Большие дикари. 100 рассказов о дикой жизни

Он подбил меня на военный рейд, ловко вставляя в свои доводы индейскую доктрину воровства и войны, созданную и применяемую Глешкой. А уж того-то я обожал, как краснокожего брата и боевого товарища.

В общем, мы должны были спустить по реке Семе брёвна сруба, который купил Вэша и собирался строиться, чтобы плотно здесь осесть. Вся эта чепуха казалась мне детской игрой, но я незаметно для себя стал в неё играть.

Вечером мы прокрались на поляну (на которой и поныне стоит ранчо Серой Совы) и стали таскать тяжеленные, размеченные цифрами и буквами бревна сруба, и бросать их в речку. По задумке быстрое течение должно было их унести в Катунь. В целом это было не так уж бесполезно – с точки зрения бескровных боевых действий, словно тактика диверсионных подразделений в тылу противника. С другой стороны, я не испытывал к Вэше никаких враждебных чувств (кроме внушённых Пером), понимая, что поступок этот можно расценивать как низменную подлянку.

На следующее утро, окунаясь в роднике, я заметил, что пара-тройка брёвен застряла на отмели возле поворота, под утёсом, и сказал об этом Перу. Мы пошли на реку и стали сталкивать эти бревна в воду.

Когда я посмотрел на утёс, то неожиданно увидел там Вэшу и Мокасина, которые враждебно за нами наблюдали.

Упс!

После этих событий отношения резко обострились и обе стороны затаились, коварно обдумывая следующий ход.

К Вэше подтянулись из Кукуи Витя Скала и Собака, и их стало вдвое больше.

Вэше надо было уехать по делам ботсада в Новосибирск. Он решил предостеречь молодых горячих воинов (Мокасина) от необдуманных поступков и собрал Совет на площадке перед пещерой, что была на скале, возвышавшейся на Камлаком. Там горячий хлопчик Мокасин, истово стуча колотушкой в барабан общины «Блю Рок», вводил себя в боевой транс, обещая спуститься и урэкать нас с Пером. Вэша же просил всех дождаться его приезда из командировки.

Как молодые, ищущие воинского авторитета сиу не слушали мудрого Красного Облака, так и Мокасин не внял советам старшего товарища-миротворца.

На следующий день он, работая на рубке зверобоя, вёл себя по-скотски, излучая неприкрытую ненависть, чем спровоцировал меня, и я пригласил его на разговор в ближайший овражек за территорией.

Мне были совершенно не ясны мотивы его злости и поведения, ведь мы приехали вдвоём с Ростова и знали друг друга дольше, чем всех остальных. Что его так перекроило, чем так жёстко оболванило – было мне совершенно не понятно.

Когда мы спускались в овражек, Макас неожиданно напал на меня со спины, нанося удары топором, которым мельчил зверобой. Я успел подставить под топор предплечье и защитить голову.

– Я буду убивать! – орал Мокасин, дико вращая безумными глазами и плюясь пеной берсерка. – Убивать!

Тот я – не нынешний я, конечно же. Тогда я отвечал за свои слова и обещания, ценил дружбу и верил в людей, вечное, доброе, светлое.

В тот момент я, конечно же, растерялся от внезапного нападения парня, с которым мечтал об индейской жизни в Ростове, и с которым вместе приехал в общину на Алтай.

Перед отъездом его мать отвела меня в сторону и попросила меня поклясться, что я буду присматривать за ним, всячески беречь и охранять, потому что он ещё несовершеннолетний – и я, блин, поклялся! Так я оказался между словом пацана, данным матери, и собственной честью.

Честь пришлось засунуть куда поглубже и Макас, считая себя победителем, рассказывал впоследствии всем, что Волк – не такой уж и волк.

Поздней осенью Перо опять натравил меня на Вэшу, который занимался сушкой корней в бане Чистого Луга.

Когда Вэша отказался от ультимативного условия уехать с Алтая, я вызвал его на дуэль.

Мы отошли немного вверх по тропе, ведущей к утёсу, и остановились…

В целом я ощущал, что не испытываю к этому трудолюбивому жизнерадостному человеку никакой ненависти, а то чувство, толкнувшее на дуэль, было внушено мне довлеющим авторитетом искусного манипулятора Пера. Мне даже было интересно, как такой миролюбивый человек, не особо крупных размеров, может так мощно противостоять страху, который мы с Пером вокруг него нагнетали. Мне не хотелось быть чьей-то торпедой, которой сказали «фас», а злость внутри была искусственно взращена мной.

…Вэша сказал, что готов биться, но не здесь, а на нашем утёсе, и если я выиграю, то должен сбросить его с утёса – типа, несчастный случай.

