В плену падшей принцессы

Мне нужно время, чтобы перевести дыхание, но я не могу не задать ей этот вопрос:

— Тебе нравятся такие игры?

— Терпеть не могу игры, — еле слышно шепчет она мне через плотную ткань.

Лгунья!

Резким движением я откидываю ткань в сторону — хочу увидеть её лицо!

— Это было не по правилам, — отвечаю я ей.

Луиза наклоняет голову чуть вбок, и она улыбается мне так, что у меня внутри всё переворачивается.

— Но зато как было приятно эти правила нарушить.

— Ты украла у меня моё желание, — шепчу я ей, проведя кончиком своего носа по пульсирующей вене на её шее. — А я терпеть не могу оставаться в лузерах.

— Тогда тебе придётся ещё раз меня поймать, мистер bad loser.

(англ. Обозначение человека, который плохо реагирует на поражение)

Господи, её сладкий южный акцент... он прекрасен.

— С радостью, — отвечаю я, и чувствую резкий толчок в грудь. Она выскальзывает из моей хватки и бросается прочь. — Но если я поймаю, мы будем играть уже по моим правилам.

Луиза влетает в центральный холл. Там — месиво из танцующих тел. Она ныряет в толпу, и через мгновение её золотистые локоны теряются среди пьяных лиц. Я пробиваюсь следом, расталкиваю людей, но её уже нигде нет.

Глава 4. РЫЦАРЬ

Ледяные иглы душа обжигают кожу. Мне уже нечем дышать, но я делаю ещё один оборот верёвки вокруг своих рёбер. Она впивается в тело так сильно, что на коже выступает кровь. Дыхание перехватывает, но мне не больно. Больно будет, если я не смогу справиться со своими мыслями и желаниями.

Давненько я этого не делал, но сегодня мне это крайне необходимо, ведь у меня в голове пульсируют слова Луизы: «Как было приятно эти правила нарушить...»

Я берусь за свободный конец и делаю новый оборот. Туже. Ещё туже.

Но, мать её, как бы сильно я ни затягивал узлы на своём теле, перед глазами всё равно стоит образ Луизы Монтальто. Уязвимой Луизы Монтальто.

Её раскрасневшееся лицо, разметавшиеся золотистые пряди и глаза... Боже, эти глаза — два горящих топаза, где буря сплелась с огнём. А в их глубине — страх и такой дразнящий огонёк, который вызвал во мне странное противостояние: желание погасить её, подчинить и в то же время — крепко сжать в своих руках… Так сильно, чтобы вновь почувствовать её дрожь.

Чёрт, как же она дрожала!

В моих руках плакали от боли, в моих руках кричали, в моих руках умирали! Но чтобы дрожать… Никогда!

Тёмное желание пульсирует в крови, сжигая остатки здравого смысла.

Я смотрю на свою руку — ту самую, которая теперь знает Луизу Монтальто намного ближе, чем кто-либо мог знать, и, мать его... она дрожит.

Прислоняюсь лбом к холодной плитке и шумно выдыхаю.

Член болезненно пульсирует, но я не позволяю себе прикасаться к нему. Потому что если я сейчас кончу, думая о ней, то уже никогда не смогу это контролировать.

Давненько я такого не испытывал. Честно говоря, я уже и забыл, что это вообще бывает, и мне уже не вспомнить, когда во мне умер тот мальчишка, который мог сгорать от одного прикосновения. Моя жизнь всё притупила: даже самые извращенные фантазии теперь я исполняю по строгой инструкции, которую знаю наизусть.

А теперь всё, что теперь я хочу, — продолжить нашу игру...

Резким движением выключаю воду. Обматываю вокруг бёдер полотенце, выхожу из душа и медленно иду в свою комнату. Только глубокой ночью, когда коридоры общежития полностью вымирают, я могу наконец выдохнуть. Я — это просто я, без какой-либо маски.

Вхожу в непроглядную темноту комнаты и обессиленно падаю на кровать.

Мысленно благодарю всех богов, каких только знаю, за то, что Ноа не притащил свою пьяную задницу в комнату. Видимо, сегодня мне всё-таки светит хоть пара часов тишины.

Мелкие раны на груди всё ещё сочатся, но уже к утру они покроются тёмной коркой. И каждый раз, глядя в зеркало, я буду видеть это напоминание: вот что случится, если я снова потянусь к тому, что мне запрещено.

