Большие дикари. 100 рассказов о дикой жизни

Остановился возле родника, текущего с запретной горы Катаил, хлебнул целебной и прохладной крови гор…

На Алтае много запретных мест, куда не стоит ходить, если беды не хочешь. Люди обходят их стороной, не желая играть с загадочными и мистическими силами тайги. Был свидетелем, как два великих и отважных воина – Вэша и Мокасин – презрев алтайские суеверия, полезли на эту гору, дабы схоронить землю с могилы отца Макаса в священном месте.

И что?

Макас прибежал, бледный от страха, и, заикаясь, сказал, что они и на 200 шагов не поднялись, как у Вэши сердце встало. Ну, мы с Пером, схватив полосатые «индейские» одеяла, ринулись спасать оджибвейского знахаря, невзирая на традиционную вражду между сиу и оджибве. Мы нашли Вэшу в зарослях борщевника, жалкого и зелёного, покрытого кусачими паутами и многочисленными надоедливыми мухами. Думали: всё, мехец! Выжил, однако, и тащили мы его довольно упитанное тело, усираясь, до самого дома.

Вот так вот было. Стоит уважать знания и традиции людей, которые не один век прожили в тайге, где грань между нашим материальным миром и миром духов очень зыбкая.

…Живительная влага подзадорила меня и я, круча педали, дал газу. Проехал Усть-Сему и, подъезжая по тракту к Верх-Баранголу, думаю так: «Сейчас как разгонюсь и перед сторожкой – по тормозам, и юзом-юзом, как в детстве делали, велик на бок завалю и гордо предстану перед радостным Глешкой, неся великую весть!»

Спуск к базе был крутой до самой Катуни. После сторожки дорогу обычно перегораживал полосатый шлагбаум из труб, а слева от него был проход для пеших, шириною в метр. Дальше стояла вековая сосна, под ней небольшой обрыв метра 2—3, и надо было сразу повернуть на дорогу, ведущую прямо на берег Катуни.

Вот так вот, думая про сюрприз и распевая победные песни, я стал набирать скорость прям от трассы. Лечу, как пикирующий на добычу сокол, ветер шумит в ушах и развевает волосы, по бокам сосны сливаются в сплошной зелёный мазок. Ух, лихо-то! Тёмен-тёмен!

Вот и открытое место уже, сквозь деревья вижу срубы базы, сторожку, шлагбаум, перегораживающий дорогу. Наклон усиливается, а с ним и скорость. Хоть я отважный и бесстрашный воин-сиу, но думаю: «Пора, тормози!» И жму педаль в обратную сторону, она спокойно так прокручивается и я за долю секунды ясно понимаю:

«Тормозов дёк!!!»

Адреналин сокрушительным цунами бьёт в мозг, сердце рвётся наружу, конечности дрябнут, время замедляется.

Есть ещё шанс – пытаюсь успокоить себя – проскочить в метровый проём меж шлагбаумом и сосной, и скатиться до берега Катуни, гася скорость.

Проскочить-то я проскочил (хоть и очень очковал), но вот не рассчитал огромную скорость и вывернуть на дорогу уже не смог… Время – кисель, тянучее и плотное, позволяющее всё увидеть, запомнить, обдумать, но не позволяющее ничего предпринять.

А на краю обрывчика камень большой покоился, созерцая бесцельное мелькание человеков, видать ещё со времён Чингизхана. Болушканаар учун быйан болзын!

Вот именно в него я и врезался передним колесом.

Дрэнгь!

Пошло смертельное сальто:

«Одно.., – считаю я в застывшем времени, – второе…»

Земля! Бац-тарабац!

Воздух вышел из лёгких, вдохнуть не могу – шок!

А тут сверху оджибвейский велик, как напутственное проклятие шамана, на голову – тресь! Умри, дакотская собака!

