В плену падшей принцессы

Я иду за Ноа, который уверенным шагом пробирается сквозь толпу, расталкивая липких от пота парней и визжащих девиц. По довольной улыбке этого смазливого блондина я вижу, что ему здесь явно нравится, а меня мутит от этой гремучей смеси пота, алкоголя и удушливого парфюма.

Я не ханжа. Я обожаю вечеринки, но только те, что устраивает для меня и моих братьев наш Босс.

Если вы думали, что студенческие вечеринки — это грязно, пошло и мерзко, то вы просто не бывали в гостиной дома Фабьена в последнюю пятницу месяца.

Там всё намного интереснее и при этом проще. Но в этом и заключается их привлекательность.

Кто-то трахается, кто-то смотрит, кто-то считает деньги. Иногда эти роли меняются.

Ноа даже не представляет, какое дерьмо я видел. И не узнает. Потому что если узнает — мне придётся его убить.

Громкая музыка бьёт по перепонкам, вокруг суматоха, а мои мысли всё ещё застряли на лице того ребёнка. Чёрт!

Мы наконец-то добираемся до центрального холла, где толпа окружила стол с алкоголем.

Ноа берёт один стаканчик и протягивает его мне. Пить на задании строго запрещено, и я лишь делаю вид, что пью. Я подношу край стаканчика к губам, сжимаю челюсти и слегка наклоняю голову. Сглатываю пустоту.

— Смотри, Марс, — слышу я голос Ноа прямо возле уха.

В полумраке, в самом центре ритмично двигающихся людей, стоит девушка. На её раскрасневшемся лице мерцает игривая улыбка. Поймав на себе мой взгляд, она скидывает с себя блестящий топ и остаётся в одном леопардовом бюстгальтере.

Безвкусно.

— Прекрасные сиськи, — снова я слышу голос Ноа. — Кажется, её зовут Кристин.

Чёрт! И впрямь неплохие.

Красивые женщины — мой допинг. То самое запрещённое обезболивающее, когда на душе — помойка. А сегодня помойка переполнена.

Горло сразу пересыхает. Я давненько не развлекался — работы было по горло. Но я ведь, мать его, и сейчас на работе.

И тут музыка неожиданно стихает, свет приглушается, и из старых громкоговорителей раздаётся голос:

— Ну что, выпускники, готовы начать то, ради чего мы собрались?

— Что за хрень? — спрашиваю я Ноа, а голос из громкоговорителей продолжает:

— Начинается игра! Дьявольские прятки! Наденьте свои маски.

— Надевай маску! — бросает мне Ноа.

Что за детский лепет?

— В чём суть игры? — интересуюсь я, уже зная, что ответ мне не понравится.

— Все делятся на две команды. Те, у кого красная метка на руке, — в команде Дьявола. Все остальные должны спрятаться. Тот, кого поймаешь, будет в твоём распоряжении целых пять минут.

— В распоряжении? — переспрашиваю я, впиваясь взглядом в лица окружающих.

— Ага, — Ноа натягивает на голову одну из моих балаклав. Чёрт! Это точно моя балаклава! И не могу ошибиться, ведь мне их изготавливают на индивидуальный заказ. Этот тип рылся в моих вещах! — Что захочешь — то и сделаешь. Можешь пожалеть, а можешь и не жалеть.

Из динамика раздаётся начало обратного отсчёта — собравшиеся мгновенно подхватывают счёт.

К нам уверенным шагом приближается та самая Кристин. Теперь на её лице чёрная карнавальная маска. Её пальцы в красной краске ставят метку на мою руку, потом на руку Ноа.

— Я тоже в команде Дьявола, — шепчет она мне, почти касаясь губами уха. Пять. Четыре… — Но никто не запрещает охотиться на своих же.

Она тянет меня в центр зала.

Три!

— Давай, чувак, — Ноа одобрительно хлопает меня по плечу, и его рука задерживается на пару секунд дольше, чем нужно. — Просто выбери себе жертву. И сделай то, что никогда не решался сделать в своей жизни. Сегодня можно всё!

А разве такое ещё осталось? Мне казалось, я всё перепробовал.

Два!

Один!

Я иду тебя искать!

Звук гонка разрывает тишину. Музыка меняется на пульсирующий ритм басов. Толпа срывается с места, а мой взгляд тут же цепляется за единственное спокойное пятно.

