Большие дикари. 100 рассказов о дикой жизни

Однажды я натыкаюсь на журнал «Смена», в котором на обложке были те самые индейцы из Кукуи. А в статье было написано, что они поднабрались житейского опыта и собираются продвигаться в дикие горы для автономного существования. Ого, офигенно как: то, что доктор прописал!

Дома я откопал сохранённую статью, присланную с Афгана, перечитал и неожиданно понял, что должен быть там! Моя боевая подготовка по выживанию в горно-пустынной местности должна пригодиться им. Когда созрело чёткое намерение, я написал индейцам в общину, а так как адреса не знал, то написал просто: «Алтай, Верх-Кукуя, индейцам». Через время мне ответил Орлиное Перо, основатель и лидер общины. Задал пару тестовых вопросиков о моём познании индейской вселенной, а после моих ответов во втором письме написал просто: приезжай.

Я стал собирать денежные средства и тут, неожиданным магическим образом, обрёл индейского попутчика. Это был паренёк с новозаселённой улицы Жмайлова (нам, кстати, враждебной) – некто Вова, с погонялом «Мопед». Ему было 17 лет, и он двигался с враждебной нам уличной группировкой, занимался боксом, от которого имел два тяжёлых нокаута и боготворил Тайсона. Как-то он к нашей братве приклеился, смешной такой, с золотой фиксой и лопоухими ушами. Хотя, если честно сказать, в мой стереотип книжно-киношного индейца не укладывался. Он меня уважал тогда за ходившую за мной славу безжалостного уличного бойца, и это было мне непонятно: ну, разбил пару наглых нюшек, и что?..

Как-то, помню, разоткровенничался и говорю ему:

– Вот лазите вы по моему району, гопота шкодлявая, дурью маетесь, а мы в детстве в индейцев играли.

– И я! – отвечает неожиданно мне Вова, жизнерадостно сверкая фиксой.

И оказалось, что он тоже страстный фанат свободолюбивых краснокожих воинов и даже имеет книгу «Схороните моё сердце в Вундед-Ни», за которой я бесплодно гонялся который уж год.

Так и завязалось наше парное предприятие. То типи построим зимой на левом берегу Дона в пойменном лесу (и задыхаемся в нём угаром от неправильной вытяжки), то облавную рыбалку устроим в затопленной роще, то жопы проезжающему поезду покажем в Танаисе, то мацанки душистой накуримся и вместе мечтаем, как будем жить в дикой тайге.

Я работал всю зиму, пахал как каторжанин, продал дорогую музыкальную аппаратуру, коллекцию виниловых зарубежных дисков, фотоаппарат «Зенит-ЛМ» и много чего ещё, ибо думал, что обживусь в тайге и не вернусь домой. Вова тоже готовился: выстрогал десяток стрел и сделал к ним наконечники. Парень он был неплохой, но врачи отсрочку ему дали от армии по статье 7"Б» – тугоумство, а уж советские врачи диагнозы умели ставить… Армия также была причиной, чтобы удрать к индейцам, так как уличным жиганам со Жмайлова служить было западло, не по понятиям.

Настала весна, долгожданная и будоражившая. Мы собрали в рюкзаки пилы, топоры, котелки, провиант на месяц, тёплые шмотки. Вова отдельно вёз длинный пакет с луком и стрелами. Устроили проводы для старших и уличных товарищей, которые до самого конца не верили, что мы махнём чёрт знает куда. Пили сухое вино ящиками целую неделю, балагурили и курили, Вовка прям во дворе на лавочке спал, не находя сил дойти до дома.

Когда я понял, что деньги катастрофически убывают, а мы ещё даже с района не выехали, то сказал:

– Харэ! Баста! Едем!

Нас провожали в аэропорт Серый Хохол, Балудик и Вовчик Яблонский, старший плановой товарищ. Вот перед проверкой багажа он нас и раздул не по-детски, аж звон в ушах стоял, и у Вовки рот до ушей от улыбки растягивался.

Засовываем в рентген рюкзаки и пытаемся изо всех сил не заржать, а тут тётенька проверяющая говорит:

– А что это у вас, хлопцы весёлые, такое длинное и железное? А ну-ка, давайте сначала.

«Блин, – думаю, – ушан хренов, обдолбыш Жмайловский, стрелы свои калёные в аппарат сунул!»

