В сердце тумана

– Сьюзен…– на выдохе я прошипела.

Она замолчала.

Я положила ложку. Ровно. Аккуратно. Рядом с остальными.

– Ты можешь просто помолчать?

Она кивнула. Не спросила «сколько». Не спросила «зачем». Просто осталась стоять рядом. Я чувствовала на себя взгляд полный искренности и непонимания, она была готова в любую секунду сорвать тишину, хоть хохотком, хоть чем.

Щетка снова заскребла в моих руках. Я взяла следующую ложку. Я просто не буду смотреть на нее.

За окном кто-то ходил по гравию. Шаги то приближались, то удалялись. Сьюзен переступила с ноги на ногу, фартук тихо шуршал, добавляя нелепости этой ситуации.

– У тебя руки дрожат, – сказала она.

Я посмотрела на свои пальцы. Белые костяшки, мокрая тряпка, ложка.

– Я знаю… – выдохнула я.

– Может, хватит?

– Еще вилки.

Она вздохнула. Взяла тряпку и принялась мне помогать.

Сначала молча. Потом – начала напевать. Фальшиво, себе под нос, какой-то мотив из уличной песенки. Я не оборачивалась, но краем глаза видела: она пританцовывает. Чуть-чуть. Почти незаметно. Только пятки отрываются от пола. Я стиснула зубы, чтобы не улыбнуться.

– Ты мешаешь…

– Я создаю атмосферу.

– Атмосферу балагана.

– Атмосферу жизни, – поправила она и повела плечом в такт несуществующей музыке.

Она взяла подсвечник и принялась полировать его с таким усердием, будто это не подсвечник, а скипетр самой королевы. Выпятила губу, сощурилась, изобразила на лице чудовищную сосредоточенность – и я не выдержала. Улыбка все-таки вылезла.

…

Конец рабочего дня был самым лучшим временем.

Не потому, что я ненавидела работу. Я не ненавидела. Просто – работа была чужой. Чужие подсвечники, чужие книги, чужая столовая, чужая жизнь, которую я поддерживала в чистоте и порядке, чтобы чужие люди чувствовали себя в ней уютно. В мире где из личного не осталось почти ничего, мою жизнь украшали хобби. Я любила шить, рисовать, вязать, читать.

Но главное мое хобби – это чаща леса, окружавшая поместье Броди. Я сажусь на подоконник в конце коридора, между моей комнатой и Сьюзен, и смотрю на лес. Он начинается сразу нашим домиком, черный, густой, непроходимый. Днем он кажется просто лесом. Вечером – живой стеной. А в сумерках, когда солнце уже село, а фонари еще не зажгли, он дышит. Пятнадцать лет я смотрю на него из одного и того же окна. Сначала – стоя на цыпочках, потому что подоконник был слишком высок. Потом – сидя на корточках.

Теперь я просто сижу, обхватив колени, и смотрю в темноту. Стекло всегда приветствовало меня своей леденящей прохладой.

…

Очередное утро выгула Барона.

Он несется по газону, уши развеваются, лапы мелькают, гравий летит из-под когтей. Красавец. Гордость поместья. Чистокровный, породистый, с родословной длиннее, чем у половины гостей, которые тут бывают.

Я держу поводок, но могла бы и не держать. Барон знает маршрут лучше меня.

– Ты мог бы выигрывать турниры, – говорю я ему. – Золотые кубки, ленты, ошейник с бриллиантами. Хозяйки в кружевных платьях душили бы тебя поцелуями.

Барон замирает, поднимает голову и смотрит на меня с выражением: «Ты серьезно? Мне четыре года, я кастрирован и обожаю валяться на диване. Какие турниры?»

– Упущение талантов, – вздыхаю я. – Большая потеря для собачьего спорта.

Он фыркает и ныряет в кусты. Через секунду оттуда летят листья, ветки и комья земли.

Я сажусь на скамейку. Утро серое, небо низкое, от леса тянет сыростью. Барон где-то там, в своей стихии, охотится на воображаемого зверя.

– Не уходи далеко, – кричу я без особой надежды.

В ответ – треск веток и победный лай.