Женский силуэт, который абсолютно не вписывается в эту картинку хаоса.

Короткое розовое платье — яркое, вызывающее пятно в этом царстве чёрного. Оно облегает каждую линию её фигуры: узкую талию и такие аппетитные бёдра. Светлые волосы рассыпаны по плечам, и при каждом шаге пряди слегка колышутся.

Она не кричит и никуда не бежит. Она просто идёт среди всеобщей паники в сторону старой лестницы в дальнем конце зала.

Как истинного психопата, меня влечёт то, что не нравится нормальному человеку. И если сейчас толпе нужны крики и погоня, то меня заворожило спокойствие.

Я делаю шаг за ней. Ещё один. И ещё.

Она не оборачивается и не ускоряется.

Кто же ты такая, бесстрашная?

Я делаю ещё один шаг. Я мог бы уже настичь её, но мне нравится наблюдать за ней.

Её плечи расправлены, голова чуть наклонена. Лёгкое платье так сексуально облегает спину. И только сейчас я замечаю, что девушка босая.

Где-то вдалеке раздаётся громкий девичий визг — кого-то уже поймали.

Но я не останавливаюсь. Она тоже.

И именно в этот момент, когда я уже почти настигаю её, чьи-то женские пальцы вцепляются в моё запястье. Меня разворачивают и быстро затаскивают в пустую аудиторию. А потом прижимают спиной к обшарпанной парте.

Чёрт! Та самая Кристин медленно опускается передо мной на колени.

— Я поймала тебя, — шепчет она, игриво улыбнувшись. — У меня есть пять минут.

А мне ведь действительно стало интересно! Но не с ней!

Хрупкие женские пальцы ловко начинают расстёгивать ширинку моих штанов.

Разве я разрешал ей это делать? Нет. Терпеть не могу инициативу!

— Встань, — приказываю я, на что девчонка лишь растерянно хлопает ресницами.

И это вызывает во мне жуткое раздражение: ты либо уже подчиняйся, либо сопротивляйся. Всё остальное — скучно.

Я инстинктивно хватаю её за волосы и резко притягиваю голову ближе к своему лицу. Она хотела запретных ощущений? Я умею давать их так, что она будет умолять меня остановиться.

Раз уж она сама напросилась. Раз уж у нас есть эти грёбаные пять минут!

— Я не люблю повторять дважды. Если уже решила побыть плохой девочкой, так делай это профессионально, — шиплю я, резко подняв её на ноги. Девчонка от неожиданности вскрикивает. — Сними бельё. Юбку тоже.

— Подожди, но это я тебя поймала! Это я загадываю...

— Быстро!

Она послушно, но слишком неуклюже выполняет то, что я сказал.

И её трусики падают к моим ногам, а за ними и юбка. Я раздражённо закатываю глаза. Беспорядок всегда раздражает меня.

Она тянется ко мне за поцелуем — я отстраняюсь. Зачем нужен этот обмен слюной?

Секс — это животный процесс на грани физиологии, и никакие сопливые детали ему не нужны.

Поцелуи — для слабаков, которые пытаются оправдать инстинкт лирикой.

Срываю со своих брюк ремень и протягиваю его этой девчонке.

— Надень его на свою шею.

Я делаю несколько шагов назад и, скрестив руки на своей груди, приказываю ей:

— А потом встань на четвереньки и ползи ко мне.

Она снова растерянно хлопает ресницами, а меня уже передёргивает от нахлынувшего раздражения. А эта девчонка лишь игриво улыбается мне в ответ. И теперь у меня вообще всё настроение пропадает.

Кристин подходит ко мне вплотную. Её пухлые губы обхватывают указательный палец моей правой руки и начинают активно сосать его. Мне нравится то, что я вижу, но восторга не вызывает.

Может потому что эта девчонка слишком старается?

И она быстро замирает.

— Это кровь? Ты порезался?

Да, мать его, это кровь! И я не порезался! Это кровь Леона Кастеля!

Но я молчу в ответ. Пусть думает, что я порезался.

— Я обожаю плохих мальчиков, — её шёпот пробирается под кожу, оставляя за собой липкий, противный след. Она прикусывает губу, и в её глазах зажигается игривый, но такой глупый огонёк. Господи, просто закрой свой рот. — Я знаю, что плохие мальчики любят...

Нет, не знаешь!

