём, маленькая тень, — сказала я тихо. — Время вспоминать.
Я закрыла глаза.
На один только вдох позволила себе увидеть их.
Риаса — склоняющегося надо мной со своим холодным: «ты опять рискуешь больше нужного».
Шариса — смеющегося так, будто весь мир создан для драки и моих возмущённых ушей.
Лиана — улыбающегося у самой кожи, красивого, ядовитого, невозможного.
Больно стало не сразу.
Сначала пусто.
А потом боль поднялась медленно, знакомо, как вода в тёмном озере.
Я открыла глаза.
В отражении окна на меня смотрела Императрица Са’Рет в белом траурном одеянии — холодная, ровная, живая.
Дворец мог забрать моё утро, мой стол, мои отчёты, мои покои, мой голос в зале и даже попытаться всучить мне расписание чужих ночей.
Но этот вечер он не получит.
Как бы больно это ни было, сегодня я буду помнить сама.
Глава 9
Ариэль
Озеро оказалось именно там, где Найра и обещала: за бамбуковой галереей, через узкий мостик из чёрного камня, вдоль низкой стены с резными змеями и мимо закрытого чайного павильона, где фонари горели приглушённым золотом, а занавеси едва шевелились от ночного ветра.
Сад императорского дворца был красив не просто ухоженностью и не просто роскошью.
Он был красив так, как умеют быть красивы места, созданные для власти, одиночества и чужих тайн.
Вода лежала тёмной гладью между каменными берегами, и на ней дрожали отражения фонарей: длинные золотые дорожки, тонкие пурпурные всполохи, серебристая рябь. По краям росли деревья с длинными гибкими ветвями, похожие на плакучие ивы, только листья у них были уже, темнее и при движении тихо звенели. Одно дерево склонялось почти к самой воде, касалось её поверхности тонкими ветвями и каждый раз, когда ночной ветер проходил по саду, оставляло на озере расходящиеся круги.
Я выбрала место под ним.
Не самое открытое.
Не самое скрытое.
Достаточно близко к воде, чтобы слышать каждый мягкий плеск, и достаточно далеко от галереи, чтобы охрана, оставшаяся за поворотом по приказу Лирены, не видела моего лица.
Найра постаралась: плед был мягкий, тёплый, тёмно-синий, почти чёрный, вино — лёгкое, фруктовое, не слишком крепкое, а в корзине лежала записка от Эйлы:
«Проверено трижды. Всё равно проверьте сами».
Я проверила.
Эйла права.
Нокса обошла выбранное место широким кругом, понюхала траву, камни, дерево, воду, фыркнула на одну резную садовую змею и наконец улеглась рядом — огромная чёрная тень у золотого озера, с синими глазами, светившимися в полумраке почти нереально.
— Не рычи на декор, — сказала я.
Она положила морду на лапы и тяжело вздохнула.
— Да, я тоже считаю, что змей здесь слишком много.
Я опустилась на плед рядом с ней и прислонилась спиной к её боку. Шерсть пахла не дворцом, не тканями и не чужой властью. Ноксой. Теплом. Чем-то свободным — насколько свобода вообще могла уместиться в виррене, запертой во внутреннем дворце чужой системы.
Небо над садом было тёмным, глубоким, с редкими звёздами между лёгкими облаками. За крышами павильонов скрывался главный дворец, и где-то там жили трое императоров Саэ’Вар — мои официальные мужья, тираны, которых я всё ещё не видела. Где-то в других павильонах наложницы считали утренние удары и думали, куда ударить завтра.
Здесь же была только вода, фонари, Нокса и пустота внутри меня, которая каждый год в этот день становилась глубже.
Я взяла чашу с вином, и колокольчики на чёрно-белой ленте тихо звякнули у плеча.
Сегодня они не успокаивали.
Каждый звук был слишком острым.
Вино оказалось мягким, с лёгкой кислинкой. Хорошее. Почти обидно хорошее, потому что пить его нужно было не здесь, не одной и не во дворце Императрицы Са’Рет.
Мы должны были быть в горах.
Или в лесу.
Или на «Нок’Тейре».
Лиара должна была сидеть рядом, укутавшись в белый плащ. Каэль — говорить что-нибудь неуместное, чтобы все сначала захотели его ударить, а потом всё же рассмеялись. Лурин — ворчать про голодный желудок и всё равно наливать себе. Арек — молчать дольше всех. Дейр — делать вид, что у него не дрожат пальцы.
