В плену падшей принцессы

Я просто не могу поверить своим ушам. Оказывается, она лишь пыталась быть идеальной.

«В тот момент даже не было сразу ясно, чей мир рухнул сильнее — мой или его».

«Но я не вижу и не слышу каких-либо отклонений у вас».

«Я просто очень упрямая. Я научилась контролировать себя. А когда не могу этого сделать, то просто молчу. Всё элементарно просто».

«У вас проблема с...» — слышу я голос мистера Эшкоба, как только Луиза замолкает. Она словно нуждается во времени, чтобы перевести дух.

«Прошу вас, не произносите это вслух!» — сразу же перебивает она своего доктора.

«Как пожелаете, мисс Монтальто. Но ваша проблема приобретённая или врождённая? Возможно, кто-то из членов вашей семьи был жесток с вами в детстве? Вы ведь не единственный ребёнок в семье, я прав?»

«У меня два старших брата».

«Возможно, ваши братья были с вами жестоки?»

«Мои братья — плохие люди. Но только они дарили мне хоть какую-то заботу и тепло. Хотя, вероятно, причина была в том, что я родилась дефектной сукой. Такую чаще всего просто жалко».

«Почему вы так себя назвали?» — спрашивает мистер Эшкоб. Его вопрос, кажется, выводит её из равновесия.

«Так называл меня… отец. В его словаре для меня находилось много определений. Со временем я привыкла. Я даже смогла осознать, что он ни разу не преувеличивал. Я действительно такая», — еле слышно произносит Луиза. Эти слова даются ей с огромным трудом. Я слышу, как в её голосе дрожит боль. Мистер Эшкоб предлагает ей воды, видимо заметив её состояние, но Луиза отказывается.

«Вернёмся к тому, кто приходит к вам. Опишите мне его», — возобновляет он допрос, стараясь не давить.

«Это мужчина. Он одет во всё чёрное. И соткан из всех моих тайн».

«Сможете рассказать мне, что он делает в ваших снах?»

Она молчит, собираясь с силами. Затем голос её становится тише, почти шёпотом:

«Смотрит. Он просто смотрит на меня. Смотрит и молчит». — Она сглатывает, пытаясь унять дрожь в голосе. — «А я жду. Жду, когда он...»

«Что сделает?» — подталкивает её доктор, чувствуя колебания.

Я слышу, как Луиза жадно глотает, смачивая горло водой, от которой отказалась пару секунд назад.

«Когда обнажит этому миру меня настоящую».

«Вам страшно рядом с ним?»

«Да», — осиливает Луиза.

Луиза резко оборачивается, а я быстро отворачиваюсь, но всё равно вижу, как ей становится некомфортно. Как её прекрасные глаза мечутся по лицам людей вокруг. Луиза снова отворачивается, но не проходит и двух секунд, как опять поворачивается. Её густые реснички растерянно дрожат. Луизе явно нехорошо, она чувствует, что за ней кто-то следит.

И в этот момент в моих наушниках снова возникает голос её доктора:

«От чего умерла ваша мать?»

«Её убили — зарезали в гостиной нашего дома».

Она произносит эти слова таким тихим и дрожащим голосом, что я едва могу их расслышать.

«Вы видели её тело или того, кто это сделал?»

«Нет».

«Возможно, вы боитесь, что он хочет сделать с вами то же самое, что сделали с вашей матерью?»

Моё сердце пропускает удар, когда я слышу её ответ:

«Нет. Он лишь хочет рассказать всем мои тайны».

«Какие тайны?»

Луиза молчит в ответ. А я жду объяснений с таким же интересом, как и её психоаналитик.

«Продолжайте говорить, мисс Монтальто!»

«Нет. Всё!»

«Мисс Монтальто, поймите, мне нужно...»

«Нет! На этом всё!»

«Но, мисс...»

«Просто выпишите мне рецепт на какую-нибудь дрянь, чтобы я спала как убитая!»

«Конечно, мисс, но сначала вы ответите на мой вопрос».

«Он хочет обнажить то, что я скрываю от всех. Он хочет показать всем, кто я такая на самом деле. Ведь он один знает всю правду!»

Запись обрывается. Я медленно достаю наушник и сжимаю его в ладони, чувствуя, как пальцы дрожат.