— И я могу сопротивляться, если тебе так больше нравится. — Она берёт мою руку и кладёт её на свою шею. — Я могу дать тебе то, что ты хочешь...

Нет, не можешь!

— Все запретные эмоции...

О нет, тебе явно далеко до этого. Очень дерьмовая актёрская игра. Ненавижу фальшь!

— Можешь даже… придушить меня немного.

Громкая музыка всё ещё сотрясает стены, сквозь неё пробиваются пьяные выкрики и громкие вскрики, но от последних трёх слов я проваливаюсь в тёмную яму, где нет места ни свету, ни звуку. Только звенящая тишина и этот голос… Этот проклятый женский голос.

Замолчи! Умоляю, заткнись!

Но, словно издеваясь, она выдыхает:

— Придуши меня. Будь со мной грубым.

И тут же мои внутренности сжимаются в ледяной ком. Воздух выходит из лёгких. Перед глазами больше не её разгорячённое лицо, а стеклянные глаза Мими.

— Хватит, — шиплю я, быстро отдёрнув свою руку от женской шеи.

И я быстро застёгиваю ширинку на штанах, надеваю свою маску на лицо, чтобы снова вспомнить кто я такой на самом деле.

— Эй! Закончи то, что начал! — кричит она мне, когда я уже стою у двери.

Ну что за хрень? Мать твою! Неужели она не могла просто заткнуться?

Глава 3. РЫЦАРЬ

Когда дышать становится невозможно от количества пепла внутри, я иду в своё убежище — на крышу старого корпуса университета.

Пару лет назад я нашёл это место, и оно стало для меня настоящим спасением. Я полюбил его за привкус одиночества на губах. Горьковато, терпко, но это единственное место, где я могу дышать.

Днём здесь пусто, ночью — мёртво. Идеально. Но вот только не сегодня. Внизу всё ещё долбит эта чёртова музыка. Биты пробивают не только стены, но и мою черепную коробку. Она раздражает меня, потому что сейчас я отчаянно нуждаюсь в тишине.

Когда мир пытается тебя сломать, иногда нужно просто подняться над ним, ведь чаще всего спасение кроется в простом изменении ракурса...

К чёрту все эти дерьмовые игры!

Дверь на крышу с привычным скрипом легко открывается, и сердце мгновенно выстреливает в виски.

На самом краю парапета, спиной ко мне, стоит девушка. В том самом розовом платье.

Я и забыл, что она пошла в сторону лестницы, ведущей сюда.

Делаю робкий шаг. Девушка вздрагивает.

Медленно оборачивается вполоборота. Сначала я вижу только кончик носа, прядь волос, прилипшую к щеке. Потом я вижу краешек её таких соблазнительных, пухленьких губ. А затем она поворачивает голову чуть больше, и лунный свет падает на пол-лица.

Луиза. Луиза, мать её, Монтальто!

Как она оказалась здесь? Зачем? Разве у таких безупречных созданий могут быть хоть какие-то причины подниматься сюда?

На мгновение мозг отказывается верить. Кто угодно, лишь бы не… Эта девчонка.

— Это было очень умно — спрятаться здесь, — решаюсь я.

— Я не играю, — еле слышно бросает она мне в ответ, обхватив себя руками за плечи.

Чёрт...

— Тогда зачем ты пришла сюда? — слова вырываются у меня хриплым шёпотом, ведь я знаю, что один неверный звук может подтолкнуть её вперёд.

— Я... я постоянно прихожу... сюда, — отвечает она мне, даже не обернувшись в мою сторону.

Нет! Никогда раньше не приходила!

Замечаю между её пальцами сигарету. Она прижимает её к губам, делает затяжку, и лишь после того, как из её губ вырывается струйка дыма, я слышу её тихий ответ:

— Я ни разу тебя здесь не видел, — говорю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

А я уже и забыл, каково это — дрожать изнутри!

Несмотря на то, что все внутренности трясутся, я делаю шаг вперёд и сажусь рядом с ней на парапет.

— Я... Я просто хочу побыть одна, — отвечает она мне, не сводя глаз с ночного города.

— Знаешь, это одна из самых дерьмовых идей, — отвечаю я, действуя наобум. Я никогда никого не спасал. Наоборот же, я всегда затаскивал в объятия смерти. — Здесь всего пять этажей, и приземление будет на лужайку, поэтому шанс, что ты выживешь, слишком велик. Примерно восемьдесят процентов. Если, конечно... — Она озирается в мою сторону. — Ты не приземлишься на голову.

