Большие дикари. 100 рассказов о дикой жизни

Так вот, в конце 70-х начале 80-х на экранах страны шли вестерны студии ДЕФА с Гойко Митичем, и на фильмы про индейцев ходили толпы молодёжи. Случилось так, что и в Улаган приехал фильм про апачей. Местные подростки, впечатлённые насыщенной приключениями жизнью индейцев, сбились в дикое племя и стали совершать дерзкие нападения на колхозные табуны. Они с диким гиканьем угоняли в горы коней, чтобы потом продать в Монголии.

Когда такая весть дошла до правления республики, то были приняты жёсткие меры для пресечения правонарушений. Надо заметить, что тогда сильно боялись всяческого проявления национализма меньшинств, идущего вразрез с политикой партии и целями всего социалистического сообщества. Всякие бунты-протесты подавляли с категоричной жестокостью, отбивавшей желание у других повторять такое. Надо ли говорить, что кучка подростков, играющих в индейцев, сразу стала местными героями сопротивления непонятно чему. В Улаган стянули милицию, пограничников и даже суровых чекистов. А так как улаганские апачи понатворили много всяких душегубств и всякого преступного беспредела, то загоняли их даже вертолётами.

Финал истории произошёл в каком-то посёлке, куда заманили уставших от преследования конокрадов. Власти сделали там засаду и когда отряд «апачей» въехал на центральную улицу, их просто расстреляли из автоматического и другого служебного оружия.

Так погибли последние апачи Улагана, но память об их свободной «индейской» жизни была на слуху и будоражила дух во время моего пребывания в Республике Алтай.

Колодец

Когда мы заселились в дом на Чистом Лугу, нам выделили землю под огород почти на границе тайги. Река Сема была далековато от огорода, и Верка, жена Пера, резонно заметила, что с поливом будут проблемы. Но Вэша, который выполнял на лугу функции завхоза, обнадёжил нас, сказав, что духи помогут ему найти воду поблизости.

Взяв в руки лозу, он, тихо бурча заклинания, побрёл искать воду. Я тихонько, чтобы не нарушить таинства, наблюдал за ним, а Перо скептически хмыкнул и отправился восвояси. Ну, не верил он во всякое мракобесие! Долго ли, коротко ли бродил Вэша, бурча магические куплеты и тут, наконец, духи подали знак.

– Здесь и надо копать! – утвердительно сказал Вэша, указывая на воткнутый в землю шест.

От огорода, в принципе, было недалеко, но почти у подъёма на горную гряду Медвежья Грива.

– Вот и копай! – лаконично сказал Перо и опять ушёл восвояси.

Это не смутило напористого кудесника и он при помощи Макаса и такой-то матери, а так же под чутким моим наблюдением, с утра до вечера выковыривал камни и почву, углубляясь в царство Эрлик-хана.

Сначала перестал каждый день ходить смотреть на колодец Перо, потом и мне надоело любоваться работой лозоходцев, а после и Макас покинул Вэшу. Тот ещё недельку поковырялся, вырыв яму в два человеческих роста, но по-прежнему сухую, да и нашёл себе дела поважнее.

А колодец остался, как памятник человеческим несбывшимся надеждам и лукавству горных духов. Мы с Пером прикрыли его ненужным тёсом, да и позабыли как-то о нём. Была у нас проблема поважней!

Коровы местных камлакских жителей, ведомые матюкливым пастухом, частенько пробирались сквозь ветхие заборы ботсада и топтали копытами лекарственные травы, посаженные трудолюбивым Палычем, за что нам перепадало. Мы были вынуждены прерывать умные беседы о мировом развитии индеанизма и гонять тупую скотину по большой территории Чистого Луга.

Перо преуспел в этом занятии, так как вкладывал в него всю свою душу, которой люто ненавидел любопытных, но туповатых коров. Ненависть эта насчитывала десятилетия, и корни её уходили то ли в те времена, когда они с Мато Нажиным, Рысёнком и Чаком работали скотниками, гоняя колхозный скот в Жандаре, то ли в самое загадочно-неизведанное детство вождя. Завидев любопытную и совершенно беззлобную скотину на нашей территории, черты его лица обострялись, губы плотно сжимались, готовясь выпрыснуть такие страшные ругательства, от которых даже местный пастух стыдливо краснел, в глазах Пера появлялась лютая ненависть, как у Крэйзи Хорса перед битвой у Малого Большого Рога. Однажды я был свидетелем, как он прижал к забору зазевавшуюся корову серо-украинской породы, да так дал жердиной ей по рогам что и рог свернул книзу – эка силища-то!