Маякую ему взглядом и случается невероятное: он всё понимает, кладёт рюкзаки в аппарат рентгена, а стрелы нагло вешает на плечо.

– Странно… – говорит тётка. – Только было – и нет?

Тут менты вокруг нас настороженно сгрудились и недоверчиво так взирают.

– Так нет ничего. – фиксато улыбается Вовка. – Ошибочка вышла!

Прокатило, магическим образом, и мы садимся в самолёт. Вова на измене лютой сидит: первый раз летит, дурь штырит, подлокотники кресел гнёт, бедолага, и зеленеет на глазах. Жалею, начинаю хохмить и прикалываться над всем, чтобы, как Вася Тёркин, дух его сникший поддержать. Зря я это сделал, пусть бы лучше боялся, тише было бы. Ржёт, как не долечившийся в дурдоме имбецил, а люди напряжённо и укоризненно так на нас посматривают. Типа, как вы, засранцы удутые, так можете беззаботно ржать, когда самолёт упасть может в любую секунду и перестройка по стране свои жертвы кровавые собирает?

– Поспи немного. – успокаиваю я его. – Проснёшься, а мы уже в Барнауле.

Затих, вот чудненько и мне бы…

Бах-тара-бах! Вове снится сон, он в испуге вздрагивает всем телом и переворачивает раскрытые нарды (ими отвлекались в полёте), по всему салону разлетаются шашки и зарики. Полузаснувшие и успокоившиеся было пассажиры возмущаются, когда у них между ногами лазает по всему салону ушастый хихикающий паренёк, блестя жиганской фиксой.

– Да сядь ты, наконец! – срываюсь я уже злобно и он мирно затихает, вспоминая про мой уличный авторитет.

Сидим тихо и тупо смотрим меж сидений перед нами. А там любящая дородная жена кормит немного нервничающего мужа, и то ему даёт вкусненькое, и это. Глотаем слюни, потому что люто пробивает на хавчик. Женщина услужливо протягивает мужику кусочек хлеба с аппетитным шматом сала – как раз меж сидений проносит, – и мы это видим. Я ёрничаю, показываю, типа, что вдыхаю аромат сала и облизываюсь. Вова не выдерживает неимоверной для него нагрузки серьёзного вида и дико ржёт. Из его открытого рта вылетает кусок зелёной бронхиальной сопли и точнёхонько так (о, эти магические мгновения!) прилипает к салу поверх бутерброда. Время движется очень медленно, как в хорошем уличном бою. Мы затыкаемся, шуганувшись содеянного, и, не веря своим глазам, смотрим, как бутерброд, поданный заботливой супругой, исчезает во рту мужа!

– ХАХАХААААААААААААА!

Представляете теперь, как мы ржали и какой адский полёт был у пассажиров. Хорошо хоть, что с самолёта не ссадишь!

Совершив быстрый автобросок Барнаул – Бийск – Горно-Алтайск – Черга, мы наконец-то, к облегчению всех пассажиров всего нашего пути, вышли на открытый горный воздух.

Не веря в происходящее, я полной грудью вдохнул плотно-разнотравный и целебный воздух Хана Алтая, а выдохнул только через долгие и полные индейских приключений 5 лет!

Маленькое крыло

Как правило, конец одного пути является отправной точкой для последующего.

В первую ночь по прибытию в Верх-Кукую я почти не спал.

Мы просидели её вместе с Пером, перебирая ящик, полный фотографий индеанистов со всей страны и зарубежья, нынешних и былых общиников, и сочувствующих им.

Тогда, в далёком 1984 году, в отдалённую и затухающую деревню Верх-Кукуя приехала группа единомышленников с разных городов страны с твёрдой уверенностью построить индейскую общину, которая будет служить форпостом для дальнейшего продвижения в дикие места, чтобы там существовать в гармонии с Природой и жить по-индейским традициям. Все они были горожанами и суровая алтайская жизнь сбила позолоту книжной романтики. Они осели там надолго, вызвав волну репортажей в прессе и на телевидении, благодаря чему к ним со всего Союза и стран соцлагеря потянулись сочувствующие люди и мечтатели всех мастей.