Откуда я знаю? У меня за плечами богатый опыт, и ни одна моя «цель» не выжила после падения.

— На... голову?

— Да, но тогда тебе должны помочь. Тебя должны скинуть.

— Говоришь так, словно... помогал. — Чёрт, да она видит меня насквозь! — А ты бы это сделал, если бы я попросила тебя... помочь мне?

Слова доходят не сразу. А когда доходят, я охреневаю. Настолько, что даже воздух из лёгких вышибает.

— Почему ты просишь меня об этом?

— Ночь для того и создана, чтобы делать то, что нельзя делать при свете дня.

Вот ведь чёрт!

— А ты вообще догадываешься, что будет с тобой, если ты выживешь? — продолжаю я, сделав глубокий вдох. Меня всего трясёт изнутри, но я старательно не показываю этого. Спасать оказалось куда страшнее, чем убивать. — Тебе будет ещё больнее физически, чем есть сейчас душевно. Сломанные ноги, рёбра, таз… Лежать в больнице и месяцами ждать, когда кости срастутся, если вообще срастутся.

— С чего... ты взял, что мне... больно? — недовольно шипит она в ответ, так и ни разу не взглянув на меня.

— Может быть, с того, что ты стоишь на краю крыши в два часа ночи в полном одиночестве? Люди, у которых всё хорошо, обычно в это время спят, пьют чай или смотрят сериалы. Или тусят со всеми на первом этаже. Они не ведут переговоры с гравитацией.

Я вижу, как на мои слова её реснички начинают мелко дрожать.

— А ты, значит, эксперт по душевной боли? Часто тут... бываешь?

— Да. Это моё дерьмовое место, — признаюсь я, не отводя глаз от её лица.

— И чем же ты тут занимаешься, владелец... «дерьмового... места»?

— Думаю.

Но если быть честным, я просто пытаюсь не сойти с ума.

— Я должна сейчас спросить о... о чём? — в её голосе слышится лёгкий сарказм.

— Из вежливости, да, — отвечаю я и замечаю, что Луиза слегка отступает от края, будто заинтересовалась нашим диалогом.

— О чём же? — с вызовом спрашивает она, но в мою сторону так и не поворачивается.

— О том, что мир — ублюдок. О том, что некоторые раны не заживают. О том, что иногда хочется закричать так, чтобы тебя услышали на другом конце города. Но я не капитулирую, — говорю я, вкладывая в каждое слово всю свою боль.

Не капитулирую, пока не исполню то, что пообещал. Пока не отомщу.

Я не лгу ей, хотя, наверное, должен был сказать что-то светлое и ободряющее. Но говорю лишь то, что чувствую.

Напряжение в женских плечах немного спадает.

— Капитуляция — звучит... благородно, — с иронией подмечает она.

— Возможно, но в любом случае это поражение. А я не привык проигрывать.

— А это звучит слишком... самовлюблённо! И все когда-нибудь проигрывают. Вопрос лишь в том, что каждый потеряет.

— Хочешь попытаться переубедить меня?

— С радостью бы, но… сейчас у меня совсем нет времени. Извини, — отвечает мне Луиза и снова делает шаг вперёд.

— Времени у нас предостаточно. До рассвета ещё далеко. А знаешь, мы могли бы поговорить и о тебе. Думаю, тебе сейчас это необходимее, чем мне.

Я осторожно протягиваю ей руку, но в ответ слышу лишь презрительное хмыканье.

— Мне не нужно ни с кем говорить, — отрезает Луиза.

— Уверена?

— Да. Для разговоров по душам у меня есть... психоаналитик.

У неё, оказывается, есть психоаналитик! А я думал, что всё знаю о ней, а оказалось, я ничего о ней не знаю.

— Моя компания будет намного приятней, — не отступаю я.

Моя ладонь находит её запястье. Я беру её за кисть и без разрешения подношу хрупкую руку к своим губам, не сводя своих глаз с её лица. Затягиваюсь прямо с её сигареты. Терпко. Плотно, по-мужски.

— Мальборо, я прав? — выдыхаю я вместе с клубами дыма. — Разве девчонкам вроде тебя не нравится яблоко или ментол?

