Большие дикари. 100 рассказов о дикой жизни

Но до этого надо было пройти ещё проверочный экзамен в учебке, знаменитый и устрашающий «разведвыход». Раньше разведгруппы забрасывали на границу с Польшей или Белоруссией и оттуда они должны были по ночам скрытно пробираться на базу, выполняя поставленные задачи и развед-диверсионные действия. В нашем случае обучение шло по ускоренному афганскому варианту и поэтому заброска была в глубину местных литовских лесов, тайное логово печально известных «лесных братьев».

Разведвыхода удостаивался не каждый из курсантов, могли не взять, если не тянул физически или по морально-волевым качествам.

Моё участие тоже было под сомнением, ибо, к стыду признаться, бегал я тогда чертовски плохо. Нет, на короткие спринтерские дистанции я был лучшим в роте, а вот «трёшка» в полном боевом была на уверенную жирную двоечку. Дох физически на половине дистанции, дыхалка была поставлена неправильно.

Это уже после армии понял, когда стал бегать по утрам, настырно вырабатывая выносливость.

Проскочила тогда в газете «Советский спорт» занятная рубрика под названием «медитация». Сидеть в лотосе и задумчиво вдыхать-выдыхать воздух мне не позволяла врождённая гиперактивность.

Но была там ещё статья про активную медитацию под названием «индейский бег». Рассказывалось в ней о бегунах-индейцах, которые могли бежать двое-трое суток, впадая в определённое трансовое состояние. Лошадей-то раньше было маловато и леса кругом, а до сплетен из дальних обширных регионов ирокезы были дюже охочи, вот и бежали посланцы без перекуров, чтобы донести новые вести от Флориды до Великих Озер. Осейджи тоже преуспели в беге, могли догнать всадника на лошади и вышибить зазевавшегося ездока из седла.

После прочтения этой статьи я стал каждое утро бегать и как-то раз достиг желаемого трансового состояния, в котором лёгкие, сердце и ноги сами по себе работали на автомате, пока мозг пребывал в благостной тишине. Вот почему эту статью не написали до моей службы в учебке?!

Командир нашего разведвзвода капитан Гришковский кривил надменно-недоверчивые гримасы, когда я убеждал его взять меня на этот сложный двухнедельный экзамен. Индейская логика «мы же не бежать будем, а идти!» всё-таки его убедила и он снисходительно вынужден был согласиться. Если отбросить боевую задачу и всё армейское в целом, то разведвыход был мечтой каждого городского хлопца, бредящего приключениями на Диком Западе.

Нас выбросили чёрт знает где, в ночную темень литовского леса, и первую ночь мы шли без остановки (только 15—20 минут, чтобы поесть, справить нужду и перемотать портянки), с 18.00 до 12.00 ч. следующего дня. По пути мы отлавливали всякого, кто шлялся по лесу, с дальнейшей передачей в органы МВД, имитировали подрывы железнодорожных веток, столбов ЛЭП, «захватывали» мирно спящие посёлки и «травили» воду в колодцах и водохранилищах.

Загружены мы были по полной боевой: личное оружие, боекомплект, бронежилет, шлем-каска, противогаз и ОЗК, сапёрная лопатка, плащ-палатка, сухой паёк на трое суток, фляга с водой – и весило это всё, как казалось к концу марш-броска, целую тонну. Всю ночь на нас делала засады разведрота с 226-го полка и было пипец как утомительно-весело.

Я шёл в паре дозорных, это такая своего рода приманка-макуха для врага, идущая впереди головного дозора в прямой видимости. В один момент тело не выдержало нагрузки и бодрствования, и я заснул прям на ходу, сам того не ведая. Очнулся от того, что споткнулся о неровность тропы, пройдя в таком вот состоянии метров десять.

К утру начали дохнуть самые стойкие и сильные марафонские бегуны нашего взвода, один за другим. Особенно пулемётчику досталось – нелегко тащить 12 кг на своих плечах и ещё ленты боекомплекта. У всех глаза полезли на лоб, когда я предложил понести его пулемёт.

– Как же так?.. Ты что, не устал? – вопрошали меня заправские рослые бегуны.

– Конечно, устал. – отвечал я честно.

– Так почему ты так бодро идёшь, ты же дох, когда бегал?!