Это было самое прекрасное, что я когда-либо слышал.

Её голос. Её дрожь. Её сбитое дыхание, которое пробивалось сквозь слова.

Как же она красиво задыхалась от собственной правды...

Делаю глубокий вдох и слышу голос Карины:

— Что с тобой? Ты вся дрожишь. — Луиза молчит на её слова. — Тебе нехорошо?

— Всё... всё...

Принцесса делает паузу, и я замечаю, как её рука опускается под стол. Луиза незаметно приподнимает край своей юбки и резко сжимает нежную кожу с внутренней стороны. От увиденного меня самого начинает колотить, а Луиза щипает себя снова и снова. И я вижу, как каждый щипок заставляет её ноги вздрагивать под столом.

— Всё... хорошо, — отвечает она, как только на её щеках появляется яркий румянец.

В это сложно поверить, но боль принесла этой девчонке облегчение.

— Может, пойдём? — продолжает Луиза, обращаясь к Карине, прикусив губу.

Карина кивает.

А я, как идиот, вскакиваю со стула одновременно с Луизой, и мы сталкиваемся. Картонный стаканчик с моим вишнёвым латте опрокидывается, горячая жидкость заливает мои кроссовки и её кеды. Мы одновременно приседаем, и в этой суете моя рука задевает её. Пальцы скользят по влажной, горячей коже, которая покрылась лёгкой испариной. Доля секунды — и мурашки пробегают по моей собственной руке. И мне уже не разобрать, чью именно дрожь я чувствую.

— Извини, — шепчет она мне, растерявшись. — Я... могу купить тебе новый. Какой это был кофе? Вишнёвый латте, я права? Я тоже его люблю.

Господи, сама невинность... Но я-то теперь знаю, что это лишь красивая маска.

Её юбка задирается, и мои глаза снова падают на красные следы на её бедре. Я не успеваю отвернуться. Да и не хочу. Луиза замирает, ведь она смотрит туда же, куда смотрю я. На эти багровые отпечатки, которые я уже мысленно изучил вдоль и поперёк.

И в следующее мгновение её щёки вспыхивают тем самым румянцем. Она резко одёргивает край юбки. Её губы приоткрываются. Она хочет что-то сказать, но не может, или не решается. А я смотрю на эту капельку вишнёвого латте на её запястье и мысленно шепчу ей:

«Я хочу узнать все твои тайны, Луиза Монтальто. Вот моё желание, которое ты мне должна».

Глава 6. ПРИНЦЕССА

Быть не таким, как все, — это всегда борьба. Кто-то сражается с собой, пытаясь втиснуться в рамки «нормальности». Кто-то — с миром, отвоёвывая право на свою «ненормальность». Но, к сожалению, ни те ни другие не находят счастья в этой изнурительной войне. Ведь борьба, как ни крути, приносит только пот и слёзы. И те и другие — одинаково солёные на вкус.

Жить с психофизическими отклонениями — это быть в вечной войне с самим собой, с тем, кого создала природа, с тем, с кем, по идее, должен быть в гармонии. Это постоянная, изматывающая попытка перекроиться по чужому лекалу. И всем вокруг плевать, насколько комфортно тебе в этой новой оболочке! Никто никогда не спросит, не жмёт ли она!

За годы этой изнурительной борьбы с самой собой я перепробовала всё, чтобы стать нормальной. Другая на моём месте давно бы сдалась, но мне нужно было быть идеальной — для того, чьи глаза всегда смотрели сквозь меня...

— Ты видишь это, Джорджо? Ты на неё посмотри! Она же слабоумная!

Отец дёрнул меня за руку, заставив сделать неловкий шаг вперёд. Он повернул меня и поставил на самое видное место, желая, чтобы Джорджо лучше оценил все мои изъяны. Я ощутила себя раненым зверьком в клетке, у которого отняли возможность укрыться. В памяти всплыл образ особенного тигра, которого мы с братьями видели в зоопарке. Как объяснила нам наша tata Марина, он родился таким — три лапы были нормальные, а четвертая чуть короче других, и из-за этого он прихрамывал. Реакция детей, стоявших вокруг его клетки, разделилась: кто-то сочувствовал, кто-то насмехался. В этот момент я была на его месте.