— Люблю пожёстче.

Блять...

От этих слов внутри всё сжимается в тугой комок. Не ожидал такой прямоты.

Луиза резко вырывает руку и затягивается так, будто хочет спалить сигарету до фильтра за раз. И я вижу, как дрожит её спина.

— Так что насчёт — поговорить? — опять пробую я. — А может, и съесть что-нибудь? Любишь чизбургеры? Я вот обожаю, когда в него добавляют двойную порцию сыра Чеддера.

— И ещё хрустящий бекон с карамелизированным красным луком, — добавляет Луиза. — Но только если ты пообещаешь заткнуться про... проценты... выживаемости, — сдаётся она, и в её голосе появляется усталость.

— Обещаю. Буду говорить только о погоде. Она сегодня, кстати, тоже дерьмовая.

— Ненавижу разговоры... ни о чём, — морщится она и резким движением швыряет сигарету в ночную пропасть под ногами. — Лучше просто... молчать.

— Можем молчать. Но ты должна протянуть мне свою руку и довериться…

— Решил поиграть в супермена? — усмехается она в ответ.

— Нет, — уверенно отвечаю я. — Мне по душе злодеи. У них мотивация всегда интереснее.

— Как же банально, как ба...на...льно! Вы все плохие парни одну методичку, что ли, читаете?

Вообще-то, да!

Я вскакиваю и хватаю её за руку, желая перейти к следующему акту, а она отдёргивает свою руку назад, и именно в этот момент Луиза поскальзывается. Я реагирую инстинктивно и с силой притягиваю её к своему телу, спасая от гибели. Луиза судорожно ловит ртом воздух, её трясёт всем телом, и эта дрожь, словно разряд тока, передаётся и мне.

Мать его… По моему телу бегут мурашки. Как давно я не ощущал ничего подобного! Ведь я ничего прекраснее в жизни не видел. Мне безумно нравится, как эта девчонка пытается восстановить дыхание в моих руках.

— Ты… — сглатываю ком, застрявший в горле, и почти шепчу: — Ты… только что чуть…

Она молчит, а я лишь крепче прижимаю её дрожащее тело к своему торсу. На хрена я это делаю?

Сейчас она должна оттолкнуть меня, но нет. Она не отталкивает меня. Наоборот, обхватывает руками мою шею и утыкается носом в плечо, стараясь восстановить своё дыхание. Её короткие выдохи жгут кожу на моей шее, и сразу же в моих штанах сжимается пространство — так тесно, что становится больно в паху.

Чёрт, Марс! Этой девочке плохо, а ты, твою мать, возбудился! Больной ублюдок!

— А ты, кажется, сегодня оказалась в везунчиках.

— А... А ты… — Луиза не может выговорить ни слова. Ещё бы, она ведь была всего в паре миллиметров от смерти! — Ты... Ты...

Луиза не притворяется, нет. Ей плохо, но она впервые такая настоящая и прекрасная. И от этой картины я испытываю настоящий восторг.

— Ты... — пытается продолжить она. — Ты… и… ид…

— С тобой всё хорошо? — выдыхаю я.

На мой вопрос наши глаза наконец-то встречаются. И я вижу, что всегда идеальная Луиза сегодня совсем не идеальна. Щёки горят нездоровым румянцем, а под глазами — чёрные дорожки от потёкшей туши.

Люди при виде смерти обычно бледнеют, их лица уродливо искажает ужас, а Луиза прекрасна. Она прекрасна не вопреки страху, а благодаря ему! И это зрелище — самое захватывающее, что я когда-либо видел.

Луиза вздрагивает всем телом. Неужели её так напугала моя маска? И вместо того чтобы ответить, она резко отталкивает меня и бросается бежать. Я не успеваю даже ничего сообразить, а принцесса уже вылетает в тёмный дверной проём и бежит вниз по лестнице, ведущей в старый центральный корпус.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли.

Догнать. Догнать. Догнать.

Во мне сразу же просыпается зверь, который заметил маленького белого кролика. И ему плевать, голоден он или нет, ведь он может и не съесть его, но растерзать — обязан.

Я вылетаю за ней следом. В этой части здания настолько темно, что я могу ориентироваться лишь по шагам Луизы и её сбившемуся дыханию.