А следом, потревоженный моим ударом и вылетевший из тысячелетнего гнезда, древний камень Тэмуджина по башке моей индейской – бум!!! Татарский кровь горячий – умри, урус-шайтан!

Думал: усё, помру, так и не увидев «На тропе войны» – вся жизнь насмарку!

Ан, нет – выжил… Встаю и гордой шатающейся походкой иду к сторожке, откуда на шум и грохот выходит зевающий Глешка – спал на вверенном ему посту, шогодайя!

А мужики, которые трактор чинили, и кажут:

– А мы всё гадаем: встанет – не встанет… Ишь ты!

И головами удивлённо качают от невиданной картины, теперь им на полгода пересудов хватит. Подхожу к Глешке, он говорит:

– А ты пошто приехал? – и зевает во весь свой дакотский рот.

«Вот, – думаю, – я тут, как космонавт Джанибеков кувыркался, а он всё проспал!»

– Мен дёпсиибей дядым! – говорю.

И, видя изумлённо-непонимающий взгляд Глешки, падаю оземь. Свет гаснет, снова горит, опять гаснет, нокдаун!

Чуть погодя, отсидевшись, я вспоминаю про велосипед – увы! На переднем колесе не просто «восьмёрка», а 88. Вот жопа-то! Подхожу к трактору, где мужики курили самосад и цокали языками, смотря на меня.

– Меге болушсаар деп сурап турум!

И они помогли мне, попрыгали на колесе, попинали кирзачами обод, и, в принципе, колесо могло потом крутиться в вилке. Только цепляло её с обеих сторон, сдирая краску и стирая шину, и издавало жалобно ноющий звук.

– Болушканаар учун быйан болзын!

Поблагодарил их, да и в путь обратный направился, так как Глешка дежурил и не мог приехать смотреть фильм.

– Ну, что, – сказал я велику, – барахтар?

И мы уныло заскрипели обратно по трассе в Камлак.

Блин, не буду рассказывать, как я, краснея от стыда, вручал велосипед-инвалид оджибвейскому шаману Вэше и сколько ужасных проклятий послал он на меня.

…Фильм примирил всех нас и местных с нами.

Он был дублирован на русский и последний боевой клич тоже, поэтому звучал не очень, но в целом было всё так, как и рассказывал мне Глешка. Точь-в-точь. Мне показалось даже, что я его второй раз смотрю.

После фильма, выйдя из клуба, мы шли, гордо подняв головы, а местные завистливо смотрели нам в след и говорили:

– Вот они, индейцы!

А ночью мне приснился Эрлик Хан, он грозил мне своим серебристым пальцем и качал кудлатой головой.

– Эртен, эртен! – зловеще предрекал он.

– Что завтра-то?.. – недоумевал я.

А завтра я поехал в Шебалино продлевать временную прописку в паспортном столе, и там на вокзале встретил симпатичную алтайскую девушку Астаму Попошеву, чей горящий взгляд говорил мне:

– Мен сени сююп турум! Сен Бьурю.

Ударившись об мой крепкий башка, камень Тэмуджина не только нокаутировал меня, но и передал знания родного для этих мест ойротского языка, любовь к загадочной тайге и целебному величию Хана Алтая.

Восемь бутылок минивакан

С Хокши Глешкой я познакомился на Алтае у камлацких индейцев.

Звали его так потому, что иногда в межсезонье или когда он сильно нервничал, у него на локтях и шее появлялись маленькие пятна псориаза. Поэтому Пятнистый Мальчик – и никак иначе.

Он любил своё имя, самое индейское и настоящее. Кто-то называл его Хок, кто-то величал Хокшила, но в резервации «Чистый Луг» все его знали, как Глешку.

Глешка родился в Рубцовске, городе зон, лагерей и блатных понятий. Пахан его был смотрящим на зоне и спуску детям не давал. Руки Глешки были покрыты неумелыми синими наколочками: глаз какой-то, буквы всякие, точки и прочая неумелая уличная пиктография. Поэтому мы с Макасом сразу признали его за своего, хоть он и не был с Ростова.