Контуженная кормилица чьей-то семьи, дико мыча и опустив голову, разъярённо ринулась почему-то на меня. Я, увидев, что глаза у неё налиты кровью, а в углах рта течёт слюна, отважно отскочил в сторону, уступив дорогу глухо мычащему монстру.

В общем, коровы для нас были напастью и бедствием, в отличие от местных. Для них они были кормилицами и надёжным вложением капитала, а также показателем состоятельности и достатка.

Как-то я засобирался в Камлак, чтобы закупить хлеба, крупы и прочих припасов для нашей прожорливой общины. В Кукуе за индейцами закрепилась нехорошая слава: мол, воры, негодяи – и к тому же не пьют! Поэтому первое время, чтобы обжиться, мы шифровались под добропорядочных граждан, пряча длинные волосы под шапки, вытаскивая кольца из носа и замазывая тональным кремом зататуированные лица.

Захожу в сельмаг – который и поныне стоит в Камлаке на Центральной улице, без особых изменений в дизайне – и встал в очередь. А там тётки и бабки местные отовариваются, косо на меня посматривая. Начинаю забирать покупки и тут слышу за спиной чёткий и громкий бабий голос:

– Слыхала, Маня, в Камлак-то индейцы приехали!

– Да ладно?.. – якобы удивляется Маня. – И что?

– А то, что, говорят, коровы пропадать стали! Говорят, они на их с копьями охотются! Понаприехали тут! Пусщай в свою Индию едут, американцы проклятые!

Оборачиваюсь, но тётки упорно на меня не смотрят. Ну, и хрен с вами, деревенщина брехливая. Перу рассказал эту сплетню деревенскую, посмеялись от души: ну, вот – опять началось!

А на следующий день побрёл я забор обходить, чтобы новые дыры от коров залатать. Иду, дышу свежим таёжным воздухом, слушаю птиц сладкозвучных да разноголосых. По небу плывут вальяжно облака, предвещая небольшой дождик после обеда. В общем, полный кайф! Прохожу мимо колодца, и тут дёрнул меня чёрт вездесущий заглянуть в его тёмное нутро сквозь раздвинутые тесины.

УХ!!!

Там, внизу, я увидел нечто бесформенно-белое, которое смотрело на меня огромными глазищами. Сразу захотелось сходить по-большому, и, если бы не воздушно-десантная закалка и индейская выдержка, клянусь, так бы и поступил. Но упругие ягодицы железной хваткой сжали испуганный сфинктер, уберегая от малодушного проявления позора.

Раздвинув тесины, я глянул вниз: там, переминаясь с ноги на ногу, топтался телёнок приятной масти «кофе с молоком» тоскливо и с надеждой взирая вверх. Тогда-то я и допёр, о чём судачили тётки в магазине, именно об этом пропавшем телёнке. Думали, что его троглодиты-индейцы сожрали.

Перо сообщил пастуху о находке, и чуть позже угрюмый хозяин забрал телка, всем своим подозрительным видом показывая, что всё это – не просто так.

Колодец Вэшин заложили прочными досками и огородили.

А по деревне разнёсся новый слух, что индейцы в охоте своей первобытной поапгрейдились и «теперяча коров в волчьи ямы ловют».

Дружба народов

Ботанический сад «Чистый Луг» был родным детищем профессора Василия Павловича Орлова, которого мы по-простому звали Падлыч.

Это был его творческий проект, который курировало Сибирское Отделение Академии Наук СССР. По задумке там должны выращиваться всякие редкие таёжные коренья и лекарственные травы, типа женьшеня, родиолы розовой, маральего и красного корня, элеутерококка и прочих дорогих забористых кок.

На деле же на огромной территории рос только зверобой, малина вдоль забора, пятаки огромной дикорастущей конопли, и в конце урочища, в строну Шишкулара, за оградой, дикорастущий девясил.

Академия всегда уверенно поддерживала Падлыча в его начинании умным словом да добрым советом, выделяя невероятно скудное денежное довольствие.