Бежать по такому месту — одно удовольствие. Ведь даже сквозь шум музыки и эхо наших шагов я так отчётливо слышу её дыхание. Оно у неё рваное и частое. Луиза уже задыхается. А я только вошёл во вкус.

Я не думаю. Мыслей нет. Теперь работают только инстинкты.

Я хочу догнать её. Зачем? Понятия не имею!

Мне это просто нравится. Пиздец как нравится!

Чувствую, как на моём лице растекается довольная улыбка, когда я слышу, как она ударяется обо что-то, а потом снова бежит вперёд. Она пытается уйти. Она думает, что может убежать, но я слышу, как её шаги уходят направо, а выход — слева.

Луиза явно солгала мне, когда сказала, что часто бывает здесь. Я, в отличие от неё, знаю каждый извилистый уголок. А она — маленькая лгунья.

Вдруг её шаги стихают. Я останавливаюсь. Впереди — большой зал, в котором остались лишь тяжёлые бархатные шторы. Я замираю. Прислушиваюсь и слышу тихое, прерывистое дыхание. Она пытается его сдержать, но не может. Бесшумно я подхожу ближе — так близко, что чувствую, как от шторы веет её жаром.

— Я тебя нашёл, — шепчу я через плотную ткань, и моя рука крепко впивается в её шею, а она вообще не издаёт никакого звука, кроме хрипа. И этот звук мне нравится лучше любого вопля.

Я не вижу её, но так отчётливо чувствую, как дрожат её шейные мышцы.

И запах. Мать твою, этот запах. Она пахнет страхом и чем-то сладким, чем-то таким, что ударяет мне в голову. Но в таком состоянии я не могу разобрать его на ноты. Я делаю глубокий вдох, а её дыхание сбивается в новый ритм — в испуганный и прерывистый, как у зверька, который понял, что его скоро сожрут.

Вдох-выдох-всхлип. Вдох-выдох-всхлип.

И этот ритм заводит меня сильнее, чем если бы она кричала.

Я никогда не бегал за своими жертвами — каждый мой шаг был спланирован. Но то, что я чувствую сейчас… это как подняться на Эверест. Чёртов восторг на грани удушья.

В этом старом корпусе снова становится слишком тихо. И было бы идеально, если бы воцарилась полная тишина, без этой дерьмовой музыки.

Чуть ослабляю хватку. Не отпускаю, но благородно даю Луизе сделать вдох, который ей так необходим.

— Почему ты побежала? — спрашиваю я запыхавшимся голосом. — Отвечай!

Сейчас она закричит, но... нет.

Из-под тяжёлой ткани появляется её рука. Она берёт мою вторую руку в свою дрожащую ладонь. Опускает её себе… под платье и ведёт моими пальцами по внутренней стороне своего бедра. Медленно, но так уверенно поднимая мою руку вверх.

Я чувствую тепло и влажное кружево белья, а сквозь него — как она вся горит.

И она начинает гладить себя. Моей рукой.

Вот это да, а Луиза Монтальто оказалась совершенно не такой, какой представлялась всем вокруг!

Её пальцы поверх моих начинают задавать нужный ей ритм. Она трётся о мою ладонь, медленно. Охуительно медленно. И каждое её движение отдаётся электрическим зарядом по всему моему телу. Я чувствую, как ткань её трусиков лишь сильнее намокает, и я слышу, как она старательно пытается подавить стон.

Она мастурбирует, мать её, моей рукой! И это настолько сексуально, что я готов сойти с ума. Она сама раскрывается, сама жмётся ко мне, забыв про страх или, наоборот, подогревая его до предела.

Это приятно… настолько приятно, что я чувствую, как мой член начинает болезненно пульсировать в штанах. И я впервые не хочу взять контроль в свои руки. Я хочу предугадывать, что же она сделает дальше. Что будет, мать его, дальше.

А дальше…

Луиза резко замирает, и кончик её носа утыкается в мою грудь. Я чувствую, как её тело сотрясает судорогой. Она тяжело дышит, и я вижу, как её рот отчаянно пытается втянуть воздух через ткань занавески. Изящные пальцы всё ещё сжимают моё запястье, но уже слабее, ведь все её силы ушли вместе с последней судорогой.

Я хочу что-нибудь сказать, хочу, но не могу. Ведь я, мать его, только что подписал себе смертный приговор — той самой рукой, которой Луиза только что сделала себе слишком приятно.