В плену падшей принцессы

Чувствую, как верёвки на руках ослабевают, и моё тело начинает падать. Я думаю, что сейчас рухну на пол обессиленная, но меня вовремя подхватывают крепкие мужские руки.

И если бы у меня были силы — я бы обязательно вырвалась из его объятий. Но их нет.

— Ты не мой кошмар, — шепчу я, едва разборчиво.

Он наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха, и тихо произносит:

— Нет. Я страшнее.

Глава 9. ПРИНЦЕССА

Сознание возвращается толчками. Сначала звук — по старой крыше бьёт ледяной дождь. Следом запах: сырость, пыль, и горький миндаль, смешанный с чем-то терпким, мужским. Потом я начинаю чувствовать боль и слабость во всём теле. И только в самом конце я начинаю ощущать странное тепло под спиной.

И именно оно пугает меня сильнее всего остального.

Открываю глаза и сразу же понимаю, что я сижу на стуле, у кого-то на коленях. Моя спина прижата к широкой груди, голова откинута на крепкое плечо. И чья-то крупная рука гладит меня по волосам.

Пальцы в кожаной перчатке слишком ласково скользят от макушки к затылку, от затылка к шее и обратно.

Так гладят ребёнка, которого сильно обидели. Так гладят, когда хотят пожалеть. Но парадокс в том, что меня гладит мой же обидчик.

Я хочу откинуть его руку от себя, но я не могу, ведь из моего тела выжали всё, что только можно было.

Все силы и все эмоции.

Но самое страшное в том, что он выжал из меня меня настоящую. И теперь я чувствую её так ярко, как никогда раньше. Такую маленькую, мокрую и тоже дрожащую.

И я не знаю, кого теперь боюсь больше — его или её.

«Многие дети имеют какие-либо претензии к своим родителям — из-за нехватки внимания, любви или просто потому, что им когда-то не купили ту игрушку, которую они хотели. Они всю жизнь прорабатывают эти травмы. Но это ведь смешно! Потому что никто из них не догадывается, что значит по-настоящему родиться в страшном мире. Да, у нас больше привилегий в жизни. Но и платим за это мы немало! Мой старший брат впервые убил человека в двенадцать лет из-за мести, средний сделал это в пятнадцать, потому что должен был доказать, что он стал достоин называться сыном. А я сделала это в десять, и потому что хотела видеть, как эта porca задохнётся».

(ит. Свинья)

Резкий, животный спазм сжимает горло. Я дёргаюсь всем телом, будто по нему пустили ток, но мужские руки слишком крепко держат меня.

— Тише, принцесса, — шепчет мужской голос мне на ухо, и каждая произнесённая буква оставляет ожог на моём теле. — Мы ещё не дошли до самого интересного.

Я хочу вырваться, но пальцы в кожаной перчатке слишком сильно прижимают моё тело к мужскому торсу. И только в этот момент я понимаю, что меня от него отделяет лишь тонкая ткань его костюма. От осознания этого мурашки тысячами холодных игл впиваются в спину.

Но, кажется, ему этого мало, ведь моя исповедь продолжается:

«У животных всё намного проще — некоторые родители просто сжирают своих слабых детёнышей или перегрызают им глотки. Я была бы не против, если бы мой отец сделал именно так, но эстетические и моральные принципы общества заставили его выбрать иной путь — он сразу же стал искать мне пару. Поэтому на мой день рождения всегда приглашали глав семей, которые имели детей моего возраста. Одним из них был и Корнелло Витале. Редкая сука, скажу я вам, и дело вовсе не в том, чем занимается его семья».

Корнелло Витале.

Это имя бьёт мне в солнечное сплетение. Мне становится плохо. Внутри всё переворачивается, и я забываю, каково это — дышать.

Ведь перед глазами сразу же всплывают картинки из того «тихого вечера». Я помню его крепкие руки на моём лице и то, с какой брезгливостью он рассматривал меня, а главное — я помню фразу, которая стала для него фатальной.

«Мордашка ничего, но взгляд — бешеный. Слишком дерзкий! Приручить можно кого угодно, а вот дерзость из неё хоть палкой выбивай — не выбьешь. Если эта девчонка окажется такой же взбалмошной, тупой сукой, как её мать, то нашей семье такая не нужна…»

Я отчаянно бьюсь в плену сильных мужских рук. Извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, но он держит меня слишком крепко. А сам — спокоен. Я чувствую это по его дыханию, по тому, как ровно бьётся его сердце за моей спиной.