В штате работников был Перо и тракторист дядя Миша Петров, сварливый и жадный житель Камлака, вселенная которого имела строгие границы и заканчивалась ровно там, где кончались границы его личного хозяйства, скотины и покосов. Мы с Мокасином и бригадир Георгич были за штатом как наёмные сезонные рабочие, но деньги нам всё же платили и мы трудились, сбивая ладони в мозоля и надрывая спины на столь непривычной для нас, городских, физически трудной работе.

Так, мы первым делом выстроили слева от дома огромную сушилку для трав, многоярусную – пять метров высотой и длиной метров в десять. Все столбы мы готовили, ставили и закапывали вчетвером, так что хлипкоруким и тонконогим компьютерным конспирологам, утверждающим что египетские пирамиды строили инопланетяне, мой пламенный профессионально-строительный привет.

По пути к бане было костровище и лавочки, там мы впоследствии выстроили удобный навес для вечерних посиделок у костра и назвали его «форт Шур-Шир». Был с нами тогда какой-то заезжий парень, которого так звали, не помню почему, и кто он вообще был, только запомнил это прозвище и всё.

Зимой Чистый Луг пустовал, жили только мы с Пером и иногда приезжали гости из Новосибирска и других городов. Летом же всё оживало и было довольно-таки многолюдно. Орлов привозил своих студентов из Бийска и Горно-Алтайска для прополки зверобоя, его же покоса, сбора и сушки.

Иногда посещали ботсад высокопоставленные начальники и диковинные заморские гости.

Перестройка, сломавшая культурно-моральные скрепы советской страны, сломала также и железный занавес, который сдерживал не только иммигрантов, диссидентов и евреев всех мастей от бегства из страны, но и предохранял страну от тлетворной заразы извне, словно спасительная ватно-марлевая маска от коронавируса. Границы дрогнули, стали полупрозрачны и в девственную сознанием страну потянулись зарубежные ушлые коммерсанты, всякие авантюристы, бездарные артисты, жадные учёные, которые, как мне сейчас думается, вполне могли быть завербованными агентами вражеских разведок, желающих выведать последнюю военную тайну русских и узнать, почему мы так счастливо и беззаботно жили без общепризнанных законов капиталистического рынка.

Помню, работая на базе отдыха «Иволга», встречал там маститых немцев из ФРГ, которые зачем-то приезжали на Чуйскую ГЭС, типа для обмена опытом и бла-бла-бла. Я первый раз тогда живьём настоящих фрицев увидел, да ещё и выпил с ними шнапса, который Вова Норильский сразу зачмырил.

– Годи, годи, гансы! – сказал он. – Дуся у меня самогона нагнала, счас принесу, выпили по-вашему, теперь алаверды будет!

Он мухой слетал в Усть-Сему и вернулся с бутылкой сэма и солёными огурцами. Дородные бюргеры достали было маленькие походные рюмочки из своего походного чемодана-бара, которые были враз категорично забракованы Вовой:

– Тута вам не тама! Пить будем по-русски, и капут!

Налил он до краёв в гранёные стаканы своего термоядерного высокотоксичного спиртосодержащего эликсира, дал им по солёному огурцу в руку и, подняв свой стакан, произнёс тост:

Выпьем, кореш, выпьем тут – на том свете не дадут.

Ну, а если там дадут – выпьем там и выпьем тут!

Закинул стакан в горло, занюхнул огурчиком, удовлетворённо крякнул и показал рукой тупой немчуре, чтобы они повторили за ним. Бюргеры сомнительно переглянулись, вяло улыбнулись и большими глотками отправили Дусин эликсир в свои баварские глотки. Я видел, как Вова Норильский внезапно застыл, затаив дыхание, ожидая реакции немцев, и ощутил тревожный сигнальчик подвоха, который мог обернуться для нас неизвестными обострениями в сложных ещё международных отношениях.

Когда немецкие инженеры (або шпийоны бундесвера) поставили пустые стаканы на стол, то попытались не выдать тех мук, которые явно испытывали от неимоверной крепости выпитого. Лица их сразу стали пунцовыми, они задышали, словно бежавшие солдаты вермахта, отступающие после проигранного сражения на Курской дуге, глаза их налились кровью и излучали панический испуг. Наверное, подумали, что Вова им цианида добавил и они умрут, как те верные приспешники фюрера в берлинском бункере. Конечно же, яду там не было, но крепость напитка была сверхмощной, даже не представляю, как стекло бутылки не разъело по дороге.