А я обычно держалась до конца.
Улыбалась.
Поднимала чашу.
Говорила имена тех, кого мы не вытащили.
И только потом уходила туда, где меня не видят, — к ним. К троим, которых тоже не вытащила.
Комм на запястье едва заметно нагрелся, и над браслетом вспыхнула маленькая голограмма.
Не сообщение словами.
Снимок.
Команда, все в белом, сидели в каменном павильоне на фоне горного заката. Лиара в центре, волосы распущены, глаза тёмные от боли. Каэль поднял чашу выше всех. Лурин держал медицинский контейнер рядом с вином. Арек стоял за их спинами. Дейр криво улыбался. Эрис смотрел прямо в объектив.
Под снимком — короткая строка:
«Мы помним. Мы рядом».
Я смотрела на них слишком долго.
Изображение начало расплываться — может, из-за света, может, из-за глаз. Потом я подняла комм, сделала снимок в ответ: Нокса рядом, моя рука с чашей вина, край белого рукава, золотая дорожка фонаря на воде.
Через несколько секунд пришёл ответ от Лиары:
«Ты не одна».
Я улыбнулась слегка, печально, и прошептала:
— Знаю.
Но сад всё равно был слишком тихим.
Час прошёл почти незаметно. Я сидела, прислонившись к Ноксе, смотрела на воду и позволяла пустоте приходить, не сопротивляясь.
Сегодня ей можно.
Боли можно.
Памяти можно.
Я позволила себе вспомнить не катастрофу.
Их лица.
Риас в нашей общей квартире, стоящий у стола с таким видом, будто расписание занятий лично оскорбило его стратегическое чувство прекрасного. Его взгляд — тёмный, спокойный, слишком голодный под этой проклятой выдержкой.
Шарис, который однажды поставил меня на стол в пустой аудитории и целовал так, будто каждый поцелуй — драка, в которой он собирается победить, но каждый раз злится, что я кусаюсь в ответ.
Лиан, сидящий на подоконнике со своей опасной улыбкой, слишком близко, касающийся моего уха губами:
«Мне — всё. Я жадный».
Они были жадными.
Властными.
Опасными.
Слишком собственническими для моей свободы и слишком живыми для моего одиночества.
Я уже тогда понимала: если кто-то и сможет стать моей стаей, то они.
Иногда представляла, как мы после Академии будем ругаться из-за корабля, маршрутов, политики. Как Шарис опять решит проблему ударом, Риас — приказом, а Лиан — таким ядовитым разговором, после которого противник сам приносит ключи. Иногда представляла дом с окнами на воду и шумной командой в соседних комнатах.
Эта мысль разрезала грудь так, что я на миг перестала дышать.
Нокса ткнулась носом мне в плечо.
— Когда-то давно я очень любила танцевать, — сказала я, проведя пальцами по её шерсти. — По-настоящему. До сбитого дыхания, до боли в ступнях, до того состояния, когда тело думает быстрее головы, а хвост больше не мешает.
Вино не помогло.
Горло всё равно сжалось.
— Я всегда хотела станцевать для них. Думала, однажды будет вечер, я включу музыку, Шарис сначала будет издеваться, потом замолчит. Риас сделает вид, что просто наблюдает, но запомнит каждый шаг. Лиан улыбнётся так, будто уже понял что-то слишком личное.
Я замолчала.
Потом выдохнула:
— Не успела. Поэтому каждый год в этот день я танцую.
Я встала.
Ночной воздух коснулся лица, прошёл под широкими рукавами, задел белые волосы. Хвост медленно распрямился за спиной, уши поднялись сами, ловя тишину.
Я включила музыку через комм — тихую, с ритмом, похожим на сердцебиение и шаги по камню, — и начала с медленного шага.
Пятка коснулась камня.
Потом носок.
Поворот кисти.
Мягкий звук колокольчиков.
Руки поднялись плавно, раскрывая широкие белые рукава. Чёрная и пурпурная вышивка мелькнула в золотом свете, пальцы сложились в жест, который когда-то означал воду, потом память, потом утрату.
Я не думала.
Тело помнило.