А мой голос продолжает:

«Цианид, мышьяк — книжная романтика. На практике никто ими не пользуется, но вот... Знаете, как умирает человек от стрихнина? Нет? Нужно всего несколько минут, чтобы он начал действовать. Сначала — напряжение в челюстях. Человек не может закрыть рот, язык не слушается. Потом приходит первая судорога — резкая, выгибающая спину дугой. Тело… становится струной. Мышцы сводит одна за другой, и слышен только сдавленный хрип — не крик, нет, кричать уже не получается. Глаза закатываются, остаются только белки. Изо рта начинает идти пена. И на это всё уходит не больше десяти минут. Но главное — сознание остаётся до самого конца. Эта тварь осознавала, что умирает. А я с наслаждением наблюдала за его муками... Хотите спросить, где я достала яд? Я всегда знала, где отец держит свои «волшебные кубики». И всегда знала, как они работают. Кстати, это любимый яд Агаты Кристи. Читали её романы?»

— Твоя дрожь... твоё сбитое дыхание... — продолжает свою пытку этот сумасшедший. — Это лучше любого афродизиака. Если бы ты только знала, как я возбуждён.

— Хва-хватит… Я больше не… не могу, — скулю я.

Эта ночь кажется мне бесконечной. Я хочу, чтобы всё это прекратилось! Потому что я чувствую — ещё немного, и я растворюсь в этом ужасе. Я не выдержу.

А этот псих за моей спиной наклоняется. Я чувствую его взгляд на своём лице. Даже не видя его, я знаю, что он разглядывает меня с каким-то особым наслаждением.

Его свободная рука поднимается. Пальцы в кожаной перчатке касаются моей шеи — там, где бешено пульсирует сонная артерия. Он ведёт подушечкой пальца по дрожащим венам. А потом он наклоняется ещё ниже. И его нос утыкается мне в висок, скользит по скуле, по углу челюсти.

— Ты так прекрасна, когда боишься… — шепчет он мне у самого уха, и мне кажется, что он пробует мой страх на вкус. — Твои мольбы о пощаде — лучше любого предсмертного стона. А твоя дрожь… Ты ведь дрожишь не телом, а душой. Не каждый так умеет делать. Да у тебя талант, принцесса!

Моё сердце останавливается.

Кто он, мать его?

Шизофреник? Маньяк? Кто-то из наших?

Я плохо соображаю. В голове — каша. Но одно я теперь осознаю очень чётко:

Это не сон.

И от этого становится ещё страшнее, потому что сон заканчивается, а он... я не знаю, остановится ли он. И умеет ли он вообще останавливаться.

— Господь Всемогущий, да прости Ты мне желания мои, но я никогда не хотел ничего сильнее, чем раздеть догола твой ужас, принцесса. И трахнуть твой страх. В глотку. До хрипа. До того самого момента, когда он кончит под мной.

Он говорит о Господе и трахе в одном предложении. Я понятия не имею, кто он такой, но зато теперь чётко знаю, что он — чёртов богохульник!

Я закрываю глаза. Мне хочется провалиться в ад, потому что там будет намного комфортнее, чем в его руках. Но я знаю, что он мне не позволит этого сделать, ведь то, что он подготовил для меня, намного страшнее преисподней.

— Я никак не могу тобой насытиться, принцесса, — шепчет он, почти касаясь губами моего уха. — Ты готова продолжить нашу игру? Только теперь ты уже знаешь правила. И знаешь, что бывает, если их нарушить. Так что играй честно.

— Нет, — выдыхаю я в ответ, резко толкнувшись вперёд.

Я падаю на пол. Колени горят огнём. Но это лучше, чем его пальцы на моём лице!

Замираю на четвереньках, но глаза на него не поднимаю, ведь я знаю, что ему нравится видеть меня такой.

— Правда или действие? — спокойно повторяет он.

— Нет! — кричу я. — Пошёл ты!

Поднимаю голову и плюю ему в лицо, но промахиваюсь — комок слюны падает на пол рядом с его идеальной туфлей. Я знаю, что это не поможет мне, но мне хотя бы на одну секунду делается легче.