Но…

Я плохой. Я плохой до глубины души. И плохой Марс хочет ещё раз увидеть настоящую Луизу Монтальто.

Всего один раз...

Натягиваю толстовку, штаны и вылетаю в коридор. Знаю, что поступаю неправильно, но ночь для того и создана, чтобы делать то, что нельзя при свете дня.

Выхожу на задний двор, натягиваю на голову капюшон. Нет, я не боюсь быть замеченным. Сегодня кампус не будет спать до самого утра, и всем будет плевать, кто ходит по его территории.

Это просто привычка.

Прохожу мимо старого корпуса, который до сих пор вибрирует от громкой музыки, сворачиваю на узкую дорожку, что выводит меня к женскому корпусу. Эта часть общежития встречает меня идеальной тишиной.

Я всегда знал, в каком номере живёт Луиза, но раньше она никогда не вызывала у меня настолько сильного интереса, чтобы я пришёл к ней «в гости». Ведь от неё так отчётливо тянуло стерильностью. Я смотрел на эту безупречную девчонку и не понимал главного: как она ещё не задохнулась в этой герметичной банке?

Но теперь всё изменилось. Я увидел трещину. И я не остановлюсь, пока не расковыряю её. Пока эта банка не треснет по швам. Пока вся её стерильность не вытечет наружу липкой, грязной правдой...

Я подхожу вплотную к открытому окну, из которого от ветра колышутся белые занавески.

И сразу же не могу отделаться от мысли, что я — конченый извращенец.

Ну и плевать. Я — он и есть!

Стоя так близко, теперь мне видно всю её комнату. Она живёт в одиночном улучшенном номере — как истинная принцесса, с детства привыкшая к комфорту. Мои глаза скользят по её шёлковой блузке, небрежно брошенной на спинку кресла в дальнем углу, затем по прикроватной тумбочке, на которой лежит книга и…

Воздух застревает в лёгких. Сердце замирает. Потому что я наконец-то вижу и саму Луизу. Спящую и полностью обнажённую на своей кровати.

Она лежит на спине. Лунный свет скользит по её шее, по плечам и по ложбинке между грудей. И всё, что я хочу, — рассмотреть её как можно лучше.

Не думая, я резко запрыгиваю в окно, и мне в нос сразу же ударяет вишнёвый аромат.

Всегда равнодушно относился к вишне, но теперь я хочу жрать её тоннами.

Я делаю шаг. Второй, и подхожу к её кровати.

Провожу пальцами по красивой обложке книги. Ромео и Джульетта.

Открываю страницу, на которой она остановилась.

«Что есть любовь? Безумье от угара,Игра огнём, ведущая к пожару,Столб пламени над морем наших слёз,Раздумье необдуманности ради,Смешенье яда и противоядья».

Ей нравится любовь, которая убивает?

Кладу книгу на место. Склоняюсь над спящей девушкой.

Сдавленный стон, и я отдаюсь на волю порочного влечения.

Луиза лежит на спине, и я позволяю себе насладиться каждым сантиметром её тела.

Я жадно сглатываю, когда мои глаза так бесстыдно начинают разглядывать аппетитную грудь, которая слегка вздрагивает при каждом её вздохе. У неё она идеальная — высокая, нежного молочного цвета, и размер не меньше третьего! Мой взгляд задерживается на набухших розовых сосках, и я непроизвольно прохожусь языком по своим губам, представляя, какие они на вкус в сочетании с капельками её пота. От этих мыслей мой член начинает болезненно пульсировать. Я снова испытываю сильное искушение — погладить себя. Но мне, мать его, нельзя этого делать! Только не на принцессу!

Прикрываю глаза, желая лишь одного — ощутить себя одеялом, плотно зажатым между её ног.

Это безумие. Чистое, настоящее безумие. И мне чертовски нравится его вкус.

Остро, горько и так пленительно сладко.

Шумно выдыхаю. Давненько я не вспоминал о Боге, но именно сейчас я еле слышно произношу его имя всуе, ведь Луиза неожиданно начинает крутиться на постели. Её щёки заливаются густым румянцем. Точно таким же, какой я увидел на той крыше. Влажные пряди волос липнут к вискам и шее. Ресницы подрагивают, губы чуть приоткрываются.

Она начинает биться в агонии на своей постели. И я могу сказать лишь одно — агония ей так к лицу.