Верх-Кукуя вмиг стала Меккой для разномастной публики: художников, музыкантов, беспонтовых халявщиков хиппи, всеразличных искателей смысла жизни, Шамбалы и нирваны. Так переплелись не одни нити судеб и нашлись многие индеанисты, считавшие себя одиночками. Сам я тоже узнал про общину индейцев через печать. Как рассказывал Перо, летом там собиралась огромная тусовка, но к зиме все разъезжались по домам, и только истинные творцы Мечты оставались зимовать.

Вот так, в одну из зим в Кукуе появился Вращающийся Томагавк.

Не помню, откуда он был родом, но приехал он вовсе не для оседлого деревенского прозябания. Его цель была: подготовиться за зиму к натуральной жизни, и ближе к лету уйти в дикие горы. Жить там, как дикий индеец из прочитанных книг, добывать дичь из лука (имелся таковой) и искать тайные места для новой стоянки общинников.

К тому времени матёрые общинники уже обзавелись семьями, детьми и скотом, который нужен для прокорма. У них были дома, уважение, известность и вес в неформальной индейской среде. Они писали магнитоальбомы с песнями заезжих и местных музыкантов и, в общем, привыкли к такой жизни.

Дерзкий мечтатель Вращающийся Томагавк, бродящий по пояс в снегу по окрестностям, вызывал у них скорее смех, чем сочувствие. В один голос все твердили ему, что ничего не выйдет, он не сможет – и всё в таком духе, позабыв, что и сами приехали на Алтай отыскать тот самый индейский Эдем для осознанного братского существования. Никто уже не верил в его силы и мечту, даже наоборот, его упорные усилия вызывали необъяснимую злость и раздражение. Может быть, на подсознательном уровне общинники чувствовали, что Томагавк – это они, пробы 1984 года, ярые романтики и энергичные фанаты своей Мечты.

Томагавка им переубедить не удалось, и он стал не очень угодным в общинной тусовке изгоем. Потешаясь над его наивным рвением, они смеялись и над собственной мечтой, заваленной газетной славой, заглушённой восторженной лестью сезонных отдыхающих, приземлённой молоком и закваской, сеном и дровами, любовными интрижками, детскими пелёнками и чувством собственной нужности и значимости. Их вера замёрзла в торосах ежедневной бытовухи, как папанинская экспедиция на Северном полюсе, попривыкли уже за долгий деревенский дрейф, и никто не звал на помощь отважного лейтенанта Шмидта.

В общем, несмотря на всеобщее недоумение и явное неодобрение, Вращающийся Томагавк собрал припасов на пару месяцев и, сжимая в уверенной руке тугой лук, отправился куда-то в сторону Усть-Коксы, подальше в тайгу. И хоть вера его была надломленна насмешками «бывалых индейцев», а Мечта покрылась ржавчиной зависти, он всё равно продолжил свой обречённый Путь. Потому что именно так поступил бы настоящий мужчина, сдержал бы своё слово. Так бы поступил индейский воин, отправившись в неизвестность на поиски своей Мечты.

Общинники вяло отреагировали на его уход. Он был непризнанным, изгоем, отрицавшим мнение большинства, а посему заведомо приговорённым на провал.

Через пару месяцев лесники и егеря Усть-Коксинского района нашли Вращающегося Томагавка.

Его тело вращалась на ветру, повешенное за шею на кожаном ремне. К дереву был прислонён исправный верный лук, рядом находились рюкзак и сумка, наполненные припасами и пара убитых змей со снятой кожей. Признаков насильственной смерти не обнаружили, из вещей ничего не пропало.

Общинники пожали плечами: мы же предупреждали!

Так прервалось жизненное вращение Томагавка. Так ржавчина сомнений, заложенных окружающими, проела гибельную брешь в его Силе. Он не смог отказаться и не пойти, верный какому-то внутреннему голосу чести, а может, упрямству и глупости – это уж как кому угодно рассматривать сию ситуацию.

Трудно представить, что творилось в его душе, когда он, освежевав вторую пойманную змею, одиноко смотрел в глубь дикой тайги, не ощущая за спиной хотя бы сочувственного одобрения.

Ведь зачастую, чтобы взмыть над бренно-обыденной землёй, не хватает лишь слабого взмаха маленького крыла понимания и поддержки близких.

Вождь

Орлиному Перу, духовному лидеру общины «Блю Рок», вождю и человеку.