(ит. няня)

— Давай! Скажи что-нибудь! — выкрикнул отец, и его кулак со всей силы врезался в массивный стол. Гулкий удар прокатился по комнате.

Моё тело отозвалось мгновенно — сжалось в комок, желая лишь одного — стать невидимой.

— Говори, — прошипел он. Его веки судорожно сомкнулись, будто он с огромным усилием сдерживал ярость, готовую вырваться наружу и причинить боль. Мне.

— Я… я… я…

— Мать твою! — громко выругался отец, не дав мне закончить свою мысль. — Вот её «подарок» мне! Посмотри! Клара всегда была неблагодарной сукой!

— Остынь, ради всего святого! — заговорил наконец-то дядя Джорджо.

— Остыть? — голос отца стал низким. — Послушай, Джорджо, как только Луиза родилась, я предложил Салери союз. Они взяли время на размышление, и теперь наконец-то начали переговоры по обсуждению деталей. А тут... такое!

— Хотел как можно скорее от неё избавиться? — усмехнулся Джорджо на слова моего отца.

— Они дадут нам поддержку на арабском направлении. Это выгодно, мать твою!

— Ну да, ну да. Сколько ты предложил им за руку Луизы?

— Много, но этого явно не хватит, если они узнают, что она оказалась слабоумной.

— Просто не говори Салери об этом. Потяни время.

— Потянуть время? Знаешь, я всегда прислушивался к твоим советам, но сейчас ты ляпнул явную хрень!

— Если бы ты прислушивался к моим советам, то всё было бы иначе. С тобой. С Кларой. — Дядя Джорджо ткнул пальцем в мою сторону. — И с ней! Она бы не была твоей обузой! Нужно было всего лишь позволить ему…

— Заткнись, Джорджо! Не смей произносить его имя в моём доме, иначе я проломлю тебе башку! Мне нужен от тебя совет, а не укор! До меня дошли определённые разговоры. Люди Салери начинают задаваться вопросами, почему ставки были подняты так высоко. Не думаю, что мне нужно объяснять тебе, о чём именно они шепчутся. Если всплывёт правда о ней, то это будет позор, от которого нашей семье уже не отмыться.

Дядя Джорджо опустился передо мной на одно колено.

— Скажи мне, — спросил он тихо, — когда ты думаешь, слова в голове идут ровно?

Я испуганно кивнула. Да, внутри всё было ясно и чисто.

— Здесь нет ничего страшного, Винченцо, — обратился дядя к моему отцу.

Но мой отец уже ничего не слышал. Одним резким движением он схватил со своего рабочего стола пистолет и открыл бешеную стрельбу по своему же кабинету. Пули стали кромсать портреты предков. Он стрелял каждому в голову, нанося чёткий выстрел в лоб. Он не кричал. Его лицо застыло, и лишь безумный блеск зелёных глаз выдавал бурю внутри. Воздух стал едким и тяжёлым, насыщенным запахом пороха и болью — той, что звенела в ушах громче любого крика.

От ужаса происходящего я инстинктивно вжала голову в плечи, ладони прижала к ушам, но тишина внутри была куда страшнее — в ней звучал лишь один вывод: это я во всём виновата. Я — причина его злости.

— Просто стой и не вздумай плакать, — прошипел Джорджо прямо в ухо, его пальцы грубо вцепились в мою руку, прижатую к голове. — Он не должен видеть твою слабость. В семье Монтальто нет места слабым.

В ответ на его слова я кивнула.

— Я знал одного человека, похожего на тебя, — проговорил Джорджо так, чтобы только я могла его услышать сквозь громкие выстрелы, — и он смог стать нормальным. Если постараешься, то и ты сможешь. Ты ведь хочешь, чтобы папа любил тебя? — Я кивнула в ответ на его слова. — Тогда будь очень, очень хорошей и послушной девочкой. Во всём…

— Луиза! — звонкий голос Карины вырывает меня из воспоминаний. — Что ты там зависла, как в трансе?

Щелчок в голове ставит всё на места. Я не в кабинете отца. Я вишу вниз головой в огненно-красном гамаке.

— Ты потерялась в медитациях? — спрашивает Карина с лёгкой насмешкой.