Хорошо, что он есть. Барон – единственный мужчина в этом доме, который мне всегда рад. Который не оценивает, не проверяет, не наступает на вилки. Ему все равно, кто я: служанка, аристократка, беглянка. Я та, кто держит поводок, кто чешет за ухом, кто иногда дает кусочек ветчины, когда никто не видит.

Он вылетает из кустов с палкой в зубах, подбегает, бросает ее к моим ногам. Смотрит. Ждет.

Я наклоняюсь, беру палку, швыряю в сторону леса.

Барон срывается с места. Но сегодня меня еще ждут дела.

Город – это всегда событие.

Не потому, что я люблю толпу, шум или необходимость улыбаться чужим людям. А потому, что за воротами поместья воздух другой. Здесь, в Броди, он густой, тяжелый, настоянный на пыли веков и чужих ожиданий. А там – там он просто воздух. И дышится иначе.

Я отряхиваю юбку от приставших травинок. Барон все еще носится по газону, но поводок уже в руке, и скоро его придется сдавать под присмотр Сьюзен. Она ворчит, когда я прошу, но я знаю: они любят друг друга. Барон просто притворяется, что его мнения никто не спрашивает.

– Сегодня город, – говорю я ему. – Булочная, лавка с нитками, а потом Белла и ее бесконечные примерки.

Барон смотрит с укоризной. Ему плевать на Беллу и на Эдинбург. Ему плевать на нитки. Он хочет, чтобы я осталась и кидала палку еще час.

– В другой раз, – вру я.

Он вздыхает, ложится мордой на лапы и делает вид, что обиделся.

В город я могла одеваться как сама того хочу, это одновременно меня и радовало и бесило. Форма – это всегда быстро и легко, а образ в город всегда требовал к себе слишком много внимания.

Я беру гребень.

Волосы у меня каштановые, густые, непослушные. В форме я всегда их закалываю в гульку, и они ведут себя смирно. А сегодня – сегодня они будут свободными, их собирается потрепать шальной ветер.

Я начинаю плести косу.

Три пряди. Еще три. Пальцы помнят это движение с детства, когда Лизи сидела позади и говорила: «Не дергай, сестренка, терпи». Я терпела.

Коса ложится через плечо, тяжелая, прохладная, своя.

Смотрю в зеркало. Свитер мягкий, брюки сидят хорошо. Никаких кружев, никаких корсетов, никаких страз. Все лаконичное и с намекам на натуральное.

– Ты выглядишь почти счастливой, – говорит Сьюзен, заглядывая в дверь.

– Я выгляжу как человек, который сегодня купит нитки, – отвечаю я. – Это не счастье. Это предвкушение.

Без четверти четыре. Ровно.

Я уже жду у порога, прислонившись плечом к косяку, и когда Белла сворачивает за угол – не ускоряет шаг, не замедляется, просто идет, как шла всю дорогу, – я почти улыбаюсь.

– Ты пунктуальна до неприличия.

– Ты ждешь меня на входе, одетая по-человечески. Мы обе сегодня нарушаем правила.– сказала она, окинув меня взглядом. Никаких вопросов, только одобрительный наклон головы и легкое: «Идет тебе».

Я не отвечаю. Просто отталкиваюсь от косяка и иду рядом.

Дорожка из декоративной гальки хрустит под ногами. Белла в тонких туфлях, я в своих грубых ботинках – и у каждой свой ритм. Но мы почему-то шагаем в такт. От домика прислуги до гаража – всего пара метров. Но в это серое эдинбургское утро, когда небо висит низко, а воздух пахнет дождем, эти метры кажутся началом чего-то.

Гараж открыт. Внутри полумрак, пахнет чистотой и полировкой. Ее машина – шоколадный «порше», лакированный, ухоженный, со светлыми кожаными сиденьями.

Белла садится за руль. Поправляет челку. Заводит мотор.

Я устраиваюсь рядом, пристегиваюсь и кладу сумку на колени.

– Обещай, что не убьешь нас, – молю я.

Она улыбается краем губ и давит на газ.

Галька летит из-под колес. Ворота распахиваются. Эдинбург ждет.

Поездка будет с ветерком, это точно.

Скорость Беллы – это отдельный вид искусства. Или безумия.