Есть такое понятие как «индеанизм» – это движение увлечённых людей, очарованных героическим прошлым индейцев, их материальной и духовной культурой.

Человек, вообще, строит себя с какого-либо образа – и что плохого в индейских воинах?

Скажу больше, это даже не увлечение, это какая-то неведомая магия и магнетическая сила, которая заставляла неистово стучать сердце и чувствовать упоительный восторг лишь при одном упоминании слова «индеец».

Движение это международное, то есть всемирное, даже в экзотических странах, имеющих свою заковыристую культуру, есть индеанисты.

Наше советское, а затем и российское современное движение началось с Большого Совета в 1980 году, куда съехались увлечённые представители с разных регионов СССР. Там-то и порешили: движению индейцев быть! И укрепляли связи, обменивались информацией, находили новых братьев на ежегодных съездах Пау-Вау и по переписке. Как и у любого микросоциума, у индейцев были свои законы, понятия, традиции, язык, фольклор, история и легендарные лидеры.

Если бы на моём теле осталось немного чистой кожи, то слева, на груди, по всем индейским понятиям, я выколол бы профили трёх вождей: Сат-Ока, Гойко Митича и Орлиного Пера. Сат-Ок обнаружил во мне месторождение Красной Силы, Гойко Митич добыл и выплавил, а Перо выковал, придав форму, закалил, наточил и отшлифовал.

До встречи с Пером я чувствовал что-то неясно-интуитивное, какие-то обрывки информации, пазлы дум, клочки наблюдений, лоскуты чувств и романтизм эмоций. С ним эти пазлы сложились в единую, чарующую и величественную картину, с лоскутов скроилось моё мировоззренческое одеяло, спасшее меня от холода сухого прагматизма мира. И поэтому я до сих пор уважаю его авторитет и благодарю за совместно прожитое время. Мы вместе с ним осваивали Камлак, мёрзли по пояс в снегу, заготавливая дрова, голодали-зимовали, совершали военные набеги в сытый мир белых людей, и много-много беседовали.

Перо (того времени) был категоричен и несгибаем. На него тоже удручающе подействовал распад общины, он быстро поседел, но не прогнулся. Его борьба за Мечту и железная логика были несгибаемы. Перо не верил в фантазии, мир его был строг и понятен. В магию он тоже не верил, но безусловно, в ней жил. Он имел все собрания сочинений В. И. Ленина и на досуге их перечитывал. По своему маленькому опыту я понял, что читать Ленина может каждый, но осмыслить и применить прочитанное в реале – здесь нужен недюжинный ум и развитый интеллект.

Перо служил в десанте, причём именно в 103-ей гвардейской Витебской воздушно-десантной дивизии, в которой впоследствии служил и я. Тогда все индейцы делились на тех, кто служил (в десанте и других войсках) и тех, кто усиленно косил от армии на дурке, но общее увлечение объединяло всех в органичный и весёлый маленький народец.

Перо не стриг волосы с прихода на «гражданку» и это уже было «ку». Скажу вам, что в те годы ходить с длинными волосами по улице было довольно экстремально. Тех, кто хоть как-то отличался от серого монолита социума, прессовали жёстко и нещадно, а тут – длинные волосы! Как и подобает воину дакота, Перо носил косы.

Иногда Перо сидел и задумчиво молчал, глядя куда-то: то ли в славное прошлое, то ли в предсказуемое будущее, и я украдкой на него смотрел. Свет, падающий на него, преломлялся и модифицировал его лик, и я узнавал в нём Ситтинг Булла, Сидящего Быка, вождя хункпапа-сиу, времён его канадских скитаний. Уже нет родины, земли предков и многочисленного народа, но остались непреклонными авторитет и внутренняя сила.

Перо вёл здоровый образ жизни с 30 лет, не пил спиртное, не курил, занимался бодибилдингом и моржеванием. Отсюда у него было трезвое, незамутнённое сознание, честь и праведная ярость. Он знал, для чего живёт, и как надо жить, и что ещё нужно сделать. Ну, разве такой человек не может стать авторитетом для меня, выросшего на опасных своим примитивизмом улицах Ростова?..