Да. Но не в тех, о которых она думает. Моя медитация — это не спокойное дыхание. Это изнеможение. Чем сильнее дрожат мышцы, тем тише становятся голоса в голове. Психоаналитики с раннего детства пичкали меня таблетками, но ни одна не заглушила мысли так, как боль.

— Я понимаю, что это последняя наша тренировка, — напоминает мне моя уже бывшая одногруппница, — и я тоже буду скучать по тому, как дрожат мышцы на моей заднице, когда я вишу вниз головой, но...

— Хочу… ещё немного остаться. Мне нужно потянуть… спи-спину, — лгу я Карине.

Но мне просто некуда сегодня идти. Библиотека закрыта на санитарный день, в кинотеатре — ажиотаж на премьере, и билеты просто не достать! В коридорах общежития слишком пустынно — большая часть студентов уже давно вывезла свои вещи, другая часть уехала на каникулы, да и до нового заезда ждать ещё несколько месяцев. А возвращаться в свою комнату… Нет. Только не туда. В её тишине я становлюсь беззащитной. Ведь тишина — это его территория. А ночь — его время.

Сегодня моё спасение — это изнеможение. Я должна выжать из своего тела все силы, и только тогда, быть может, я усну сном младенца.

— Тогда не забудь оставить ключ в комнате дежурного. Мы сегодня были последними, и никого больше не будет.

Положительно киваю Карине и начинаю ждать, пока эхо шагов моей одногруппницы не стихнет, и только тогда медленно спускаюсь на пол. Сначала запираю дверь, потом проверяю замки на окнах. Нет, я не стремлюсь остаться в полном одиночестве — у меня склерофобия.

Лишь ночью, когда стены начинают душить меня, я позволяю себе спать с открытым окном.

Подключаю смартфон к колонкам, загружаю свой плейлист.

Терпеть не могу музыку для релаксации. Её слащавые пассажи, как скальпель, вскрывают старые раны, обнажая кровоточащие нервы. В паузах между нежными нотками арфы, когда, кажется, нужно расслабляться, просачиваются навязчивые мысли. Они нашептывают обрывки фраз, которые хочется никогда не вспоминать.

Психам это не нравится. Людям с поломанными головами никогда не нравится слышать собственный голос разума. Он лжив и слишком жесток. Нам нужно, чтобы что-то перебивало наш внутренний хор безумия.

Помню, как комната Микеле дрожала от тяжёлого металла, и я никогда не ругалась с ним из-за этого. Я понимала, что ему было нужно — чтобы внешний мир орал громче его внутренних демонов. Особенно тогда, когда он очищал свои боевые ножи от крови…

Из динамиков вырывается голос Bea Miller. Наивный тембр, но слова врезаются в мою душу острыми осколками стекла, попадая в самые болезненные точки: «You gotta be a strong girl».

(англ. «Ты должна быть сильной девочкой».)

Знаю, что это как налепить пластырь с Hello Kitty на зияющую пулевую рану — бессмысленно, но почему-то от него делается немного легче.

Но в голове не уходит одна мысль — о том, что произошло на той вечеринке.

То, что я сделала… я не знаю, почему я это сделала. Наверное, потому что больше никогда у меня не будет права делать то, что я хочу.

С силой отталкиваюсь от пола, быстро обматываю ткань вокруг ладоней и взбираюсь выше, пока не оказываюсь у самого потолка. Я принимаю позу Халасана — сложную, болезненную асану. Спина выгибается в неестественном изгибе. Именно так, вниз головой, когда весь мир опрокинут с ног на голову, мой разум наконец-то ненадолго замолкает, уступая место пустоте.

— Когда ты обращаешься со мной вот так, это подталкивает меня, — шепчу я слова песни. — Когда ты ломаешь мне спину, я становлюсь сильнее…

Я медленно вращаюсь всем телом в алом полотне, и в тот самый миг, когда я завершаю круг, мои глаза резко распахиваются… от ужаса.

В огромном тёмном окне, за которым хлещет ливень, стоит он. Мой личный дьявол.

Он стоит вдалеке, но я знаю, что это он. Это как узнать в толпе незнакомцев единственное родное лицо.

Мужской силуэт начинает медленно двигаться — идёт сквозь дождь прямо к моему окну. Расстояние между нами тает, и теперь я вижу его ясно.