Глешка пел. Он любил недавно почившего тогда Цоя, и Кобэйна с развороченной выстрелом башкой. Он пел их и свои песни, которые были всё равно похожи на их по манере исполнения. Но мне больше нравились его индейские песни, особенно «Chankusha».

Он первый посвятил меня в магическое обаяние языка лакота-сиу, на котором мы пели и балакали. Это была наша индейская феня, некий тайный арго нашего маленького племени.

Помню один смешной случай, связанный с этой феней.

Приходит как-то бодрый Глешка с Усть-Семы на Чистый луг и прямо в дверях спрашивает у Пера по-лакотски:

– Нитуве хво?

Перо от непонимания вопроса разозлился и отвечает:

– Хуехво!

И тут мы с Глешкой дико заржали, потому что в переводе на русский, он спросил у Пера: «Ты кто?»

Глешка был стройным, с длинными прямыми волосами, которыми очень гордился (а я ему по-дружески завидовал). Ходил, гордо задрав подбородок и обладал любовной магией Коня, от которой млели все девушки индейской тусовки.

Он научил меня воровать и гордиться этим – индейцы же воровали! Да ещё и песни победные пели, когда с награбленным возвращались в лагерь. И мы воровали и грабили (окончательно теряя генную христианскую память и социалистическую мораль) всё, что плохо лежит. В основном, еду – голод был постоянным спутником жителей Чистого Луга. Воровали всегда нужные одеяла, посуду у сплавщиков на байдарках и спящих туристов, зазевавшуюся скотину и много чего. При подходе к воротам Чистого Луга мы начинали петь победные индейские песни и нас встречал Перо с распахнутыми объятиями, приглашая к своему столу, ломившемуся от наших трофеев.

Именно Глешка мне в мельчайших подробностях рассказал фильм «На тропе войны». Когда он, изображая как патлатый Луис из фильма опрокидывает на бильярдный стол зарвавшегося рэднека я понимал, что он и есть этот Луис.

Перо его по-отечески любил, но ставку как на потенциального общинника Чистого Луга не делал, ибо Глешка каждую осень внезапно вспоминал, что дома в Рубцовске его ждёт добрая тёплая скво с выводком детишек. Он начинал тосковать и всегда уезжал в пункт своей постоянной дислокации. В очередную осень я с надеждой в голосе спрашивал его:

– Останешься, брат?

– Поеду… – задумчиво отвечал он.

– А как же Красная Тропа, все песни-то твои? – пытался укоризненно спровоцировать его я.

– Понимаешь, Волк, когда выпадает снег, он засыпает Красную Тропу и её плохо видно.

Эта фраза, как и многие другие, навсегда стали всеиндейским духовным достоянием.

Была в нём одна слабость, как в настоящем американском краснокожем.

Глешка пил, бухал, синячил, квасил. Не то чтобы постоянно (в резервации Чистый Луг был сухой закон), но редко отказывал себе, если подворачивался шанс. И совсем этого не стеснялся: а что, индейцы же пили, а я что – ляжка куриная?!

В этом наши с ним интересы расходились. Я не понимал сомнительного кайфа алкогольной интоксикации; мало того, был агрессивен, а в определённых дозах превращался в пассивный овощ с ватными руками и ногами и ситуацию не контролировал. А после контузии, употребляя огненную воду, мой мир сужался до триплекса танка «Т-72», через который я взирал на мутный мир и наносил превентивные удары по казавшимся мне враждебным целям и противникам. Иногда подбивали и мой танк, а посему пить я не особо любил – но пил.