– Но мы ведь не бежим, – отвечал я им по-индейски мудро, – а в ходьбе я вас всех перехожу.

Конечно же, я не выдал им свой фирменный индейский секрет, вычитанный в книгах Сат-Ока. Когда индейский воин или охотник идёт по тропе, то непременно косолапит ступни большими пальцами внутрь, чтобы вес тела равномерно распределялся на всю стопу и ноги не уставали. Не знаю, так ли это действует, или просто останавливает внутренний диалог, концентрируя внимания на постоянной мысли о косолапой постановке стоп, но это работает, работает.

Много тогда выпало жёстких проверок и суровых испытаний на прочность моей индейской сути в той десантной школе Молодых Волков.

Маниту

На войне нет неверующих.

Как пел многоуважаемый поэт-песенник: «Не бывает атеистов в окопах под огнём». Каждый во что-то верит: кто в Христа Спасителя, кто в Аллаха Всемилосердого, кто в удачу и фарт, кто в победу коммунизма. Один я в 40-ой армии взывал к Гитчи Маниту. «Кто это?» – пожмёте недоуменно плечами вы. Если перевести с языка алгонкинов лесных, то будет примерно «Великая Сила». Та Сила, которая приводит всё в вечное движение, что наполняет каждую тварь Создателя. Та, что незримо ведает нашими судьбами, та, что разлита вокруг во всём и пребывает вечно.

А всё книги про индейцев виноваты и Сат-Ок. Был такой польский индеец-писатель, книги которого раз и навсегда изменили всю суть моего существования и сформировали мою веру. В общем-то, я его в 12 лет прочитал, тот ещё возраст для духовного фундамента. Церковь тогда была на задворках социалистического мира со своими просроченными догмами и постулатами, а коммунистическая идея всеобщего братства и равенства медленно и неумолимо шла ко дну, натолкнувшись на айсберг человеческой самовлюблённой натуры. Каиново племя, одним словом.

В нашем гвардейском десантном 350-ом полку служили разные воины со всей территории СССР. Скидку на национальность не делали, все были единым организмом и каждый знал своё место. А кто не знал, того уверенно, по-десантному, направляли, смещая точку восприятия увесистой воздушно-десантной колымбахой по бритом затылку. У меня были друзья и братья по оружию: украинцы, белорусы, татары, комяки, чуваши, таджики (кстати очень суровые и надёжные воины), литовцы, казахи, сибирские кержаки (малословные, но верные сотоварищи), бесшабашные армяне, гордые махачкалинские джигиты и прочий разномастный люд.

Хохол «Фикса» с Харькова носил с собой живые помочи, тюменский татарин «Чита» на накачанной шее – мусульманский треугольник с сурами из Священной Книги, бульбаш «Мороз» из Минска в кармане гимнастёрки держал фотокарточку любимой, которая согревала его душу на неприступных ледниках Панджшера. У всех были свои амулеты и талисманы. Некоторые из них удачные, а с некоторыми их владельцев отсылали «грузом 200» в Союз.

Я носил на все операции во внутреннем кармане десантного комбинезона фотографию Сат-Ока. Её ещё в учебный центр в Гайжюнае мне прислал друг детства Юрка Вербняк, уже отслуживший срочную. Вырезал с какого-то журнала. Сат-Ок на фото сидел в головном боевом уборе из перьев, по пояс голый, весь испещрённый незамысловатыми татуировками и курил калюмет, выпуская священный дым-поквану в небеса. Я приклеил фото на плотную картонку, а на обратной стороне написал по памяти корявую индейскую молитву, что-то типа:

О, Гитчи Маниту!

Ты – сильный, я – слабый.

Помоги мне на тропе войны!

Дай мне силу Мише-Мокве (медведя),

Ловкость пумы,

Глаз орла,

Ярость волка,

Гибкость змеи.

И замотал в полиэтилен, чтобы она не раскисла от пота.

Помню, в 1986 году, зимой, окончилось двухмесячное перемирие, заключённое с моджахедами Ахмед Шаха «Масуда», из-за которого наш боевой полк вынужден был сидеть в пункте постоянной дислокации и не дёргаться.

Офицеры мучили нас бесполезной муштрой и мучились сами. Кто-то от безделья ставил брагу и, ужравшись, бил морды комсоставу, опосля отбывая в карцере на армейской «губе», кто-то, грустя и тоскуя от вынужденного спокойствия, резал вены, а кто-то (основная масса) курил душистый афганский чарз, громко хохоча и тихо тупея.