Видя такую бабскую реакцию уважаемых зарубежных гостей, Вова заржал во всё горло, обнажив рот, полный золотых зубов, что вконец добило корчащихся в муках германцев.

Сконфуженный Филимоныч, извиняясь, под руки вывел их наружу, на ходу показывая Вове кулак за спиной.

– Вот это фраера нежные попались, мля буду! – презрительно сплюнул Норильский. – Как ещё они, падло, до Сталинграда дошли?!

В первое моё лето работы на Чистом Лугу профессор Орлов привёз в ботсад делегацию японских учёных ботаников. Они ходили по территории, слушали лекции Падлыча и скрупулёзно записывали услышанное в свои записные книжицы.

Местные смотрели на них как на пришельцев из космоса и подходить не решались, страшась подхватить заморскую хворь, какую-нибудь зловредную «хиросимонагасаку». Я же не мог упустить такой редкий шанс пообщаться вживую с потомками гордых самураев.

Старший делегации, худощавый японский профессор, был открыт для бесед, он всё время кивал и улыбался, обнажая ровные и здоровые белые зубы. Ему было 56 лет, но он совершенно не выглядел старым (по тем моим понятиям такого возраста). Сейчас мне 57 и я не могу похвастаться ни белыми зубами, ни поджарой фигурой, ни натянутой, как у молодого юноши, кожей лица. Он при расставании подарил мне высокоточное чудо японской технологии – маленький калькулятор, складывающийся как книжица и работающий от солнечной батареи. Растроганный таким, невиданно дорогим по тем временам подарком, я в ответ вручил ему большое и красивое перо орла:

– Орёл! Игл, игл! – сказал я ему громко, как обычно говорят глупому или слабослышащему человеку, и замахал руками, имитируя крылья величественно парящего небесного хищника. Профессор опять улыбнулся и благодарно кивнул головой, и от этого кивка явственно повеяло духом самураев, ронинов, сёгунов, сенсеев и прочих камикадзе.

Второе лето в ботсаду получилось богатым на гостей. Тут были и студенты с Горно-Алтайска, и приезжие индеанисты с Новосибирска.

У нас гостил Коля Хотанкайя с Мариной, Юра Ишнала, Таня Мясоедова с худграфа, Бетти с Хабаровска, Ира с Таймыра, и Карора, работающий лесником. Было много веселья и бесед возле костра, купаний в студёных быстрых водах Семы и походов по горам с захватывающими приключениями.

И вот в один из таких дней на Чистый луг пожаловала большая делегация учёных-биологов с самой Америки. Американские мужчины и женщины были с разных штатов, с разных университетов, объединённые страстным желанием изучить богатый животный и растительный мир заповедного Алтая.

В первый день они развесили по тайге вокруг урочища хитроумные фото-ловушки, чтобы фиксировать на камеры живность, населяющую данную местность и отметили места ловушек красными приметными ленточками. И зря.

На следующий день почти все ловушки стырили местные пастухи, гонявшие мимо нас деревенское стадо на пастбище у подножья Катаила. Это был дикий конфуз для Падлыча и он поднял все свои административные связи, чтобы основную часть вернуть американцам. Местные без сожаления их вернули. В быту такая одноразовая камера могла пригодиться лишь для колки кедровых орехов, а за содеянное можно было свободно заехать на зону лет эдак на пять.

Вечером у американцев был релакс, они томно бродили по темнеющим окрестностям, попивая баночное пиво и устало слушая заумные лекции Орлова.

Когда совершенно стемнело, американцы постепенно подтянулись на отблески костра к нашей развесёлой компании в форт «Шур-Шир». Общение было сложным, что-то переводила переводчица, что-то Юрик Ишналыч, но мы понимали друг друга.

Один профессор, огромного роста и атлетического телосложения, (шпийон стопудово) опрометчиво предложил нам выпить за американо-советскую дружбу. Ну кто, вот скажите, в здравом уме предлагает индейцам спиртное?.. Он принёс литровую бутылку бурбона «Джим Бим» и, произнеся какую-то дружественную речь, пустил её по кругу, предварительно прихлебнув с горла.

Ё-моё! Так в моём понимании у нас в Ростове только дворовые конченые алкоголики пили.