Перо являлся основателем и бессменным лидером музыкального проекта «Red Power», где не только играл музыку сам, но и помогал осуществлять другим свои творческие начинания. Может, оно на сегодняшний день и выходило не очень профессионально – с музыкальной точки зрения, – но очень душевно и поэтично. Созвучно с каждым открытым индейским сердцем.

Таким я видел тогда Пера.

Желаю доброй Красной Дороги, вождь!

ЧК

Когда я приехал в Верх-Кукую, то община уже находилась в глубоком кризисе и мне это было печально слышать. Ведь именно община и была моей целью – компания людей, соединённых одним мировоззрением и увлечением.

Конечно, мне и всякие индейские фетиши нравились – одежда, перья, вышивка бисером, но не они меня сподвигли в дальнюю дорогу. Мне хотелось полностью изменить свою жизнь, обрести явную цель и ясность сознания. Да, внешние атрибуты индейской культуры были интересны, самобытны и уважаемы мной за кропотливую трудоёмкую работу над ними. Особенно меня поразили вышивки на рубахах и леггинах не бисером, а разноцветной изоляцией от проводов. В те года бисер не всегда можно было достать, а вот проводов вокруг навалом. Из них вытаскивали медный стержень, нарезали на маленькие фрагменты размером с бисер, и потом вышивали узоры, подсмотренные в фильмах или доступных книгах. Тот ещё труд… Сколько же запала было у тех мастеров, сколько усидчивости, находчивости и незаурядного мышления!

Бисер бисером, но меня больше интересовали причины развала алтайской коммуны – что именно послужило пробоиной, от которой корабль общины дал течь и в итоге затонул. Говорил об этом и с Пером, и с другими общинниками, у всех был, конечно же, свой взгляд на это, вытекающий из персонального опыта, личных обид и эмоциональных переживаний.

Начало краха общины, как ни странно, произрастало из пика всесоюзной популярности, раздутой телевидением, газетами и журналами. Эта звёздность сыграла злую роль в отношениях между членами общины и в собственных самооценках, и в планах и целях. Некоторые уже имели семьи, детей, хозяйство, которые требовали всё больше времени. Поначалу совместными усилиями были построены пара срубов для общего пользования. Так называемые «повэр» (студия звукозаписи) и «блокгауз» для новоприбывших кандидатов и заезжих гостей. Были совместные поездки с концертами по Алтаю, участие в фестивале алтайской национальной культуры «Элойын», и многое другое. Но в то же время курс общинного «Пилигрима» сбился с первоначального: быт, словно топор, подложенный под компас, поменял полюса реальной цели на зыбкие миражи.

В языке индейцев лакота нет личного местоимения «я», они всегда говорили «мы». Например, спрашивают человека, кто он, а он им отвечает: «lakota oyasin miyelo» (мы – народ лакота). Как только уходит понятие «мы», исчезает магия единства, скуднеет эгрегор, вянет любая идея, затухает сила. Личность, конечно, остаётся такой же интересной и оригинально-специфической, но корабль ведь плывёт не только по желанию одного капитана, есть ещё матросы, лоцманы, боцманы, коки, наконец. Вот именно на риф персональных «Я» и напоролся вольный фрегат общины. Ну, а что, все мы живые люди и жизнь дана нам в дар, чтобы учиться порой на своих или чужих ошибках.

Местные кукуинские аборигены тоже немало докучали – уж очень им не нравилась вся эта суета вокруг их отдалённой полузаброшенной деревни и надменная обособленность индейцев, ведущих здоровый образ жизни и стремящихся к чему-то, им совсем не понятному, а значит – опасному. Криминальный образ жизни и приземлённая ограниченность доставляли общинникам много проблем. Нередки стали нападения и драки, угрозы членам семьи и издевательство над детьми общинников.

Только Мато Нажина побаивались, потому что, в отличие от миролюбивых общинников, в случае наездов или разборок он сначала бил, а уж затем выяснял, зачем пожаловали. Что-что, а силу в деревне уважали беспрекословно. Закон «клыка и дубины» рулил не только на «книжном» Юконе Джека Лондона, он, похоже, всемирно присущ человечеству.

Я тоже был участником одной кровавой массовой стычки. Это когда вся деревня пришла отбирать полдома, где раньше жил Мато Нажин, а теперь жила семья Пера – Верка с детьми, Игорем и Светкой. Невзирая на крики детей, пьяная кодла пыталась проникнуть в дом через выломанную дверь. Там-то мы и дали им отпор – в узких сенках, где толпой не попрёшь, а можно было наступать лишь по одному. Индейская тактическая хитрость в действии!