Я вжимаюсь в кожаное сиденье, пальцы сами находят край сумки, сжимают. Стекло вибрирует, лес за окном превращается в сплошную темно-коричневую массу с редкими вспышками зелени. Сосны, ели, березы – все сливается в один длинный, бесконечный вздох.

– Ты опять забилась на сиденье, – замечает Белла ровно.

– Я смотрю на лес… и пытаюсь не боятся,—говорю я , пытаясь отшутиться.

Она не стала ничего дальше говорить. Только сбросила скорость – ровно настолько, чтобы деревья перестали мелькать и начали проявляться. Стволы. Ветки. Пятна мха на коре.

Я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. Где-то там, в этой густой, влажной чаще, прячутся они. Лисы с огненными хвостами, дикие коты с янтарными глазами, олени, которые выходят на опушку только в самый тихий час. Я никогда их не видела. Почти никогда.

Один раз, давно, мне показалось, что на меня смотрят. Я шла к озеру с Бароном и обернулась – и поймала взгляд. Желтый, вертикальный, немигающий. А потом ветка качнулась, и никого не стало.

– Ты ищешь что-то конкретное? – голос Беллы выдергивает меня из той секунды.

– Просто надеюсь, – отвечаю я. – Что однажды лес покажет мне кого-то, кто не боится машин.

– Или кто боится их недостаточно…

Я смотрю на нее. Она смотрит на дорогу. Профиль у нее спокойный, почти скучающий, но пальцы на руле чуть расслабленнее, чем минуту назад.

Я возвращаю взгляд в окно. Лес мелькает. Темный, древний, полный глаз, которых я не вижу. Но мне нравится думать, что они там.

Черный асфальт привел нас в город.

Эдинбург.

Я каждый раз влюбляюсь в него заново. В его серый камень, который при солнце становится медовым, а в пасмурный день – почти черным.

Белла ведет машину аккуратно. Здесь, в городе, она не гонщица. Она вальсирует – плавно, точно, с достоинством. Узкие дороги расступаются перед ней, трамвайные пути ложатся под колеса ровными параллелями, светофоры горят зеленым, будто сговорились.

Я смотрю в окно и ловлю отражения. Витрины, прохожие, свое собственное лицо, плывущее по стеклу.

– Мы почти на месте, – говорит Белла.

Я киваю. Я и так знаю.

Она паркуется с ювелирной точностью – ровно в тот карман, который всегда оказывается свободным, будто ее ждали. Глушит мотор.

Я выдыхаю.

Магазин встречает нас витриной. Высокой, светлой, наполненной безделушками, которые никто никогда не купит, но без которых Эдинбург перестал бы быть собой. Шляпки с вуалью. Перчатки длиной до локтя. Чулки в коробочках, перевязанных атласными лентами. И в самом центре – платье.

Я не могла отвести от него взгляд, не потому, что платье было красивым – хотя оно было прекрасным. И не потому, что оно стоило больше, чем я зарабатываю за полгода – хотя это тоже правда. А потому, что оно было сшито из тартана. Не одного. Из многих.

У каждой значимой семьи в Шотландии есть свой тартан.

Это не просто ткань. Это – кожа. Кровь. Имя, вплетенное в нити задолго до того, как ты родился. Красный – для битв. Синий – для верности. Зеленый – для земель, которые обещали защищать. Желтый – для тех, кто носил золото, даже когда его не было. Тартан не шьют по настроению. Его заказывают у избранных фабрик, у мастеров, которые хранят секреты ремесла так же бережно, как исповедь. У каждого клана – свой шаг. Своя плотность. Свой ритм, в котором укладываются нити, и этот ритм нельзя нарушить, потому что это ритм крови.

Традиция.

Клетка на клетке, полоса на полосе, цвет на цвете. Красный у плеча встречался с синим у талии, зеленый у подола переплетался с желтым на рукавах. Клочья, лоскуты, обрывки – но собранные в единое целое с такой смелостью, с такой любовью, что это переставало быть просто одеждой. Это была карта. Карта кланов, которые когда-то враждовали. Карта земель, разделенных веками. Карта крови, которая текла по одним и тем же рекам, но называлась по-разному.Кто-то взял эти куски – может быть, остатки старых пледов, может быть, лоскуты из бабушкиных сундуков – и сшил их вместе. Не пытаясь сгладить швы. Не пряча границы.