Он встаёт со стула. Поправляет пиджак, а потом начинает обходить меня кругом, стараясь рассмотреть меня со всех доступных ему сторон.

— Правда или действие? — в третий раз повторяет он, и я замечаю в его руке нож. Он крутит им в своих пальцах играючи.

Оружие никогда не вызывало у меня страха, но этот нож заставляет всё тело вздрогнуть — ведь именно им ему удалось расковырять во мне трещину.

— Хочешь напугать меня этим? — усмехаюсь я, хотя мои зубы стучат от страха. — Мои братья кастрируют тебя твоим же ножом, а потом заставят тебя сожрать свои яйца! И я с радостью буду наблюдать за этим…

— Обязательно, принцесса, — ухмыляется этот ублюдок в ответ. — Вот только сначала они узнают все секретики своей маленькой сестрёнки, хорошо? Я думаю, что твои братья сильно удивятся, когда узнают, что все эти годы от них скрывала их идеальная младшая сестрёнка!

— Нет...

— Да! А если нет, то тогда ты прикроешь свой дерзкий ротик и продолжишь играть по моим правилам. Ну так что? Правда или действие?

— Не дождёшься, — из последних сил шепчу я. — Уж лучше я сама перережу себе горло этим ножом!

«А лучше тебя» — мысленно шепчу я и резко хватаю его за запястье.

Нож выскальзывает из его пальцев слишком легко. Так легко, что меня накрывает волной тошнотворного ужаса. Он специально отпустил его. Из последних сил встаю на ноги и резко бью ножом.

Всё равно куда. Лишь бы в него.

Но нож оставляет лишь небольшой разрез на воротнике его водолазки. И сразу же выскальзывает из моих рук. А он даже не шевелится. Я промахиваюсь сама.

— Принцесса... принцесса, — произносит этот псих скучающим голосом. — Если нарушаешь правила… то доводи дело до конца.

Он оттягивает ворот своей водолазки, берёт мою руку в свою и медленно подносит мой указательный палец к своей шее. Она у него приятно тёплая, и от этого ощущения меня тошнит.

— Бить надо чуть ниже и увереннее. Вот прямо в это место. — Его голос становится почти ласковым, и он резко надавливает себе на шею моим пальцем. Так, что кажется, он её сейчас разорвёт. — В сонную артерию, принцесса. Тогда кровь идёт фонтаном. Это будет красиво, быстро, и нужна всего секунда, чтобы ты стала свободной. Жаль только, но ты не умеешь бить.

Он резко отпускает мою руку.

А дальше всё происходит стремительно. Что-то грубое накидывается мне на шею, дико сдавливая горло. Верёвка. Я инстинктивно рвусь вперёд, но поздно. В ушах звенит от резкой нехватки кислорода. И прежде чем я успеваю вдохнуть, он, действуя с отточенной уверенностью, перехватывает верёвку и резко перекручивает её у меня за спиной. Она обвивает меня тугой, двойной спиралью.

Это уже не борьба, а процесс.

Моё тело пронизывает боль. Но боль не острая, а пульсирующая в такт ускоренному сердцебиению. Это не боль повреждения. Это сигнал от тела, захваченного в сложную структуру. Он затягивает узлы, завершая композицию. Один фиксирует запястья, сводя лопатки, заставляя грудь податься вперёд. Второй, у самого основания шеи, связывает всё в единую систему.

— Слушай сюда, принцесса, — рычит он мне в ухо, сжимая пальцами мои плечи. — и его ладонь упирается мне в спину. — Я ошибся, когда подумал, что ты умеешь понимать с первого раза. Я даже развязал тебя — в качестве поощрения. Но ты ведь знаешь, что верёвкой можно не только приносить удовольствие, но ещё и задушить? Так что без глупостей. А теперь — на колени. Быстро.

Всё завершается в долю секунды. Я не падаю, а опрокидываюсь вперёд.

Мир резко переворачивается.

Моё лицо встречается с полом. Воздух с силой выходит из лёгких, и мне на мгновение кажется, что петля на шее врезается ещё глубже.

Теперь поза окончательна и совершенна в своём унижении. Колени подогнуты, спина выгнута под давлением связанных рук. Каждый вдох даётся усилием грудной клетки, прижатой к полу, и тут же отдаётся тупой болью в плечах.