Незадолго до моего приезда, весной, случилась страшная трагедия. Маленькая дочка Гордого Орла и Аллы утонула в ручейке, который пробегал через территорию общины. Гордый Орёл тогда уже чувствовал, что скоро уедет с семьёй на родину и не хотел оставлять тело ребёнка на мрачном холодном погосте во враждебной уже Кукуе. Они кремировали тело на священной горе, соорудив погребальный костёр. Трудно даже представить, как чувствовали себя тогда убитые горем родители. Местные тут же воспользовались этим и настучали в милицию. Власти среагировали моментально и жёстко, чуть до уголовного дела не дошло. На весь Алтай было громкой шумихи и примитивных слухов, хорошо, что дальше Республики это не вышло, ибо тогда можно было ожидать самых суровых последствий.

Власти в СССР всегда интересовались всякими неформальными объединениями, не обошли стороной и индеанистов. Перо рассказывал, как на заре первых слётов Пау-Вау к ним под видом новых индеанистов засылали всяких комсоргов или сексотов разных служб. Некоторые из них даже выезжали в ГДР и ЧССР для контроля тамошних индейцев, пользуясь подвернувшейся возможностью и отмашкой свыше. Один такой «казачок» стал потом очень знаменитым и часто мелькал на экранах телевизоров, снимая авторские шоу, программы с путешествиями, и потом даже репортаж об индеанистах сделал.

Вскоре и в алтайской общине появился тайный осведомитель…

Верка, жена Пера, тогда работала на почте и развозила письма по всей дремучей округе. Однажды на адрес общины пришло письмо с обратным штемпелем МВД. Нет ничего сильнее в этом мире женского любопытства, именно оно помогло в разоблачении осведомителя и в дальнейшем провале его миссии.

Кто читал про революционные годы Ленина, знает, как следует тайно аккуратно вскрыть письмо, подержав его над паром от кипящего чайника. Сначала Перо с Веркой выявили личность шпиона, завербованного правоохранительными органами, а затем они перехватили уже его письмо с подробным донесением о последних делах и отношениях в общине. В конце этих докладов всегда стояла подпись или, точнее, шпионский псевдоним: «Рассел Минс».

Стоит, однако, отдать должное этому тайному агенту: он никогда не выдавал никаких настоящих индейских тайн или дел с разговорами, которые могли бы нести за собой угрозу общинникам от беспощадного молота власти. Так, писал ни о чём: выдуманную чушь, или описывал рутинные сельскохозяйственные будни общинников и откровенно глумился над «органами».

Завербовать могут любого, каким бы идейным, крутым и непреклонным он себя не считал. Кого деньгами и выгодой прельстят, кого угрозой и шантажом стращают.

Этот осведомитель попал под жёсткий пресс МВД, но они не смогли сломить его гордый индейский дух, подобно тому, как не сломлен был знаменитый борец «ДАИ» из народа оглала-сиу Рассел Минс.

Он реально доказал этим сраным ментам, кто здесь настоящий ЧК – Чистокровный Краснокожий!

Уллагаччи

Помню, в начале 90-х, когда я приехал на Алтай, про Улаган (район Горного Алтая) ходила эта байка. Перо рассказывал мне про улаганских апачей, криминальную историю в стиле Дикого Запада с печальным концом.

Улаган – это высокогорное село, где живут преимущественно теленгиты, древний народ, дикий и гордый. Тогда, в 90-х, если ты приезжал в Улаган, то сначала тебя кидались бить, потом просили денег или закурить, а уж потом спрашивали, к кому приехал. Теленгиты считали себя хранителями тех мест и поэтому вели себя заносчиво и непримиримо.

Плато Укок, с его древними захоронениями, где в 1992 году нашли «алтайскую принцессу» и пазырыкские курганы ко многому обязывали. Местные чувствовали, что живут рядом с какой-то священной тайной, и поэтому их пыжило от ответственной миссии, суть которой утерялась от них в веках. Высокогорье, труднодоступные места, близость границы Монголии, дикость и недружелюбие местных отнюдь не способствовали развитию туризма и сопутствующей ему цивилизации.