Чёрный двубортный костюм. Дорогой, идеально сидящий, как вторая кожа. Он надет поверх чёрной водолазки с высоким воротом. А на лице — чёрная маска в стиле того самого злодея Бэйна, но вместо привычного намордника её нижняя часть заканчивается пастью волка, будто зверь беззвучно скалится. Единственное, что можно разглядеть на его лице — глаза и чёрные идеально зачесанные на один бок волосы.

Ледяной спазм пронзает меня с макушки до пяток. Сердце замирает, а потом начинает биться заново, но уже где-то в горле.

Он делает последние шаги и замирает. Между нами теперь лишь запотевшее стекло.

Он пришёл. Это не может быть правдой! Но он… снова пришёл!

И есть только два логичных объяснения этому.

Первое — я окончательно свихнулась.

Второе — мой ночной кошмар, мучивший меня столько лет, каким-то непостижимым образом выбрался на свободу.

Но я ведь не уснула! Нет, нет, нет…

Крик рвётся наружу, но он не находит выхода, и из горла вырывается лишь хрип. Я медленно сползаю с гамака на холодный пол, не отрывая взгляда от его глаз.

Они не мигают. Они смотрят прямо на меня, и во взгляде этом нет злости, но зато есть что-то более ужасное — наслаждение. Он словно разглядывает бабочку, бьющуюся о стекло, которой никуда не сбежать.

— Нет… нет, нет. Нет! — шепчу я.

Паника обрушивается волной. Внутри всё бьётся в немой агонии, а разум не может найти выхода. Сквозь этот внутренний хаос прорывается строчка из песни: «Ты должна быть сильной девочкой»…

А мой личный демон медленно поднимает руку, и его указательный палец указывает прямо на меня. Он жестом приказывает мне подняться на ноги и подойти к стеклу вплотную.

Самоубийством было бы добровольно шагнуть к нему навстречу!

Моё сопротивление не остаётся незамеченным. Он неодобрительно качает головой на моё поведение. Жест до боли знакомый. Так же делал мой отец, когда я расстраивала его.

И на запотевшем окне появляются всего два слова:

«Давай поиграем».

Внутри всё сжимается. Желудок сводит, дыхание сбивается. Я резко мотаю головой — нет, нет, только не это. А мой личный демон разочарованно вздыхает.

И я срываюсь.

Разворачиваюсь и бросаюсь бежать. Прочь от окна, прочь из этого проклятого зала. Натыкаюсь на скамейку, но боли нет — только одна мысль: убежать как можно дальше от него! Я бегу к двери, спотыкаясь о собственные ноги, дёргаю за ручку и наконец-то выбегаю на улицу — и сразу на меня обрушивается ливень. Ледяные капли бьют по коже, но я не замечаю холода. Сбежать. Только это имеет значение.

Я бросаюсь вперёд и… тут же врезаюсь во что-то твёрдое.

Сердце обрывается. Он.

Но тут я слышу знакомое:

— Твою мать, Луиза!

Карина.

Я ещё никогда не была так рада услышать её «Твою мать, Луиза!».

— Это… это… ты, — с трудом выдыхаю я. Слова застревают в горле, язык не слушается.

— А кто же ещё? — усмехается Карина. — Ни один нормальный человек не будет шататься по улице в такую погоду! Забыла телефон.

— Те… телефон… — повторяю я и незаметно щипаю себя за руку. Надо взять себя в руки!

— Да. Ты как ошпаренная выскочила! Что-то случилось?

Я молчу и отрицательно мотаю головой. А Карина только хмурится — она, кажется, уже привыкла к моим странностям.

— Ладно, я за телефоном. А ты подожди меня — потом съедим по чизбургеру. Не зря же мы столько висели вниз головой!

Я снова мотаю головой — нет, нет, только не оставляй меня одну! Но Карина уже разворачивается и исчезает за дверью.

Паника накатывает с новой силой. Я лихорадочно озираюсь, выискивая тот силуэт, который стоял за стеклом, но вокруг только серая пелена дождя.

Но он же был. Я же видела!

Луиза… Ты, кажется, окончательно свихнулась.