Но никто – кроме Пера, конечно – от такого, известного лишь по книгам и фильмам в видео-салонах, легендарного пойла не отказался. Бутылка быстро пустела, к великому недоумению американского учёного-гиганта, а беседа перешла на оживлённый уровень, где иногда даже не требовалась помощь переводчика.

Сначала все стали интересоваться у этого американца: а не коп ли он, часом? Уж больно фактурный он был в сравнении с нашими, обычно тщедушными телом, гениями наук. Американец серьёзно ответил, что киношный образ мускулистых копов это лишь стереотип, выращенный в Голливуде. Это нас совсем не убедило, мы решили оставить эти разборки на потом, стадия выпитого ещё не позволяла откровенно бычить, выявляя правду.

Потом степенный Хотя задал вопрос, который, в принципе, хотели задать все из нас:

– Вот пошто, – протяжно говорит он, – вы, поганые империалисты, изничтожили индейцев и захватили их земли?

Американец ответил почти сразу:

– А разве в вашей Истории не было подобного? Например, завоевание той же Сибири?

Хотя не смог достойно парировать сей подлый выпад со стороны американских колонизаторов и вежливо съехал с темы. Мы с Каророй ощутили великий облом, будто нас предали и бросили на растерзание штатовским выкормышам. Так как английским мы не владели, а ответить по-индейски всё-таки было необходимо, мы в отместку выпили половину их баночного пива, ибо знали, где оно находилось – лежало для охлаждения в нашем роднике.

Конечно, утром американцев этот успешный индейский рейд-реванш шокировал, но они предпочли вежливо промолчать, так как не были хорошо осведомлены насчёт местных традиций и, скорее всего, благоразумно приняли это за древний алтайский обычай гостеприимства.

К нам навязчиво прибился один из них, увильнув от поучительного похода по окрестной тайге всей американской делегации под предводительством беспрестанно бубнящего Орлова. Это был невысокий мужчина лет 40 с лишним, по имени Боб. Он жил и преподавал в каком-то университете Калифорнии. Видя, как мы достаём овальные сигареты без фильтра «Астра», он возбуждённо затрясся, и, тыча в них пальцем, стал повторять:

– Каннабис, каннабис!

Мы переглянулись и спросили его, курил ли он вообще в своей жизни дурь.

– Йе, йе, – закивал радостно он. – Вудсток!

Ого, ничего себе!

– Джанис Джоплин, Джимми Хендрикс, Джефферсон Аэроплейн?.. – спросил я

– О, йе! – ответил Боб и глаза его затуманились от сладких воспоминаний обшарабашенной хипповской юности.

Я торжественно вручил ему целую пачку «Астры» в подарок, но он засопротивлялся, утверждая, что это дорого стоит.

– Бери, бери, – настаивал я, – у нас в любом магазине такое можно купить.

– О! Легалайз?!..

– Легалайз, легалайз, – заверил его я, – причём полный!

Растроганный таким дорогим подарком, Боб едва не прослезился от счастья и спрятал заветную пачку в нагрудный карман, поближе к сердцу.

Мы не могли не заметить, что Боб не сводил своих голодных похотливых глаз с Ирки, которая выделялась своей экзотической внешностью. Высокая, с длинными чёрными волосами, она была плодом любви матери долганки (Таймыр) и отца-прибалта. Она магнитила взгляд американского профессора Боба и он бы даже пустил слюну, если бы не возложенная на него миссия хранить честь Америки перед лицом советских аборигенов.

Стояла дикая жара и мы пошли купаться на речку, вежливо пригласив Боба, и он, конечно же, не отказался. С купальниками у нас была тогда большая проблема, и поэтому мы купались голяком, ныряя возле впадения родника в Сему, и выплывая аж на повороте перед утёсом. Боб тоже оголился, оно и понятно было, ведь он был заслуженный кислотный ветеран самого Вудстока!

Короче говоря, в один из таких заплывов мы вылезли на берег под утёсом и стояли там, согреваясь и болтая. Боб тоже был рядом, но болтал лишь своими гениталиями, крутясь вокруг смеющейся Ирки и пожирая её глазами.

Случайно я посмотрел вверх на утёс и к смеху обнаружил там всю американскую делегацию, застывшую от неожиданного зрелища: голого пухленького Боба, их респектабельного коллеги из престижного Калифорнийского университета. Некоторые профессора женского пола даже снимали его, нервно взводя затворы фотоаппаратов.

– Боб, Боб! – позвал я его.