Обнажённая Луиза Монтальто — шедевр. Она — воплощение плотского желания. Но Луиза Монтальто в страхе — смертельный грех, который хочется совершать снова и снова, пока душа не почернеет от восторга.

— Нет... прошу, нет... — тихо стонет сквозь сон Луиза.

Мои ноздри раздуваются, сердце начинает колотиться где-то в горле, и я чувствую, как член болезненно упирается в ширинку.

Господи, что это создание делает со мной?

— Нет... не надо... — снова шепчет Луиза, отворачивая лицо в подушку.

Этот испуганный голос проникает под кожу, впитывается в кровь и разъедает меня изнутри.

А Луиза лишь мечется сильнее в своей постели.

— Пожалуйста... — выдыхает она дрожащими губами.

В моих штанах становится тесно до боли. Я смотрю на свою руку. Она дрожит. Вся моя кровь прилила к паху, и я не могу больше этого терпеть.

Отхожу назад, падаю в кресло, стоящее в углу. Дрожащими пальцами расстёгиваю ширинку, крепко сжимаю рукой свой каменный член и начинаю бешеный ритм. Движения выходят резкие, ненасытные, а мой взгляд прикован к ней. К Луизе, которая так красиво мучается в своём глубоком сне.

Она стонет и выгибается на постели, а её рука скользит по собственному бедру.

— Нет... — снова шепчет она, но уже тише.

Я ускоряю темп. Мои бёдра сами собой подаются вверх, навстречу руке.

— Да... — цежу я сквозь зубы, глядя на неё в упор.

Она поворачивает голову, и лунный свет снова падает на её лицо. Господи, этот румянец...

И я знаю, что мне не понадобится много времени, ведь я — больной ублюдок, даже не догадывавшийся до этого, что у меня есть такое сексуальное пристрастие.

Несмотря на открытое окно, воздух в её комнате становится настолько густым, что лёгкие отказываются дышать.

Моё собственное возбуждение. Её страх. И эта чёртова вишня. Всё смешалось в один отравляющий коктейль. И это самый настоящий запах греха. Тот, которым пахнет исповедь на рассвете.

Я утыкаюсь носом в её шёлковую блузку и... бурно изливаюсь на свой живот, не отрывая от неё глаз. Горячая влага пропитывает толстовку. Я кончаю на себя, как животное.

— Луиза Монтальто, — рычу я, не сводя глаз с её прекрасного лица.

И, словно услышав мой голос сквозь сон, Луиза резко вскакивает с постели.

«Она же сейчас увидит меня!» — проносится в моей голове, но моему телу плевать.

Мне нужна передышка, чтобы собраться с мыслями. Я обязан с ними собраться, иначе я совершу ещё более страшный грех. И она, сама того не зная, даёт её мне, закутывая своё обнажённое тело в одеяло.

Она тяжело дышит, я тоже.

Её сердце болезненно колотится, моё тоже.

Ей дурно, и мне тоже...

«Она увидит меня!» — снова кричит мой мозг. Но разум возвращается только тогда, когда Луиза вскакивает с кровати и забивается в угол. Её голубые глаза смотрят ровно на меня.

Она увидела меня...

Чёрт! Я жду, когда она закричит, но она не кричит. Она просто смотрит на меня. Смотрит так, будто я — ночной кошмар, который вдруг стал реальным.

Почему она не кричит?

Её хрупкая, дрожащая рука тянется к баночке на прикроватной тумбочке. Я сразу узнаю её — это мелатонин. Луиза откручивает крышку и кладёт в рот несколько таблеток.

А я смотрю на неё. Охреневший. Онемевший. Всё ещё тяжело дышащий.

Значит, закричит сейчас, но... снова нет.

Она подтягивает ноги к груди, вжимается спиной в стену. Нащупывает сумку и начинает нервно перебирать содержимое, но своих глаз от меня ни на секунду не отводит. И она достаёт телефон.

— По-помогите, — еле слышно шепчет Луиза, и я слышу мужской голос в динамике её телефона. Кому она звонит? Братьям? — Про-прошу вас, мистер Эшкоб... Это Луиза. Луиза Монтальто. Ваша пациентка. Вы сказали, что я могу звонить вам в любое время…

Нет, она звонит своему грёбаному психоаналитику. Я знаю, что должен уйти, но я не могу. Её реакция вызвала во мне ещё больший интерес к ней.