Ступни отбивали ритм всё увереннее, юбка закручивалась вокруг ног белой волной, хвост двигался за мной — не мешая, а продолжая линию поворота.
Поворот.
Ещё.
Быстрее.
Колокольчики звенели чаще, а руки рассказывали то, что голос не мог произнести.
Вот встреча.
Вот смех.
Вот ладонь у моего уха.
Вот три тени рядом.
Вот огонь боя.
Вот разрыв.
Я закружилась, белое одеяние распахнулось вокруг меня лунным цветком, и музыка вошла в кровь, в кости, в пустоту под рёбрами.
Я танцевала для них.
Для тех, кого потеряла.
Для будущего, которое умерло, не родившись.
Для девушки, которая когда-то думала, что боль можно пережить, если не останавливаться.
Для женщины, которая выжила и всё ещё помнила, как звучал их смех.
Я так увлеклась, что не почувствовала приближения.
Не услышала шаги.
Не заметила, как Нокса поднялась.
Только когда её низкий рык разрезал музыку, я открыла глаза шире, но тело ещё двигалось. Руки завершали линию, поворот, шаг — и голос из прошлого произнёс:
— Лиэль.
Мир остановился.
Музыка продолжала играть, но я её больше не слышала.
Нокса стояла у пледа, вся напряжённая, чёрная шерсть на загривке поднялась, клыки обнажены, и рык шёл из груди глубокий, предупреждающий.
Я медленно повернулась.
На берегу озера, в десяти шагах от меня, стояли трое.
Риас.
Шарис.
Лиан.
Нет.
Не могли.
Не здесь.
Не в этом саду.
Не спустя семь лет.
Моя тоска наконец сошла с ума — слишком много боли за день, и мозг решил подарить мне самый жестокий мираж из возможных.
Они были старше.
Не годами — саархи почти не меняются так быстро, — но стали тяжелее, опаснее. Власть легла на них, как тёмные плащи, пропитанные кровью.
Риас стоял чуть впереди, неподвижный, смертельно спокойный, но я видела: его контроль треснул, а он держит осколки голыми руками.
Шарис смотрел на меня так, будто мир только что ударил его в грудь и он всё ещё решает, убить мир или упасть на колени.
Лиан не улыбался. И от этого стало страшнее всего.
Я смотрела на них и не могла вдохнуть.
Если это сон — пусть.
Если память — пусть.
Если безумие — пусть хотя бы сегодня будет милосердным.
Я улыбнулась.
Тепло.
Почти счастливо.
— Вы поздно, — прошептала я.
Шарис издал звук, похожий на сорванный вдох.
А потом оказался рядом.
Он схватил меня в объятия так крепко, что рёбра болезненно сжались. Горячая грудь. Железные руки. Его дыхание у моего виска — рваное, звериное, почти рычащее. Сердце билось у моей груди быстро, тяжело, живо.
Настоящее.
Слишком настоящее.
Нокса рванулась вперёд с яростным рыком.
— Нокса, нет! — выдохнула я.
Она замерла.
А я не могла пошевелиться.
Потому что он был тёплым.
Пах кровью, дождём, кожей, властью и чем-то старым, от чего у меня дрожали пальцы.
— Лиэль, — выдохнул он мне в волосы. — Бездна… Лиэль.
У меня задрожали руки.
Не обнять.
Не оттолкнуть.
Просто задрожали в воздухе, беспомощно, как у той, кого внезапно вернули в собственную смерть и сказали: смотри, она была ошибкой.
— Ты настоящий? — спросила я тихо.
— Настоящий.
Голос сломался у Шариса.
У того самого Шариса, который смеялся в лицо боли.
— Живая. Ты живая. Ты здесь. Ты… белая. Почему ты белая?
Я закрыла глаза на миг и позволила себе упасть в это.
В его руки.
В невозможное тепло.
В то, как рядом подошёл Риас — медленно, будто боялся спугнуть. Его ладонь легла мне на затылок поверх белых волос, тяжёлая, осторожная, почти неверящая.
Лиан коснулся моей руки едва-едва, пальцами, будто проверяя, не исчезну ли.
— Мы искали тебя, — сказал он тихо. — Лиэль… мы искали.
Я открыла глаза.
И увидела их лица так близко, что сердце на миг забыло, как биться.
Риас смотрел так, будто любое неверное движение разорвёт его изнутри.