Но всё враз закончилось, когда «духи» сбили наш военно-транспортный самолёт Ан-26 с гражданскими на борту из переносного зенитно-ракетного комплекса «Стингер» штатовского производства.

Разведку бросили на место крушения почти что мгновенно, ибо они вообще «РД-54» (ранец десантника) не разбирали, а нам сказали готовиться к выезду на броне в район Дисхабс.

Я заметно мандражировал, хоть и рвался в бой (зря, что-ли, в учёбке четыре месяца стрелял как ковбой и бегал как его лошадь).

Вечером того дня, перед выездом на «боевые», я отошёл к периметру полка.

За бетонной стеной была колючка и МЗП (малозаметное препятствие в виде тонкой спиральной проволоки), за колючкой минное поле и Кабул, враждебно затихший в ожидании заслуженной ответки «шурави».

Там я раскурил сигарету «Памир» (мы звали её «нищий в горах» из-за рисунка на пачке) и, выпуская дым на четыре стороны, к небу и земле, обратился к Силе.

Я просил То Что Вьёт Нити Человеческих Судеб, чтобы мне была оказана магическая помощь. Я хотел стать настоящим воином и глянуть на всё происходящее своими наивными (по тому времени) глазами, и чтобы на мину не встать, и пулю душманскую не схватить.

В тот момент, когда положил дымящуюся сигарету на бетонный забор, чтобы ветер смог её додымить, я услышал Тишину. Время остановилось, звуки зависли, свет перестал прорезать враждебную тьму, а надо мной будто распахнулись незримые два крыла и сомкнулись вокруг защитным куполом.

Покой. Уверенность. Благодарю, Маниту!

На тех боевых я был в охранении комполка Борисова, грузного дядьки, которому уже осточертела за долгие годы эта война. Ночью по нашему костру прицельно шмальнул душманский снайпер, обдав нас пеплом и огненным снопом искр, напоминая десантный закон: «Не расслабляйся – выебут!»

Тогда гвардии прапорщик Андрей «Макар» Макаренко из Ростова подорвался на мине и потерял ногу, а вместо неё обрёл плечи друга, который и нёс его всю ночь до самой брони. Это был тоже ростовчанин с улицы Портовой, легендарный и отмороженный прапорщик Олег «Ганс» Гонцов, один из основателей нашей полковой группы «Голубые береты».

Когда я смотрел, как на рассвете вереница разведчиков, запылённых, уставших, но гордых, перевязанных пулемётными лентами и ощерившихся разнокалиберным оружием, медленно спускалась по горной тропе, то понял: я должен быть там!

С той самой «войны» не пропустил ни одного рейда нашего прославленного волчьего полка.

Был в Бамиане, где величественные многометровые Будды, вырубленные в горе, вещали магометянам, кто здесь был первым пророком.

Был на Санглахе, где мы участвовали в кровавой и изнурительной охоте за «Стингерами».

Был на Вардаке, где наш вертолёт сбили и в отместку мы артой уничтожили целый кишлак Бадан-Куль.

Был в древнем Газни, где погиб мой земляк Юра Болтай из Амвросиевки и все семь десантников, кто тогда был на БМП-2.

Был в Гардезе, где на перевале высится сложенный из камней 30-метровый столб Александра Македонского, коим он отметил свой путь, совершая легендарный поход в Индию.

Был в Калате, где спал среди посадок опиумного мака.

Был на Хосте, где нас бомбили фосфором и атаковали спецы из арабского батальона наёмников «Чёрный Аист».

Много ещё где довелось побывать, и везде было жарко, в обоих смыслах этого слова. Товарищи уходили в Вечность, душа черствела, а тело приобрело воинскую чуйку. На чужой земле всё враждебно: и вода (гепатит, тиф, амёбиаз), и насекомые (яд и малярия), и горы, и люди.

Но в кармане моего десантного комбеза курил свою игрушечную трубку носатый Сат-Ок, а надо мной были распахнуты, незримые иным, защитные крылья Гитчи Маниту.