— Мне… Мне нужна помощь. По-пожалуйста… — её голос ломается. — Он снова пришёл. Пожалуйста, помогите мне…

Снова?

Я замираю.

Что значит «снова»?

— Да! Я не пропускала ни одной таблетки, и я выпила уже больше положенной дозы, но он снова пришёл…

Что за хрень?

— Он просто смотрит, — всхлипывает она. — Снова наблюдает за мной… И я не знаю, как далеко он может зайти.

Она это обо мне?

— Они не помогают! — кричит она в трубку и сбрасывает вызов. Потом отбрасывает телефон в сторону... и начинает тихо петь.

Дрожащим голосом. Едва разборчиво.

— Ninna nanna, ninna oh. Questo bimbo a chi lo do?

(ит. Баю-баюшки-баю. Этого малыша кому я отдаю?)

— Пожалуйста, уходи… Пожалуйста...

Я знаю, что я должен сделать — я должен успокоить её, но она настолько кажется беззащитной, что всё, чего я хочу, — заставить бояться ещё сильнее. Так, чтобы увидеть ещё больше прекрасных граней принцессы.

Я делаю шаг, потом ещё один и подхожу к ней. Она зажмуривается и еле слышно начинает шептать:

— Зачем ты снова пришёл? Зачем…

Провожу рукой по её голове. От моего прикосновения она вздрагивает всем телом, как загнанный зверёк. Её дыхание сбивается.

— Зачем ты снова пришёл? — снова повторяет Луиза.

Я склоняюсь к её уху и отвечаю на её вопрос:

— Чтобы посмотреть, как ты боишься. У тебя это так красиво получается, принцесса.

Глава 5. РЫЦАРЬ

Правило 1. Точка невозврата

До начала активной фазы всегда

есть возможность отступить.

Но после пересечения критической

черты сомнения недопустимы.

Любая нерешительность может стать

фатальной.

Цель обозначена, решение

утверждено — исполнитель

приступает к действию.

Анализ и осмысление допустимы

только после завершения операции.

"La Code du Silence"

Сердце колотится в бешеном ритме, в ушах звенит. Мои глаза слипаются.

Я не сомкнул глаз до самого утра.

Я не мог оторваться от воспоминаний.

Я, словно обезумевший, всю ночь заново переживал то, что произошло в её комнате.

Я, как конченый извращенец, прокручивал в своей памяти, как Луиза Монтальто билась в агонии. И делала она это прекрасно.

Просто поверьте мне на слово, я видел это не один раз. Все мои «цели» так делают в конце. Но такого изящества я ещё не встречал.

«Я не знаю, как далеко он может зайти».

Её слова эхом отдаются в моей голове, разрушая последние грани самоконтроля. И сейчас я сжимаю кулаки до побелевших костяшек, борясь с искушением продолжить то, что я начал.

Пальцы застыли над экраном телефона. Весь мир вокруг меня сжался до одной кнопки. Всего одно грёбаное нажатие… И я узнаю, кто же такая Луиза Монтальто на самом деле.

Мне не составило труда отыскать клинику, где принимает этот чёртов мистер Эшкоб. И даже узнать номер, под которым Луиза Монтальто значится в медицинской картотеке. Она — пациент под номером 2317. Интересное число. На первый взгляд кажется случайным набором цифр, но если сложить их вместе… Получается 13. Как говорят, несчастливое число. Хотя я никогда не верил во всякие суеверия. Чепуха всё это, сказки для впечатлительных!

И конечно, я изучил её медицинскую карту. Она наблюдается у психотерапевтов с шести лет. Её жизнь состоит из кошмаров, фобий и навязчивых страхов.

У этой девчонки жизнь оказалась намного интереснее, чем я предполагал!

И я хочу нагло залезть своими руками в её душу, чтобы снова увидеть, как прекрасна может быть настоящая Луиза Монтальто.

Это желание выжигает меня изнутри, и остановить его я больше не в силах, ведь у меня есть доступ к аудиозаписям её исповедей. Осталось лишь нажать на кнопку, чтобы скачать их, но я гашу экран телефона.

Дерьмо!

Прикрываю глаза, но её образ не гаснет. Он выжигает сетчатку изнутри. Я снова вижу её идеальное лицо, прекрасно окрашенное гримасой ужаса. Изящную ножку, запутавшуюся в скомканном одеяле. Испарину, выступившую на идеальном женском теле.