И если я думала, что тогда я не могла дышать, то сейчас — это настоящая пытка.

Но он не спешит. Он позволяет мне ощутить всю законченность этой новой формы.

Я не вижу ничего, кроме его дорогих туфель. Berluti — любимый бренд Микеле и Сальваторе. И теперь я запуталась ещё сильнее. Если он из наших, то что он делает здесь? Неужели ко мне подослали крысу? Но кто? Романо? Салери? Или... Нет! Эти два засранца не могли этого сделать!

— Отпусти… нет… — выдыхаю я едва слышно. Говорить чертовски тяжело. Тугие узлы на моём теле заставляют делать выбор: либо дышишь, либо говоришь, но начинаешь задыхаться.

И я задыхаюсь, только вот уже не могу понять от чего больше. От узлов или от его рук, которые скользят по моим ногам. Вверх... вниз. Так нежно, что у меня мурашки бегут по коже.

Я бы обязательно стала сопротивляться. Честно. Но… это физически невозможно.

Чёртов шизик!

Не проходит и секунды, как он наносит резкий, звонкий шлепок по моему самому чувствительному месту.

По телу разливается не боль, а взрывная волна. Это как удар тока — он прожигает тело от сведённых пальцев ног до корней волос, заставляет внутренности судорожно сжаться.

Я громко вскрикиваю, и его левая ладонь тут же ложится на мою голову. Он нежно гладит меня по волосам.

— Умница, — его шёпот звучит так ласково, что мне становится лишь страшнее. — Не сдерживай себя.

Это извращение всех законов, где источник ужаса становится источником утешения, и ты теряешь почву под ногами, не зная, что испытывать — благодарность или леденящий ужас.

И он тут же наносит новый шлепок. Чётче, жёстче. Кожа кричит огнём, а в ушах звенит. Я не успеваю прочувствовать эту боль, как следует новый резкий шлепок по тому же месту.

Теперь я понимаю, зачем ему перчатки. Они помогают вдавливать боль глубже, оставляя не просто жжение, а синяк прямо на моей душе.

В этот раз я прикусываю язык до крови. От привкуса собственной крови во рту меня начинает мутить. Но я не хочу, чтобы он слышал уже не мой вскрик, а протяжный скулёж.

— Я же сказал — не сдерживайся! — его шипение обжигает ухо, а пальцы, впившиеся в волосы, резко запрокидывают мне голову. Тугие узлы впиваются в тело ещё глубже, выжимая из лёгких последний воздух. — Покажи мне ту самую Луизу, которую я уже видел.

Глаза застилает болью и тёмными пятнами.

— Пошёл ты, больной уб… ублюдок, — из последних сил рычу я ему в ответ.

И затем он снова задаёт мне вопрос:

— Что ты почувствовала, когда увидела зареванную Изабеллу и задыхающегося Корнелло?

Воздух застревает в горле. Эти слова разрывают меня изнутри, обнажая ту самую, уродливую правду, которую я сама себе боялась открыть.

— Сбрось, мать твою, свою маску! Покажи мне, какая ты на самом деле!

И он снова шлёпает меня. Не просто резко, а с расчётом. Прямо по моей пылающей плоти. Я изо всех сил сжимаю пальцы ног, пытаясь заблокировать всё тело. Нельзя позволить себе почувствовать это — тот самый сладкий ужас, что поднимался во мне тогда, когда «хорошая девочка» делала самые плохие вещи.

— Сломайся! — рычит он, словно обезумевший, и его ладонь наносит ещё один шлепок. — Сломайся не для меня — для себя. Потому что цельная ты — это фальшивка. А разбитая — настоящая. Только так ты станешь свободной!

Я всхлипываю, но уже не только от стыда или боли, а от осознания, что псих жаждет увидеть меня такой, какой я на самом деле являюсь…

— Скажи! Что ты почувствовала!

То, что он делает, — это унизительно и страшно. Но его слова… Они бьют сильнее его ладони. И уже новый шлепок… он не обжигает. Он становится тем самым толчком, после которого хочется рухнуть и перестать держаться.

— Блядь, — шипит он после очередного шлепка, и вдруг резко убирает руку, а потом подносит её к моему лицу. — Ты должна видеть это, принцесса! Настоящая Луиза Монтальто оставила свой след на моей перчатке. Ты, мать твою, течёшь.