Меня начинает трясти, и это явно не от звука грома. Я обхватываю себя руками, жадно хватая ртом воздух, и как только решаюсь сделать шаг в сторону скамейки, чья-то крепкая рука резко сжимает мой рот. Меня прижимают к твёрдой груди, пальцы вминаются в лицо так, что я не могу издать ни звука.

Я дёргаюсь, бью локтями, но всё бесполезно. Моё тело обмякает, и последнее, что я слышу перед тем, как опускаюсь в темноту:

— Я же сказал: давай поиграем.

Глава 7. РЫЦАРЬ

Правило 2. Профилирование и

декомпозиция.

Цель — это система. Прежде чем

перейти к активной фазе,

необходимо тщательно изучить её

уязвимости.

Сначала создайте контролируемый

стресс-фактор, своего рода

«трещину», и внимательно

наблюдайте за тем, как

распространяются сбои и изменяется

её поведение.

"La Code du Silence"

Я всегда действую по методичке, как бы я ни любил творческий подход. Профессиональный долг велит мне следовать инструкции.

Торопиться нельзя. Начинать следует с малого, и мы начнём с демонстрации контролируемой угрозы.

Цель должна признать свою слабость, и как бы Луиза ни сопротивлялась, она примет мою доминантность в нашей игре.

Моё тело дрожит — не от сомнений, а от энергии, что бьёт под кожей и требует выхода.

Я жду, и я проклинаю себя. Потому что знаю: это неправильно.

Но, мать его, я жду!

Я жду, когда Луиза придёт в себя, чтобы наконец начать нашу игру. Она оказалась слишком впечатлительной — отключилась сразу же, как только я сомкнул локоть на её горле.

Это хорошо. Значит, у неё чувствительная нервная система. С такими всегда интереснее.

В полумраке старой аудитории так отчётливо видно, как дрожат её веки, как выступает пот на её висках. А у меня уже терпение заканчивается, ведь я так старался для неё.

Из её исповедей я узнал, что она боится темноты, поэтому затащил её в самый тёмный зал. А ещё я узнал, что она боится тишины, и здесь никого нет, кроме нас и, возможно, парочки крыс.

В общем, я сделал всё, чтобы она получила максимальное удовольствие от нашей первой встречи.

Ведь истинное удовольствие — это не то, что нежно гладит кожу. А то, после чего бежит озноб и выступает испарина. Как от удара током.

Я делаю глубокий вдох. Старая аудитория пахнет дождём, потом и сладкой вишней. И я, не в силах больше ждать, шепчу едва слышно:

— Просыпайся, принцесса.

Срабатывает мгновенно. Луиза открывает глаза — и тут же вздрагивает всем телом. Осознание приходит слишком быстро: она туго привязана к стулу.

И я наконец-то приступаю к тому, ради чего всё это и затеял. Я нажимаю на кнопку «Старт», и её голос заливает полупустую аудиторию:

«Я… я совсем не тот человек, которым пытаюсь казаться. Я очень нехороший человек».

Паника охватывает Луизу мгновенно — она вскрикивает так сильно, что я слышу её даже через скотч на её рту.

Нет музыки слаще для моих ушей, чем симфония чужой агонии. Но я не двигаюсь с места, лишь сильнее впиваюсь пальцами в собственные ноги. От предвкушения.

«Сейчас. Осталось ещё чуть-чуть», — мысленно шепчу я себе, а её голос из динамика продолжает:

«Её звали Изабелла Корсини. Она была идеальной дочерью. Любимой дочерью. Без какого-либо изъяна или дефекта. Она была всем тем, чем я не являлась. Я завидовала ей той самой чёрной завистью, хотя она была одна из немногих, кто дружил со мной. Её добрая душа списывала мою молчаливость на застенчивость. И мне никогда не забыть её зареванные глаза в церкви, на прощальной службе. Никогда не забыть её взгляд, полный боли и разочарования, когда она увидела меня в толпе скорбящих».

Луиза мычит одни и те же слова: «Нет! Хватит!», но кричит их уже не мне, а той правде, от которой никогда нельзя было убежать.

Слушать её попытки борьбы — всё равно что видеть, как в стеклянной банке бьётся ядовитая бабочка невероятной красоты. Жалко? Нет. Это захватывающе.

«Давай же, подчинись мне», — мысленно стону я, и наконец-то наступает долгожданная тишина.