Она свела меня с ума.

Мне всегда казалось, что все мои чувства умерли вместе с Мими, прямо на том чёртовом маленьком кухонном столе. И у меня ничего не осталось, кроме физиологии — я могу лишь логически осознавать, что должен чувствовать.

Сочувствие? Сожаление? Восторг? Нет, я никогда ничего подобного не испытывал на заданиях. Лишь холодное, отстранённое любопытство — мне нравится наблюдать за моими «целями», ведь причина их страданий — я.

Да! Я — дерьмовый человек. Нет, не монстр. Что-то гораздо более банальное и оттого более тошнотворное. Скорее, я просто бракованная модель человека. Внешне всё на месте: две руки, две ноги, могу поддержать разговор о всякой ерунде, даже ванильное мороженое люблю. А внутри — выжженная земля.

Но сейчас по мне пробегает дрожь. Ведь всего секунду назад я нажал пальцем на кнопку, на которую мне нельзя было нажимать.

В моих наушниках раздаётся приглушённый мужской голос:

«С вашего разрешения я начну запись».

В ответ — лишь тишина.

«Расскажите, что привело вас ко мне».

И снова тишина. Только вдалеке кто-то шумно сглатывает, и этот звук выдаёт напряжение в комнате.

«Это уже пятый ваш визит, и вы всё никак не решаетесь начать».

Она молчит, а я нервничаю, ведь проникнуть в чужую душу оказалось куда страшнее, чем выпустить кому-то кишки! Это глубже, что ли.

«Поймите, я не смогу вам помочь, пока вы не станете… доверять мне».

На мгновение меня пронзает сомнение — а вдруг я ошибся и взял не те файлы? Но тут раздаётся её голос, такой тихий и неуверенный, что я прибавляю громкость.

«Вы знали, что у вас на потолке... семь трещин? Каждая из которых даёт ещё не менее двух последующих. Сейчас они... тонкие, словно ниточки, но если их вовремя не залечить, станут ещё глубже, чем каждая, что породила их».

В записи слышен лёгкий, почти неуловимый звук — вероятно, мистер Эшкоб откинулся на спинку кресла.

«Нет, не знал, мисс», — отвечает доктор.

«Ваш контакт дал мне доктор Мартинс. Я наблюдалась у него с самого детства. Разве он не передал вам мою историю?»

«Врачебная тайна не позволяет нам передавать какую-то информацию. Даже между собой. Поэтому вы должны открыться мне, как когда-то доктору Мартинсу, иначе у нас ничего не получится. Вам нужно начать с самого начала. Так что вас привело ко мне? Что вас беспокоит? Тревожность? Бессонница?»

Пауза. Потом я снова слышу её голос, ставший вдруг таким неуверенным:

«Он. Меня беспокоит он».

Холодок пробегает по спине, и я нервно сглатываю.

«Кто?» — переспрашивает её психотерапевт.

Молчание, и снова эта давящая тишина.

«Тот, кто приходит ко мне. Я зову его моим личным демоном».

«Сможете описать его?»

«Я никогда не видела его лица, но мне кажется, что он соткан из самой тьмы. И ещё…»

Нажимаю на кнопку «Пауза» и отрываю взгляд от своих пальцев, отбивающих нервный ритм несуществующей мелодии по краю стола. Поднимаю голову и поворачиваюся в ту сторону, где сидит Луиза.

И она снова идеальна — будто и не было ночной агонии. Луиза крутит в руках пустой стаканчик из-под капучино и мило улыбается Карине Дебу, которая без умолку болтает.

А я сразу же представляю, как сейчас от неё пахнет — вишня, молочный кофе и лёгкий шлейф табачного дыма.

Луиза сидит ко мне боком, но я всё равно вижу ее. Вижу, как её губы, сжатые в тонкую линию, вдруг размягчаются. Как подушечка её большого пальца медленно касается её нижней губы. Она водит ей взад-вперёд, так задумчиво и так сексуально, что у меня в горле пересыхает.

И мой мозг сразу делает пометочку: такие губы нужно использовать только по самому грязному назначению.

Чёрт...

Словно почувствовав на себе мой взгляд, Луиза резко оборачивается. Наши глаза могли бы встретиться, но я не должен показывать ей свою заинтересованность. Поэтому я моментально отвожу взгляд на свои руки и делаю вид, что полностью погружён в музыку.