Я отворачиваюсь, но он грубо хватает меня за волосы и с силой разворачивает лицо к ладони. Перед глазами появляется чёрная перчатка, а на ней доказательство его слов.

— Смотри! Посмотри, как прекрасна настоящая Луиза. Смотри, как твоя ложь стекает по моей руке, — шепчет он, поворачивая перчатку перед моими глазами. — Влажная. Горячая. Порочная. Тебе нравится?

Я трясу головой, чувствуя, как краснеет не только лицо, но и каждая клетка моего тела. Я должна сгорать от стыда. Но я сгораю от жара, что растекается густым, постыдным пламенем внизу живота.

— Вылижи её, — неожиданно произносит он. — Сделай это. Как плохая девочка.

— Нет...

— Вкус правды всегда слаще лжи, — его голос — бархатный, почти нежный. — Попробуй. И ты больше никогда не захочешь врать. По крайней мере, мне.

— Нет.

— Ты должна убрать за собой, принцесса.

— Нет! — вырывается из меня, и голос звучит намного твёрже, чем я ожидала. — Нет!

— Быстро! — рычит он и снова шлёпает меня по киске.

И вот она — граница. Та самая, за которую я не хотела заглядывать.

Боль вспыхивает, но следом за ней растекается волна... наслаждения. Я пытаюсь сжать зубы, подавить стон, но тело уже не слушается. Оно выгибается навстречу, предавая меня.

— Я сказал, прибери за собой! Иначе уже завтра твои братцы услышат твои исповеди! Как ты думаешь, им понравится?

От его слов что-то внутри ломается. Я открываю рот и прикасаюсь языком к коже. Интимный вкус бьёт в нёбо. Моё тело трясёт от стыда и от осознания того, что он делает со мной.

— Дочиста, — командует он. И я повинуюсь. Я начинаю послушно вылизывать его перчатку, пока она не становится сухой.

Он отводит руку, проверяет мою работу, и снова приближает её к моим губам.

— Плохая... Плохая девочка, — говорит он мне. — Ты должна, принцесса, запомнить этот вкус, ведь именно такая на вкус настоящая Луиза Монтальто. — И его рука впервые не бьёт, а нежно гладит в том самом месте, где его ладонь оставила горящие следы. — Так что ты почувствовала, принцесса?

Нет больше сил лгать...

— Удовольствие, — сдаюсь я, закатив глаза от грязного удовольствия, которое растекается по моим венам.

— Умница, — хвалит он меня. — А теперь скажи мне ещё одну правду: это было самое страшное, что ты сделала? Это твой самый страшный грех?

— Нет, — отвечаю я, обессиленно прижавшись лицом к ледяному полу.

— Твою ж мать... — тяжело выдыхает он. — Я хотел закончить, принцесса. Я клялся себе, что мы будем играть с тобой только одну ночь, но ты не оставила мне выбора.

Глава 10. РЫЦАРЬ

Меня трясёт. Руки дрожат на руле, в горле пересохло, а в голове — красная пульсирующая пелена. Я смотрю на дорогу, но перед глазами только Луиза. И те последние секунды, что я провёл рядом с ней...

Как я бесшумно прошёл с обессиленной Луизой на руках через узкий проулок между зданиями — туда, куда не достают фонари. Как вошёл через чёрный вход в женскую часть общежития.

Хотите совет? Если задумали нечто плохое — делайте это между двумя и четырьмя ночи. В эти часы мир вымирает. И никто не станет свидетелем.

Как осторожно уложил её обессиленное тело на постель. Поправил волосы и даже пожелал ей спокойной ночи.

Я проявил заботу? Да. Но забота после пытки — не искупление. Это приговор.

Знаю, что могу быть нежным… и именно поэтому я выбираю быть жестоким. Не потому, что вынужден, не потому, что не умею иначе. А потому, что так намного интереснее.

Меня всё ещё трясёт. Но я улыбаюсь — потому что этой ночью я испытал то, что ещё никогда не испытывал. Я попробовал запретный плод, и чёрт возьми, он оказался намного вкуснее, чем я мог себе представить!

И только когда я вновь взглянул на её обессиленное лицо, я осознал, что натворил... Но кто бы мог подумать, что именно принцесса вызовет во мне то, что я так давно потерял?