Шарис прижимал меня к себе, и его губы дрожали у моего виска.
Лиан смотрел без улыбки, глазами слишком тёмными и слишком полными того, чего я не могла вынести.
— Я думала, вы умерли, — сказала я мягко.
Просто правдой, которая слишком долго лежала под языком.
— Но это было хуже смерти. Сначала я чувствовала, что вы живы. Потом связь молчала. Потом я решила, что вы бросили меня. Потом снова хоронила вас, потому что ненавидеть мёртвых легче, чем живых, которые не пришли.
Шарис резко втянул воздух.
Риас закрыл глаза.
Лиан сжал мои пальцы.
— Нет, — сказал Риас. — Мы выжили.
— Как видишь, — выдохнул Шарис, и это должно было прозвучать привычно, дерзко, по-старому.
Не прозвучало.
Слишком больно.
Шарис отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза пробежали по моим волосам, ушам, ленте, белому одеянию.
— Что с тобой случилось?
Я улыбнулась медленно и печально.
— Вы.
Он побледнел.
И именно в этот момент первое настоящее осознание коснулось меня когтем.
Не через лица.
Не через голоса.
Через металл.
Сначала я увидела знак — не лицо, не волосы, не глаза. Знак Саэ’Вар на тяжёлом поясе Шариса. Тот самый изгиб змея, та же форма императорской печати, тот же символ, что был выгравирован на моём кольце.
Металл на пальце вдруг стал ледяным.
Я посмотрела на Риаса.
Не одежда знатного брата из клана Саэ’Нар.
Императорские ткани.
Знаки власти.
Тяжёлый пояс.
Печать.
Затем на Лиана.
То же.
Потом вниз — на собственную руку.
Кольцо Императрицы Са’Рет.
Чёрное.
Холодное.
Безжалостно настоящее.
Риас Саэ’Нар, Шарис Саэ’Нар, Лиан Саэ’Нар не существовали.
Как не существовала Лиэль Лен.
Вайрес Саэ’Вар.
Риаш Саэ’Вар.
Элиан Саэ’Вар.
Три императора.
Мои официальные мужья.
Их гарем.
Их дворец.
Их наложницы.
Их журнал посещений.
Семь лет.
— Кольцо, — хрипло сказал Риас.
Нет.
Вайрес.
— Ты носишь кольцо Императрицы.
Этот факт добил всё, что ещё пыталось держаться за мираж.
Я отшатнулась от Шариса.
Нет.
От Риаша.
Он попытался удержать, но я ударила его по рукам. Не сильно. Но он отпустил так, будто я вонзила клинок.
— Нет, — прошептала я.
Нокса мгновенно оказалась между мной и ними, рыча низко, страшно, всей шерстью дыбом.
— Лиэль, — сказал Лиан.
Нет.
Элиан.
Элиан Саэ’Вар.
Император.
Тот, кого я оплакивала семь лет.
— Не называй меня так.
Тишина ударила сильнее крика.
Вайрес сделал шаг.
— Ариэль.
Моё настоящее имя в его голосе разбило что-то последнее.
Они знали.
Не всё.
Но знали моё имя.
Я вышла замуж за трёх незнакомых императоров Са’Рет — и это были они. Я не знала, что иду к ним. В их систему. В их жизнь, которую они успели заполнить властью, кровью, наложницами, традициями и чёртовым журналом посещений.
А они стояли передо мной живые.
Живые.
Живые.
— Нет! — повторила я громче.
Тьма ударила из меня раньше, чем я успела подумать. Чёрная, живая, густая, она встала между мной и ими высоким полукругом, отрезая берег, воду, фонари, их лица.
Сердце грохотало.
Уши прижались к голове.
Хвост метнулся за спиной, будто искал, за что зацепиться, но не находил ничего, кроме воздуха.
— Ариэль! — рявкнул Риаш.
Ложь.
Всё ложь.
Я засмеялась.
Сначала тихо.
Потом громче.
Захлёбываясь слезами.
— Семь лет. Я умереть должна была. Когда связь разорвалась, я должна была умереть.
Слова вырывались рваными кусками.
Без красоты.
Без власти.
Без императорской выдержки.
— Мама держала меня трое суток. Меня ввели в кому. Я проснулась белой и думала: почему я жива, если вас нет?