Глешка работал всё лето на базе отдыха «Иволга», что стоит на живописном берегу Катуни между Усть-Семой и Верх-Баранголом. База принадлежала Бийскому химкомбинату и была для индейцев культовым сооружением. Кукуинские общинники – Перо, Рысёнок, Орёл и Чак – вложили в срубы базы свой титанический труд. Потом там работал Глешка, а после него всё досталось мне. В общем, базу мы называли «индейской» и дружили с Филимонычем, тогдашним директором. Однажды я даже видел там олимпийского чемпиона Карелина, которого привезли на вертолёте вместе с толпой бритоголовых крупномасштабных борцов вольного стиля, они тогда держали пол-Энска, а остальным городом довольствовались бойцы из клуба боевых искусств «Мангуст» и криминальные элементы.

Так вот, однажды заботливый Глешка договорился об устройстве меня на работу в «Иволгу» и утром мы должны были выдвинуться с Чистого Луга на смотрины к Филимонычу. Надо сказать, что местные зажиточные крестьяне и начальство ценили индейский труд. Считалось, что индейские гастарбайтеры не бухали, не воровали (чушь, конечно) и достойно управлялись с поставленными задачами. Утром, собирая свой рюкзак, я услышал, как в котомке Глешки что-то подозрительно звякнуло. Я в вопросительной надежде взглянул на него. Он, улыбаясь, утвердительно ответил глазами: «Да!»

Сердце взлетело к небесам, подобно орлу, впереди нас ждали великие приключения в парах огненной воды и это не могло не радовать! Я протянул страждущие руки к его котомке.

– Шниело! Каго! Не трожь! – праведно возмутился он. – На территории резервации не пьют!

Но, как только мы зашли за шлагбаум Чистого Луга, он резко остановился, запустил руку в мешок, достал бутылку плодово-ягодного вина и высосал половину. Протягивая её с остатком мне, торжественно сказал:

– Вот именно так индейцы и пили! – что было довольно-таки весомым аргументом для утреннего возлияния, ибо индейцев я всячески уважал.

Мы вышли из тайги в Камлак и стали на трассе ловить попутку. Солнце засветило ярче, птицы запели переливестей, неотразимо красиво зеркалился поток ретивой Семы, а в душе тепло потягивался, пока ещё ручной, зелёный змий.

Поворачиваю голову, а Глешка уже вторую располовинил и мне тянет. Негоже отказывать, когда брат даёт! Буль, и нет её.

Доехали до Усть-Семы, где на пересечении Шебалинского и Чойского направлений была культовая столовая, в которой не только можно было отведать алтайские национальные манты, но и купить выпивку. Сидя на высоких ступенях столовой мы вдруг осознали, что времени ещё дуром, и я купил ещё пару бутылок вина на оставшиеся деньги.

Выпили и их. Мир становился всё ярче, Глешка всё веселей, а я боялся шевелящегося в мозгу змеиного клубка. Пришли на базу и, попинав песок на берегу Катуни, вдруг одновременно осознали:

– Мало!

У меня имелся карманный калькулятор на солнечных батареях, который мне подарил улыбчивый профессор из японской научной делегации, когда они жили на Чистом Лугу и изучали флору и фауну Алтая. Именно этот подарок я и пытался теперь продать местным, но они глубокомысленно взирали на калькулятор, затем на меня и вопрошали:

– А на хера он нам?..

И они были правы. Денег в тайге водилось мало, в основном проводился товарообмен натурпродуктом. Ну, вы мне сена зарод, а я вам – две «беленьких» и четыре «красненьких».

И тут-то я обратил свой мутный (уже к тому времени) взор на колонну «КамАЗов» с казахами, стоявшую вдоль трассы. Тогда Назарбаев (новый президент уже не советского Казахстана) дал клич по всей Сибири и Алтаю, чтобы этнические казахи возвращались на родину и вместе строили новое светлое и прогрессивное будущее. И казахи откликнулись, стада скота погнали в Казахстан через Чуйскую долину, а сами, загрузив в выделенные «КамАЗы» юрты, женщин и нехитрый скарб, через Алтай двинулись на зов своего вождя.