Такой ответ благородного воина ни в одной индейской книжке не прочтёшь!

Это было очень смело и чертовски круто! Уважение – вот какое чувство, наверное, я ощутил тогда к сильному духу этого невысокого человека, идущего к своей Мечте.

И там, у подножья нашего утёса, мы заключили мир, который длится и поныне (благодарю Вэшу за мои открытые глаза разума) и раскурили Трубку Мира. Вернее, я сбегал в магазин Камлака и купил две бутылки красного, попивая которое мы поговорили по душам, и мне открылась другая сторона проблемы и взгляды остальных общинников на суть происходящих тогда событий.

Там-то, за столом, расчувствовавшись и мучаясь угрызениями совести, я и поведал Вэше, что по просьбе Пера подкинул ему в дом зловещую колдовскую чёрную стрелу, злобно сварганенную Пером.

Двойной прыжок

Первый раз я услышал про Кастанеду на Алтае в 1992 году.

Тогда он был чрезвычайно популярен в около-индейской тусе. Закатывая загадочно глаза, люди с эйфорией рассказывали про его книги и делились своим, часто надуманно фантазийным мистическим опытом.

Мне, выросшему среди хулиганов и злобных гопников Западного микрорайона, было весело за этим наблюдать. Хрена изучать непознанные реальности, когда эта ещё совсем не изучена?.. К тому же было в разгаре моё первое алтайское лето, жизнь среди природы и индейцев затягивала своей простой живительной магией.

До его книг я дорвался лишь зимой, когда устроился охранником на базу отдыха «Иволга». Точнее это была даже не книга, Перо хранил толстые подписки журнала «Наука и религия», черпая там вдохновение для долгих философских дискуссий с заезжими тусовщиками о существовании Бога и всякой мистической чепухе. Помню, попалась мне статья какого-то умника, где была одна глава из пресловутой книги Карлоса Кастанеды об учении дона Хуана Матуса, индейца из племени яки. Она называлась «Путь воина» и уже само название подкупало, но ещё больше сработал рефлекс от прочтения слова «индеец». И как же было такое не прочесть?!

Не помню уже, о чём она была, эта статья, помню лишь главу из книги, в которой рассказывалось о входе в тело сновидения и о путешествиях в нём.

Зима на Алтае замораживает реки, ручьи, водопады и чувства. Очищает своим снежным покрывалом горы, луга и умиротворяет душу. Делать мне особо было нечего, управился по хозяйству у директора базы Филимоныча – и до утра свободен.

Вот и начал я практиковать выход в тело сновидения, ну, тот, что с рукой.

Через пару недель в одну из ночей у меня это в первый раз получилось! Неожиданно, жутковато и невероятно чудесно. Целую неделю я ходил в эйфории, окрылённый успехом и отменным физическим самочувствием. Перо не особо верил в мои рассказы, думал, что это моя фантазия подыграла. Но никакой скептицизм уважаемого индейского авторитета не мог сравниться с тем, что осознал мой разум и ощутило тело в тот первый незабываемый раз. Те чувства и ощущения были столь же реальны, как и любые другие в обычной жизни.

С того самого момента начались мои путешествия в теле сновидения. Иногда они получались, иногда нет, но всегда это были яркие эмоции и вдохновляющий опыт. Я упорно занимался каждую ночь перед сном, как завещал великий Хуан Матус.

Нет границ алчности человека, ни в материальных благах, ни в духовных изысканиях.

Чётко помню ту ночь, когда я решил, что стал великим сновидцем. Зарвался, ушёл за допустимую грань и почти пропал.

Я пришёл на Чистый Луг в гости к Перу, мы поговорили, как обычно, порубили дрова, потопили полночи печь и легли. Перо у себя в комнате, я же на топчане в кухне перед жерлом русской печки, мерцающей прогоревшими углями. И, как обычно, я стал думать про руку, как ключ ко входу в сновидение.

АААУУММ…

Я вздрогнул и проснулся. Вокруг лишь уместная ночью темнота и необычно зловещая тишь. Что-то странное происходило вокруг меня, какие-то перемещения в темноте, неосязаемые телом, а скорее на интуитивном уровне. Незамедлительно проснулся страх, стало как-то не по себе, тревожно, что-ли. Так почти всегда было в начале моего сновидческого пути.

Рука! Мне надо посмотреть на руку!

Рука появляется почти сразу, сквозь одеяло. В кромешной темноте я пытаюсь изучить белеющую ладонь и тут алчный дух моего эго подал свой голос:

«А что, если я засну во сне, – подумалось необдуманно-самоуверенно мне, – а потом опять проснусь?..»