Эсперанто по-индейски

До самой армии я читал и собирал информацию о северо- американских индейцах, объезжая все книжные магазин, выменивая у знакомых полюбившиеся книги и вырезая из журналов статьи, которые были тогда многочисленны, благодаря восстанию индейцев-сиу и активистов ДАИ (Движение американских Индейцев) в местечке Вундед-Ни, что в резервации Пайн-Ридж, штат Южная Дакота.

Это восстание произошло в далёком 1973 году, в самом центре капиталистического жиреющего мира. Красные братаны здорово тогда напрягли холёный и сытый мир США, борясь за свои ущемлённые права.

В странах соцлагеря (да и не только) вмиг они стали героями, олицетворением свободы духа.

Так вот, из этих книг и заметок мы с моим тогдашним «братом по крови» Серёгой Лютым (все звали его «Лютик», так больше подходило) выписывали индейские слова, которые заучили наизусть, чтобы в несведущей компании нас никто не разумел.

Потом мы разлетелись по местам срочной службы, он – в желдорбат, в Эстонию, я – в ВДВ в ДРА.

Говорить об Афгане и боевых операциях строго запрещалось – военная тайна и всё такое; а уж, тем более, писать в письмах и отсылать фото. Письма выборочно шмонал особый отдел полка, выискивая среди личного состава туповатых и наивных «шпионов».

Мать целый год думала, что я в Монголии служу, так ей написал (и тайну не выдал, и нервы её жалел). На конверте вместо адреса стояла фамилия и пп в/ч 35919 (полевая почта, военная часть) и буквочка алфавита, которая шифровала подразделение.

А писать-то было о чём! И я писал Лютику, русскими буквами, но индейскими словами, выдавая напропалую всю гнилую изнанку знойно-кровавой войны.

Как-то раз меня вызывает дневальный по штабу полка в штаб.

Удивлённый, я прополоскал чайком из фляги ротовую полость (фляги с чаем носили все, дабы не пить сырую воду, напичканую паразитами и вирусами), сбил сушнячок, и ленивой походкой «фазана» (боец второго года службы) неспешно побрёл в штаб, пиная носком берца невесомую и вездесущую афганскую пыль.

Пришёл.

– Куды?

– Сюды.

– Разрешите войти?

– Входи, боец, присаживайся.

Так я попал в святую святых, великий и ужасный кабинет начальника особого отдела полка. Что ты! Их, людей, которые даже форму редко носили, боялись все, от переборщившего с неуставняком орденоносного «дембеля», до боевого, покрытого шрамами и загаром, офицера. Ещё бы – «Контора»!

Я не боялся, вчерашний чарз ещё действовал, распространяя по мои упругим десантным жилам тёплую волну безмятежности и чахломы.

– Как служба, товарищ сержант? – улыбаясь, спрашивает меня мужик в неуставном сером свитере и с нетрадиционно длинными для военного волосами.

– Хубасти – отвечаю я и моментально понимаю, что говорю на диалекте «дари», родном для Афгана, и служившим бойцам полка устоявшейся феней.

И он понимающе кивает, взгляд на стол опустил, а перед ним папка с моим личным делом лежит – распахнута, как ноги площадной девки.

– На разведчика учился в Литве? – бурчит он, читая досье.

– А то! Ой, звиняйте, так точно! – опять этот форс разведческий сработал, кичиться и пыжиться за престижную службу. Разведка была доминирующей субстанцией всего полка и от гордости у бойцов случались вывихи шеи, когда они шли мимо других, высоко задрав волевые подбородки.

– Хорошо, хуб. – молвит задумчиво особист. – Как во взводе, никто не обижает?

Громко и презрительно фыркаю в ответ:

– Обижать меня! Да я ещё по гансухе (молодых и неопытных солдат звали «гансами») бился с «дедами» из других подразделений, когда они пересекали начертанную на полах мелом линию (опасная зона, непосвящённым вход запрещён).

– Ясно. – улыбается военный психолог. – А какими языками вы владеете, товарищ сержант?

– Французский в школе изучал, так, на троечку.

– И всё?

– Да, в общем-то, всё… – отвечаю, и пытаюсь разогнать остаточную вибрацию счастья от вчерашнего чарза, столь неуместную в таком суровом месте.

– А это как вы мне объясните? – он подвигает мне по столу листок бумаги. – Что здесь написано?