За стеной тьмы было тихо.
Риаш дышал рвано, как зверь перед броском.
Вайрес молчал, но его сердце билось не так ровно, как раньше.
Элиан — почти не дышал.
— А вы? — Я сжала пальцы, и тьма дрогнула. — Где все эти годы были вы? Где?!
Фонари закачались.
Вода у берега вздыбилась чёрной рябью.
— Мы искали, — сказал Вайрес.
— Искали?
Я почти выплюнула это слово.
— Как красиво. Как удобно. А до этого? Когда я лежала в коме. Когда команда вытаскивала меня по кускам. Когда я училась жить с пустотой в груди. Где вы были?
— В Са’Рет, — сказал Элиан тихо.
Его голос стал опасно мягким — тем самым, от которого когда-то у противников холодели пальцы.
Теперь холодело у меня.
— Нашу мать отравили. Начался переворот. Мы были ранены. Связь спасла нам жизнь и разорвалась. Мы не знали, что это сделает с тобой.
— Не знали, — повторила я.
Маленькими, пустыми словами.
— Не знали.
Я открыла глаза и посмотрела на чёрную стену тьмы, за которой стояли трое живых мертвецов моего прошлого.
— А потом? Потом вы стали императорами. Захватили власть. Вырезали клан. Построили гарем. Завели наложниц. Спали с ними. Регулировали посещения так аккуратно. Очень дипломатично. Очень разумно. Очень по-императорски.
Риаш издал звук, похожий на рычание боли.
— Не смей думать, что они что-то значили.
Слова сорвались у него грубо, почти зло.
Но под злостью была боль.
Я услышала.
И возненавидела себя за то, что услышала.
— Правда? — спросила я тихо. — А что они значили, Риаш Саэ’Вар? Баланс? Семьи? Политика? Удобные тела, чтобы великие дома не взбесились? Какое красивое объяснение. Почти не мерзко.
— Ариэль, — Вайрес сказал моё имя так, будто пытался удержать меня голосом, — мы не знали, что Императрица — ты.
— И что?
Я шагнула назад.
Нокса пошла со мной, не сводя с них глаз.
— Если бы знали, гарем стал бы чище? Наложницы исчезли бы? Семь лет их не было бы в ваших постелях? Семь лет меня не было бы в земле ваших решений? Что изменилось бы, Вайрес?
Он молчал.
И это молчание ударило сильнее любого ответа.
— Ясно.
— Не ясно, — сказал Элиан резче.
И впервые в его голосе треснула мягкость.
— Ничего не ясно. Мы думали, что отпускаем тебя на свободу. Что не имеем права запереть тебя в этом дворце. Что рядом с нами ты умрёшь быстрее, чем вдали от нас. Мы ошиблись. Чудовищно. Но не потому, что не…
— Не смей, — перебила я. — Не смей говорить мне про любовь, стоя во дворце, где у тебя гарем.
— Этот гарем был политическим инструментом, — сказал Вайрес.
— А я теперь кто? Не такой же политический инструмент?
— Нет.
Его голос стал ниже.
Страшнее.
Слишком знакомо.
— Ты — наша истинная.
Истинная.
Слово, которым когда-то можно было спасти меня.
Сейчас оно прозвучало как клеймо.
Как попытка назвать своим то, что семь лет выживало без них.
Как дверь, которую мне показали слишком поздно.
Я отступила ещё на шаг.
— Не надо.
— Ариэль…
— Не надо!
Тьма взметнулась выше.
Голова резко заболела — слишком много дара, слишком много боли. Я не хотела слушать. Не могла. Потому что если останусь ещё на вдох, то либо рухну, либо позволю им подойти, либо сама брошусь к ним.
А потом возненавижу себя сильнее.
Вот что было страшнее всего.
Не их ложь.
Не гарем.
Не семь лет.
А то, что часть меня всё ещё хотела туда — в руки, в тепло, в невозможное «живая».
Проклятье.
Я уже однажды выжила.
Выживу и сейчас.
— Нокса!
Виррена мгновенно прижалась к моей ноге.
Я сняла стену тьмы только на долю секунды, чтобы увидеть их.
Вайрес стоял неподвижно, белый от ужаса.
Риаш выглядел так, будто сейчас разорвёт мир, если мир не отдаст ему меня обратно.