Подхожу я к одной машине и говорю толстощёкому и бронзовокожему казаху:

– Тьяк шлар батор! Купи калькулятор! Батареек не надо, от солнца заряжается, японский!

– На што он мэнэ? – хитро щурится казах.

– Дык, Назарбай вам теперь богатую жизнь устроит! Станешь баем сам, деньги пойдут, а считать их как?..

– Давай, однако, куплю, – одумался будущий бай.

Деньги сразу же были пущены на четыре бутылки.

Очнулся я у Глешки в утлой каморке, которую всем сторожам выделял щедрый Филимоныч. Бодун дикий, вкурить не могу: кто здесь и где я? Глешка недолго думает и всовывает мне в горло початую предпоследнюю бутылку. Пью через тошнотные позывы, легчает, вспоминаю начало светлого дня.

– Которая это?.. – осведомляюсь я у него.

– Седьмая! – отвечает мне гордо. – Одна на ночь осталась. Прикинь, этот день войдёт в индейские летописи как «День Восьми Бутылок»!

– Да уж… – рассеяно отвечаю я, ибо понимаю, что проспал свой танковый приход и сейчас нахожусь в ватной и тормозной стадии опьянения. Её я не любил, несмотря на мою закалку в десанте и уличных драках; в этой стадии я был беспомощен и жалок, как сопливый ути.

Мы перебазировались в сторожку к шлагбауму на въезде базы. Надо правду сказать, что дальнейшее я помнил урывками до самого интересного момента ночи. Вплывал в реальный мир, а потом зелёная Унчехила-змея, обвив меня, тянула на мутное дно сивушного бреда. За эту стадию я и не любил спиртное, а потом и вовсе от него отказался в пользу жаждующих.

Очнулся я от возмущения Глешки. Оказывается, на базе были гости и довольно таки уважаемые и авторитетные. Из самого Бийска приехала какая-то криминальная группировка и менты. Сейчас они гуляли на берегу в беседке и чинили свой бандитский передел города Бийска.

– Бледнолицые васичу! – возмущался угашенный Глешка. – Они что, озверели, что-ли?! Уже 11 часов ночи, а они музыку крутят!

По всей территории базы расставлены были плакаты с предупреждением сохранять тишину после 23.00. Но этот случай был особый, даже мой ватный мозг понимал это.

– Оставь их, – вяло возразил я.

– Я не стану спорить из-за одного столба дыма на моей священной земле! – распалился синий Глешка. – Застроим их!

И мы, допив последнюю, восьмую, бутылку, отправились к беседке, где мусорское начальство и бандитские паханы отмечали свой криминальный передел города. Я шёл как зомби за своим хозяином и мне было уже всё равно что будет – как Бубе из фильма «На Тропе Войны». А впереди, раздув руки, как у заправского качка и набычась, злобно пыхтел Глешка, вгоняя себя в боевой транс.

Пришли, стали напротив беседки, смотрим. Там сидят с одной стороны чахоточные урки, а по другую сторону – румянощёкие полнотелые мусора. Во главе стола по пояс голый пахан, вор, наверно. Было темно, но я увидел, что всё тело его от кончиков пальцев до лица покрывали воровские татуировки, короче, полный мундир был на нём. И звёзды, и купола, и перстня – всё по понятиям и положению.

– Алё, бля! – слышу голос Глешки. – А ну, гаси музон, так вашу растак!

Все, и менты, и урки разом ошеломлённо обернулись к нам. Через ватную слабость я почувствовал, как похолодело у меня внутри, когда нас резко окружили какие-то агрессивно настроенные крупные люди. Один майор-афганец признал во мне братскую афганскую душу, почуял это как-то, и пытался отправить нас восвояси, говоря, что всё решено с директором, что и нам взгрев будет, но Глешка был непреклонен!

– Я сказал, – закричал он, заглушая разумные доводы майора, – вырубай шарманку – и баста!