В его голосе звякнули непререкаемые стальные нотки, а в воздухе зловеще запахло грозовой пиздюлиной. Уверенно-дрожащей рукой беру листок, фокусирую взгляд на каракулях и читаю: «Хау, нинимуша…» – и далее всё такое в нашем с Лютиком индейском стиле. Мехец!

И, глядя прямо в рыбьи сверлящие глаза особиста, я начинаю безудержно ржать, разбрызгивая остатки скупой слюны по его свитеру. Грёбанный чарз! Шайтан, карамба, азохен вей, доннер веттер!

Вот она силища-то какая в этих, исковерканных переводчиком, словах свободолюбивых и гордых индейцев!

– Скаяс, скаяс! Пить дайте, уайтчичуны позорные!

Ассинибойны

В школе мне довелось познакомиться с творчеством Джеймса Шульца.

У моего одноклассника Витольда Муравьёва была синяя книжка с тремя его повестями и называлась она «Ошибка Одинокого Бизона». На обложке был изображён индеец, который, укутавшись в одеяло, стоял у костра и печально на него взирал. Думается, что так иллюстратор и представлял упрямого и самовлюблённого Одинокого Бизона, изгнанного из племени за неподобающие для родича косяки.

Шульц не был индейцем, просто женился на скво и жил среди черноногих-пикуни, или пиеганов. Он не был воином, но зато был отличным рассказчиком захватывающих индейских историй. Его индейцы, в отличие от фениморовских и сат-оковских, были настоящими. И хотя они не были дакота, но были всё же прерийными конными кочевниками, и этот факт весьма меня радовал, как коренного жителя донской степи. Я прекрасно представлял безлюдные просторы бескрайних прерий, описываемых Шульцем, и от этого погружение в сюжет было наиглубочайшим.

Сами черноногие были ещё теми изнеженными лентяями. Торговали с белыми, выменивая на шкурки всякие блестящие невиданные цацки, воевали в тёплую сухую погоду, не гнушаясь в виде подвига снять скальп с женщины шошонов, справляющей нужду в кустах.

У них было много врагов из различных племён, но самыми крутыми мне показались именно ассинибойны. Когда толстые черноногие снежной зимой обжирались мясом бизонов и травили друг дружке героические байки о проведённом в походах лете, ассинибойны могли пробраться в их лагерь и увести лучших коней, привязанных возле шатров, без единого выстрела. А наутро пухлогубые пикуни удивлённо хлопали глазами, уставившись на стрелу, оставленную им ассинибойнами в центре большого лагеря. Это был их фирменный знак, типа: мы вам стрелу, а вы нам коней. Некая символическая печать, подтверждающая их воинскую славу.

И вообще, ассинибойны предпочитали самую плохую зимнюю погоду для своих военных рейдов, в которую ни один уважающий себя черноногий не вышел бы из типи даже для оправления нужды.

Врезалась их молодецкая удаль в мою детскую память своей лихой отмороженностью.

В 1987—88 г. наш 350-й десантный полк участвовал во всеармейской операции «Магистраль», задачей которой было освободить от влияния бандформирований перевал Сатукандав и разблокировать автомобильную горную трассу в провинцию Хост.

Мы ушли в горы 22 декабря 1987 г., а спустились 22 февраля 1988 г. За эти два жёстких месяца афганской зимы мы спали по четыре часа в сутки, потому что ночью несли караулы на постах, называемых просто «дырка». Спали мы на восточной стороне высоты 3065, а с запада располагались огневые укреплённые точки, частично вырытые, частично выложенные кладкой с бойницами из плоских камней. Два часа на «дырке», два часа спишь (если ночь) или совершаешь развед-поисковые рейды (если день).

Однажды погода люто испортилась, подул ледяной ветер, перед которым человек был беззащитен на такой высоте. Мы с Витьком Зинченко, верным моим односумом из Казахстана, отстояли свои часы и отправились в палатку. Я тогда был старшим всего отделения из 10 огнемётчиков и нёс ответственность за личный состав и чётко выполняемую ими службу.

Замёрзли мы, конечно, и спать хотелось, поэтому без лишних разговоров залезли в свои спальники. Я был счастливым владельцем трофейного спальника «US ARMY Arctic» на гагачьем пуху. Он был лёгким и тёплым – в отличие от вечно сырых и тяжёлых стёганых ватных спальников. Вес был важным фактором в горах, многие даже еды по-минимуму брали и скидывали всё, что можно, кроме боекомплекта. До этого у меня был лёгкий пакистанский спальник, в котором я мёрз под утро даже летом, ибо перепад температур в высокогорье был значительным.