Знаю, что эта игра приведёт меня к смерти. Но от этого мне становится лишь интереснее. Смерть — лучшая мотивация для такого ублюдка, как я.

Я опаздываю, но, несмотря на это, пересекаю идеально подстриженную лужайку с невозмутимым спокойствием. Дом Фабьена находится в одном из самых респектабельных и тихих пригородов Парижа. Аккуратные газоны, старые деревья, известные и состоятельные соседи, которые даже не подозревают, что уважаемый Фабьен Вальмон, страстный садовод, на самом деле — один из самых опасных людей в этом городе.

И сегодня в стенах его шикарного особняка соберутся не друзья, а те самые люди, которые помогают Фабьену удерживать его настоящее положение в обществе.

Мы никогда заранее не знаем истинных мотивов этих собраний. Но что-то подсказывает мне, что вечер обещает быть интересным. Хотя теперь я уже не уверен — существует ли вообще что-то интереснее моей игры с принцессой.

— Марс, — кивает мне один из моих братьев, Реми. Он делает глубокую затяжку, прежде чем протягивает свою сигарету мне в знак солидарности. Я отрицательно качаю головой.

Реми снова затягивается, и сигаретный пепел падает прямо на лацкан его безупречного двубортного пиджака. Дорогая шерсть начинает тлеть, но Реми не обращает на это никакого внимания — он явно погружён в собственные мысли.

— Он ждал тебя. Без тебя не начинал, — сообщает Реми, и в его голосе слышится напряжение.

Это плохой знак. Мы оба знаем это.

Я киваю и, не успев переступить порог, сразу же слышу знакомое клацанье когтей по мрамору — проклятые французские бульдоги Фабьена уже летят на меня! Эти кривоногие твари никогда не упускают шанса выпустить мне кишки. По непонятной причине они терпеть не могут меня, а я по очень понятной — их. У нас удивительное взаимопонимание!

Не успею и глазом моргнуть, как одна из этих псин прыгает вперёд, желая вцепиться зубами в ткань моих брюк. Делаю шаг назад и инстинктивно издаю низкий, утробный рык. Собаки срываются на лай, а я рычу снова, более угрожающе, не отрывая взгляда от нападавшей, ясно давая понять, что в природной иерархии я стою на несколько ступеней выше их. И только после этого эти твари расступаются, освобождая мне проход в холл.

Ты не хищник, если перед тобой никто не преклоняется.

Занимаю место у входа и осматриваю собравшихся. Сегодня в доме Босса собрались лучшие из лучших — триггермены, проявившие себя солдаты, и те, кого лично отметил Фабьен. В общем, все конченые отморозки нашей стаи. И каждый из нас слишком уважаем в теневом мире не только Парижа, а всего Европейского континента, потому что мы специализируемся не на грубой силе, а на красивой ликвидации. Наш конёк — элегантные операции, после которых следствие разводит руками.

Фабьен оборачивается, и я замечаю на его лице фамильную серебряную маску волка, передаваемую от Босса к Боссу в семье Вальмон. Нет, вечер будет не просто незабываемым — он будет кровавым.

Заметив меня, мой Босс наконец-то начинает свою речь:

— Mes chers frères! Я собрал вас, чтобы выразить свою глубочайшую признательность за ваше безупречное исполнение в этом месяце.

(фр. Мои дорогие братья!)

Наш Босс делает паузу, давая словам осесть.

— Люк, — Фабьен медленно обводит взглядом зал. — Твоей целью был прокурор Ренар, который слишком увлёкся нашими делами. После твоих визитов он выбросился из окна своего кабинета, оставив предсмертную записку о профессиональном выгорании. Ты не оставил даже пятен крови. Чистейшая работа.

— Je ne sers que la famille Valmont! — уверенно отвечает Люк.

(фр. Я служу только Семье Вальмон!)

— Габриэль, — теперь Фабьен смотрит на самого спокойного человека в комнате. — Твоё дело было — семья Кортес. Отец умер от «инфаркта» в день свадьбы дочери. Жених «случайно» задохнулся в собственном автомобиле через неделю. Дочь ушла из жизни «по собственной воле». А мать сошла с ума, найдя их. Ты отлично выполнил этот заказ.

— Je ne sers que la famille Valmont! — Габриэль вскидывает подбородок, и его ноздри буквально раздуваются от гордости.