Тут этот вор расписной слово молвит:

– Эй, вы чё за бакланы такие? Сказано же, что всё порешали с начальством полюбовно!

Глешка медленно, как и положено достойному сыну рубцовского смотрящего, поворачивается на голос, смотрит прямо тому в глаза, и его длинные волосы ещё колыхаются, пока он говорит вору:

– А ты ваще пасть закрой! У тебя шкура не так расписана!

Мехец! Картина в моих глазах замирает, вор пытается вылезти из-за стола, шестёрки его придерживают, справа устремляются к нам менты, слева взбешенные урки. «Всё! – думаю я. – Сейчас нас будут бить, и, возможно, ногами (а я даже пальцем пошевелить не могу). Изобьют и в Катунь бросят, будем плыть до Бии, а потом наши распухшие трупы выловят где-то в Обском море.»

Промелькнуло всё это у меня в пьяном мозгу и мерзко повеяло смертью.

Спас нас майор, который ещё лейтенантом в Кандагаре духов гонял, не дал в обиду, не предал афганское братство. Мало того, отослал с нами своих огроменных быков и непочатую бутылку водки «Суворов» выделил. Быки посидели немного с нами, чтобы удостовериться, что мы водку выпили и успокоились, да и пошли шашлык жрать.

Наивные бледнолицые собаки! Разве могла бутылка водки остановить Глешку от дальнейших разборок?!

И мы пошли опять – рубцовский жиган и ростовский зомби, коим я уже воистину являлся. В темноте мы немного блуканули, потерявшись спьяну. Я споткнулся и пал ниц, прямо в лужу с грязью, даже не выставив руки для самостраховки. Просто упал, как подгрызенное бобрами дерево – плюх! Глешка стал меня подымать. Всё помню, слышу, но не могу пошевелить ни одной мышцей. Обидно, понимаешь! Вот он пытается закинуть моё обмякшее тело на плечи, но получается бросок через грудь, как у заправского кавказского борчука, не рассчитал и – плюх! Опять лицом, и в ту же лужу.

– Индейцы своих не бросают! – торжественно глаголет Глешка, берёт меня за ноги и волочит по дорожке в сторожку. При этом он поёт военные индейские песни, вдохновляющие его, а моя голова отбивает им такт об ухабы и рытвины тропы.

Утро, блин…

Где я, и почему на мне серая майка? (грязь засохла, выкрасив майку в серый цвет) Что было-то?..

– Ты, вот что, – говорит улыбающийся Глешка, – водочки выпей, попустит.

При слове «выпить» чувствую тошноту, но всё же беру протягиваемый заботливым другом стакан и в этот самый момент входит Филимоныч. Видя нас, застывает в дверях с немым вопросом на лице.

– Да всё ваштэ! – говорю я и понимаю, что мышцы лица как-то слабо двигаются. Смотрю в зеркало и вижу, что вчерашняя грязь засохла ровным слоем на лице и я похож на героя Шварценеггера из фильма «Хищник».

Вот так миф о «всегда трезвых индейцах» разбился, как «Титаник» об айсберг, но на работу всё же взяли. Филимоныч отвёз нас, ещё пьяных, на Чистый Луг в коляске своего мотоцикла.

Целый день Перо, молча глядя на нас, излучал волны негодования и презрения. Ну, а хрена там – никто не любит пьяного индейца!

Нет больше Глешки.

Покинул этот мир, застрял где-то посередине между христианским раем и индейской Страной Вечной Охоты. Там и поёт проникновенным голосом свои чарующие индейские песни, вспоминая былое и «День Восьми Бутылок».

Набег

До того, как Глешка поведал мне свою культовую доктрину «О сути индейского воровства», я тоже чуть-чуть воровал, но всегда мучился от угрызений совести и стыда, корни которого уходили в счастливое детсадовское детство.