Он отвернулся от созерцания прелестного тела обнажённой Ирки и посмотрел, улыбаясь во весь рот, на меня.

– Туда смотри! – и я показал пальцем на утёс.

Когда он проследил взглядом за моим жестом, то улыбка мгновенно исчезла с его блаженного лица, он резко побледнел и нервно задёргался, стараясь скрыться от настырных глаз коллег.

Больше мы его не видели, но получили охрененно весёлую сатисфакцию, ибо не стоит выпячивать хвалёную сексуальную американскую озабоченность рядом с нашими женщинами. Если фотографии его завистливых (в этом мы не сомневались, зная наш научный мир) коллег получились, то, скорее всего, эти ностальгические нудистские купания а-ля Вудсток стоили Бобу его университетской карьеры.

Американцы, тихо собравшись, поспешно отчалили, а мы прятались от негодующего профессора Орлова, испепеляющего нас взглядом за то, что мы вбили такой постыдный клин в зарождающуюся дружбу народов.

Камень Тэмуджина

Эзен уюре!

В конце лета 1992 года случилось невиданное чудо: в сельский клуб Камлака привезли фильм «На тропе войны», боевик про современных индейцев Америки!

Ликованию нашего краснокожего клана не было предела.

Я знал его сюжет наизусть – после живописных и жестикулярных рассказов Глешки. Кстати, да, надо было его известить об этом событии, потому что он как раз дежурил в Усть-Семе на базе «Иволга». Перо согласился, что так будет правильно, и посоветовал взять у Вэши велосипед, типа, так будет быстрее смотаться. А туда в одну сторону 13 км, если по Чуйскому тракту, или 10 км – если через тайгу, мимо Катаила и Шишкулара. Я выбрал второе: и короче, и тайга!

Вэша тогда жил на Центральной улице Камлака, в доме Ревенко, который был директором фирмы «Золотая Долина», занимавшейся сбором и отправкой целебных алтайских трав прямиком в Швейцарию. У директора был спортивный велосипед, с гнутым бараньим рулём и ручными тормозами. Мужики и дети на Алтае особо не жаловали такую двухколёсную диковину: с 5—7 лет они уже передвигались на конях или тракторах.

А мужики там, надо сказать, такие суровые таёжные горцы. Когда узнали, что я на коне не ездил верхом, ваще засомневались во мне, как в мужчине:

– Раз мужчина, значит, на коне – и баста!

– Самокрутку с газеты свернуть ловко не могёшь?

– Ты кто ваще такой-то?!

С топором в тайге любой мужик не только выживет, но и сруб смастерит и хозяйство обустроит. В общем, те горцы не чета нашим городским, писающим стоя, инфантильным эстетам. Они многому меня научили и пробудили во мне генную память предков. Быйан болзын!

Захожу в дом к Вэше:

– Хау кола! Дякшилар!

– Хау, хау, – отвечает озабоченный оджибве. – Что пожаловал? Проходи, что стоишь?

Прохожу из сенок в дом, там везде верёвочки растянуты, на них пучки разных трав сушатся. Вэша перехватывает мой взгляд и загадочно молвит:

– Вот видишь, травы у меня – ШАМАН Я!

Я сдержанно соглашаюсь, ибо предстоит мне выпросить велик у этого мага-травника и целителя.

– Так, мол, и так, – говорю я, потупив взор, – кино привезли, Глешку надобно оповестить, а то не по-индейски как-то синема бачить, когда друже печалится на службе. Дай, в общем, велик Ревенко к нему на базу съездить.

Шаманы, они ваще все жадные и скряги, ну, а уж оджибвейские всем нос утрут своей плюшкинской прижимистостью. И мне стоило невероятных усилий всей своей дипломатической магии, чтобы наконец услышать в ответ:

– Ну, надо – так бери… Только смотри, аккуратно: он не мой, а директора, вещь дорогая. Осторожней там!

– Да что я – маленький?! Всё будет – дякшы!

Дёлыгар ырысту болзын!

И, радостно схватив велик за бараньи рога руля, я закрутил педалями по правому берегу Семы, по старой конокрадской тропе. Проехал урочище Чистый Луг, где мы жили, работали и сушили травы. Поднялся на крутой берег, проскочив поляну, поросшую девясилом. Внизу ревела Сема, впереди высокие горы и могучее небо. О, хвала тебе Тэнгри!