Вроде всё норм, тепло, и спать бы уже пора, но – не могу, тревожит что-то. За хлипким трепещущим брезентом палатки завывает снежная вьюга. И так лягу, и сяк, и одноклассниц вспомню, и дни до ДМБ посчитаю – не спится! Сердце колотит, на душе рябь тревожная неясного происхождения.

И тут вспомнились мне ассинибойны: уж эти красавцы такую бы погоду не пропустили и воспользовались сей милостью духов горного ветра для своей неоспоримой воинской доблести. Я схватил свой «АКС-74» и, даже не надевая бушлата, выскочил наружу и полез через гриву на западный склон.

Подхожу к нашим огневым позициям, где мои доблестные бойцы несли свою «дырку» и должны были окликнуть меня цифрой, на которую я обязан был ответить другой – в сумме этих цифр получался пароль на эту ночь.

Иду, пригибаясь от ветра и сжимая в руках «Калаш» – нет никакого отклика, тишина. Только ветер враждебно свистит и видны тёмные пятна бездонного ущелья внизу.

Подхожу к кладке и вижу, что мои часовые накрылись плащом от ОЗК и присыпают, стойко и мужественно перенося лишения воинской службы.

Такого залёта я вытерпеть не смог, с разгона прыгнул на них и давай охаживать со всей силы прикладом автомата их спины.

Сплоховал, конечно: чуть Тришин меня гранатой не подорвал, с которой спал в руке с надетым на пальце кольцом. Типа, не боялся душман, потому что героически подорвал бы себя вместе с ними.

– И что же ты, чадо (самое презрительное прозвище в полку) кольцо не выдернул, когда я на вас прыгнул?! – зло поинтересовался я, и врезал ему кулаком в глаз.

Утром на построении личного состава для постановки боевых задач командир полка полковник Попов увидел фингал на тупом лице Тришина.

– Тааак!.. – строго сказал он. – Дедовщина процветает?! Не позволю, сгною на «губе»!!!

Начал разбираться, и я признался в содеянном, описав предысторию применения грубой физической силы к сослуживцу первого года службы.

Узнав о таком вопиющем косяке бойцов, и Попов тоже по-отечески тяжело и мощно заехал в виноватую морду Тришина.

Этот наглядный пример вмиг выправил ослабившуюся было дисциплину всего нашего блокпоста, и с той поры я спал спокойно (насколько позволяло состояние войны).

Хорошо, что я читал в детстве книжки Шульца и знал про ассинибойнов.

Ещё долго я, уже имея семью, видя какое-нибудь нешуточное ненастье за окном, говорил своей жене:

– Эх, погодка-то нынче суровая – в самый раз для ассинибойнов!

Сало

Когда служил срочную в Афгане, мне попалась статья в «Комсомолке» про «индейцев из Верх-Кукуи» (до сих пор храню). В ней рассказывалось про молодых людей, которые съехались со всего СССР на Алтай и там создали индейскую общину «Голубая Скала» (так переводилось название Коккайя с алтайского языка), жили себе традиционной индейской жизнью, и в ус не дули. Надо же, я с детства о таком мечтал! Братья по Красной тропе, по духу! Я взлелеял мечту, что если выживу, то после демобилизации уеду к этим людям, чтобы жить в гармонии с природой и скакать на коне по диким горам Алтая. Статейку ту аккуратно вырезал, да матери в Союз отправил, наказал строго, шоб сховала в надёжном месте.

Война окончилась через два года и гражданка закружила меня в круговерти из женского полу, пацанских пьянок и постылой работы. Страна, ввергнутая горбачёвской перестройкой в хаос и беспредел, находилась на грани выживания. Менялся политический строй, рушились традиционно-братские отношения, ломались понятия, судьбы и люди. В этой адской круговерти мне, хапнувшему адреналин войны, срывало крышу, и я кидался в самые авантюрные дела – лишь бы не было тоскливо и скучно. Бесконечные гулянки, потасовки, разборки, грабежи и кратковременные работы. В общем, по сути, мне не было места в той жизни.