Однажды мать привела меня к калитке детсада «Золотая рыбка» и, подтолкнув в нужном направлении, ушла. Я послушно пришёл в садик и постучал в дверь. Здание, такое громкое от детских криков, в этот раз было зловеще молчаливо, ибо был праздничный день – 7 ноября. Поохав от такой неожиданности, дежурная воспитатель оставила меня в тишине игровой комнаты и ушла по делам. Все игрушки, такие желанные, когда их приходилось ждать или отнимать у других, казались уныло скучными теперь, когда я был единственным их обладателем.

Меня привлёк стол воспитателя, и в одном из выдвижных ящиков я обнаружил кучу не надутых разноцветных воздушных шаров. Это было настоящее сокровище, желанное, перед которым не устоял бы ни один ребятёнок. Непреодолимое искушение, прям как повидло для Мальчиша-Плохиша. И я не устоял, стырил один, потом ещё один и ещё, пока не набил ими карманы своих шорт. Однако не хватило выдержки дождаться вечера и я стал надувать шарик, за этим занятием и был застигнут врасплох.

Беседа с воспитателем была ужасна. Применяя все тонкости педагогики Макаренко, воспитатель быстро вывела меня на чистую воду, как я не пытался юлить и наивно отмазываться. Нет, она меня не ругала, но её проницательно-презрительный взгляд выжег тогда в моей маленькой душонке позорное клеймо мерзкого вора.

Доктрина же Глешки залечила эту детскую психическую рану, как мумиё – порез на пальце, даже шрама не оставила.

Он с вдохновляющей уверенностью утверждал, что мир белых (система) украл не только нашу свободу, историю, жизнь, но также посягнул на наше сознание и мечты. А посему обязан нам по гроб жизни всем тем, чем был в изобилии богат. Воровать у системы было подобно восстановлению справедливого баланса и считалось подвигом, как у индейцев.

А уж индейцы – это святое! Именно этого мне и не хватало по жизни, и я давай совершать подвиги налево и направо, доказывая себе и всем, что я настоящий краснокожий.

С Глешкой мы совершали рейды на огороды местных в Баранголе, беря в плен картошку и тыквы. Всегда изымали достаточное количество, не жадничали.

Когда Перо был в состоянии войны с Вэшей, мы, руководствуясь доктриной, обелили свою совесть тем фактом, что между сиу и оджибве всегда была вражда, и, стало быть, выкапывать ночью картошку у него в огороде – это самый что ни на есть подвиг. Раскрасив чёрным свои лица, мы пробрались в его участок на Центральной улице и при тусклом свете луны ковырялись в земле, ища заветные клубни. Оказалось, что тогда у Вэши гостили все враждебные нам элементы, и как раз парились в бане. Вот из неё они неожиданно для нас и выскочили, паря разгорячёнными телами в прохладе алтайской ночи. Пришлось прибегнуть к проверенной воинской магии и притвориться увядшей ботвой. Надо отметить, что адреналин зашкаливал в тот момент и ощущение было очень даже ничего.

Когда закончилась моя временная прописка, то Филимоныч вежливо попросил меня покинуть рабочее место на базе «Иволга». Стояла ранняя холодная и голодная весна, денег не было даже на хлеб. Тогда я предложил Перу совершить героический набег на другую половину дома Чистого Луга, где за стеной находился склад с материалами, который он же и охранял. И мы ночью, дрожа от непривычного возбуждения, отогнули гвозди рамы, и Перо залез внутрь. Там он набрал гвоздей, отмотал полиэтиленовой плёнки, отлил олифы, и много ещё чего, а утром, чуть свет, я партизанской тропой ушёл с трофеями к Филимонычу в Усть-Сему. Обменял всё это на картошку, сало, лук, сахар, табак и, ликуя, вернулся на базу. Это был прям индейский подвиг: спас голодающее стойбище, как Сат-Ок в своё время – настоящее «ку»!