Нажимаю на кнопку «Старт» на экране смартфона.

«Мне кажется, мы с ним похожи», — снова слышу я голос Луизы в наушниках.

«Чем же?»

«Наверное, мы оба сумасшедшие».

Ухмылка растягивается на моих губах. Я снова тайком перевожу взгляд на девушку за столиком в студенческом кафетерии. Сейчас Луиза уже смотрит в окно, её мысли явно далеки от разговора, который ведёт с ней Карина.

А голос психотерапевта в наушниках продолжает:

«Вам нужно рассказать мне, когда вы впервые увидели его».

«А вы говорите, что ничего не обсуждали с доктором Мартинсом».

«Вы меня поймали, мисс!» — смеётся мистер Эшкоб в ответ. — «Но чтобы понять, почему вы видите его…»

«Знаете, мне уже не вспомнить, когда это началось», — перебивает его Луиза. В её голосе холод, граничащий с отчаянием.

«Вам нужно…»

«Начать с самого начала!» — снова обрывает она доктора, не давая ему закончить мысль.

«Ну, вот мы и вернулись к тому, с чего начали».

«Значит, теперь вы поймали меня», — подмечает Луиза в ответ.

«Да! Гибкость ума и стратегическое мышление — одно из ключевых качеств психотерапевта. Ну так, я слушаю вас, мисс. Очень внимательно. Не хотите рассказать мне о своём детстве?»

Она молчит. Даже не присутствовав там, я чувствую, как на фоне сгущается напряжение. И вдруг её прорывает:

«Не хочу, но кажется, мне придётся это сделать. Я родилась в мире, где девочек не ждут. Не празднуют их рождение и чаще просто не замечают. Обычно их воспитывают няни или родственники со стороны матери. Только тем немногим, кто вырос в счастливой семье, знакомо истинное тепло материнской заботы. Но счастливые семьи, созданные по любви — это редкость. В нашем мире любовь презирается в любых её проявлениях, а вот холодный расчёт и циничная выгода всегда приветствуются! Поэтому к девочкам относятся как к инвестиционному активу. И все знают, что будущие дивиденды напрямую зависят от текущих вложений. Наша ценность измеряется удачностью замужества. Ценна та дочь, которая в день своего восемнадцатилетия не задувает свечи на именинном торте, а принимает поздравления с обручением. Это высший пилотаж семейного планирования! А мужчины в нашем мире имеют особую, патологическую слабость к контролю. Даже над человеческими судьбами. Особенно — женскими. Знаете, в отличие от мальчиков, от нас многого не требуют — главное, чтобы брак принёс нашим семьям связи, деньги и породистых наследников. Но чтобы за тебя предложили высокую цену, ты должна соответствовать этой цене. Симпатичное личико, достойное образование и смекалистый ум, хорошие гены и главное — знание своего места, того самого угла, на который укажет тебе супруг. Не так уж много, правда? Вот только я оказалась бракованной».

Она особенно выделяет слово «бракованная». И я снова не могу отвести взгляд от её лица. Где этот брак? Она ведь идеальна! Ей досталась прекрасная внешность, да и у Луизы был высший балл на потоке! И её голос, словно слыша мои мысли, быстро поясняет:

«Я поздно начала говорить. И мой… отец уже готов был поверить, что его ребёнок родился умственно отсталым. Но я молчала, потому что мне было слишком комфортно в той тихой вселенной, что существовала внутри меня. В свой шестой день рождения я впервые осмелилась совершить то, о чём так долго мечтала: переступить порог материнской спальни — комнаты, куда мне был строжайший запрет. Именно там я впервые и увидела свою мать — случайно нашла её снимок в комоде. Она была поистине красивой женщиной — мои братья не солгали мне. Я провела с ней всего несколько секунд, а потом в комнату вошёл отец. Фотография была вырвана и мгновенно разорвана на куски. И он впервые узнал о моей проблеме. Отец воспринял это как личное оскорбление. Он молчал несколько дней, но я слышала его проклятия и шёпот, обвиняющий мою покойную мать в том, за что она так обошлась с ним? Но его можно было понять, ведь я должна была стать королевой в шахматной партии его жизни, фигурой, за которую многие хотели бы отдать всё. А стала лишь пешкой. Бесполезной и ограниченной».