– Это безумие, – выдохнула Белла.

Я не знала, говорит ли она о платье или о том, как я на него смотрю.

– Это искусство, – ответила я.

Белла тоже смотрит на него.

Глава 6

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась за нами, отсекая улицу, с ее понурым настроением.

Пахло твидом. Пахло Шотландией.

Здесь, в этом магазине на главной улице Эдинбурга, ткань переставала быть просто материалом. Она становилась заявлением. Вызовом. Атмосфера благородства и богатства пропитала стены этого заведения.Все мое внимание было приковано, к подсвеченным мягким золотым светом, целой инсталляции. Искусные изделия из твида и шерсти, были разложенные с такой тщательной небрежностью, которая доступна только тем, кто точно знает цену своему ремеслу.

Пиджаки с идеальной посадкой по плечу. Пледы, в которые хочется завернуться и никогда не выпускать. Юбки-килт, которые уже имели всемирную известность и четкую ассоциацию именно с Шотландией.

А еще – ковры. Небольшие, с классическими мотивами, сотканные так плотно, чей узор выступал над поверхностью, как старая карта. Гобелены, в которых нити переплетались в сцены охоты и битв, и шторы – тяжелые, бархатистые, созданные не для того, чтобы закрывать свет, а чтобы фильтровать его, превращать солнечные лучи в заслуженную роскошь.

Цены здесь не писали.

Их знали. Или догадывались.

Белла прошла вглубь, пальцами скользнула по краю пледа, выставленного на тяжелом деревянном столе. Жест уважения. Почти религиозный.

– У моей бабушки был такой,– сказала она тихо. – Точно такой же узор. Она говорила, что эту шерсть пряли ещё до того, как Англия решила, что мы её провинция.

Я молчала. Что тут скажешь?

Статус. Престиж. Вещи, которые носят на плечах и расстилают под ногами, чтобы гости твоего уровня знали: ты не просто богат. Ты – часть истории. Ты имеешь право здесь сидеть, пить виски и обсуждать урожай и политику.

А я стояла у входа, в грузном свитере, с косой через плечо, и смотрела на эту тихую, уверенную роскошь.

И думала: интересно, сколько таких ковров, гобеленов, штор было соткано руками, которые никогда не сидели за этими столами? Сколько безымянных женщин пряли, красили, ткали – чтобы чужие гости видели чужой статус?

Продавщица подошла к Белле. Тихая, элегантная, в твидовом жакете, сшитом точно по фигуре. Она не спросила «чем могу помочь». Она спросила:

– Вам показать что-то особенное?

Белла обернулась. Посмотрела на меня.

– Да, – сказала она. – Покажите нам изделия из тартана, подходящие для подарка.

– Тартан вашей семьи, я полагаю, – продавщица произнесла это не как вопрос. Как утверждение. Как данность.Она склонила голову чуть ниже, принимая заказ, не требующий объяснений. В ее мире господа не объясняют. Они просят. Остальное – дело рук и нитей.

Я смотрела на Беллу, а она на стеллажи с рулонами ткани, уходящие под высокий потолок. Сотни тартанов. Сотни семей. Сотни историй, свернутых в плотные, тяжелые свитки.

Будто девушка знала о нашем приходе, нужная ткань ждала нас – в отдельном отсеке в дали комнаты, в темноте, сложенная в тяжелый квадрат, который теперь был, расправленный на массивном столе, дышал в полную силу. Это плотное полотно из высококачественной Английской шерсти.

Темно-зеленый. Цвет леса. Густой, влажный, древний – такой бывает хвоя в самую глубокую сумерку, когда уже не отличить ветку от тени.

И поверх него – линии.

Светлые, почти серебристые, тонкие, как паутина на утренней траве. И темно-синие, глубокие, как дикие реки, скрытые лесами. Они пересекались, расходились, снова сходились – и в этом переплетении рождался ритм.Не громкий. Не кричащий. Тот самый исторический рисунок, который не надо объяснять. Его чувствуешь пальцами, даже не касаясь.

– Я хочу заказать себе палантин. Из облегченной ткани, – Белла говорила ровно, но пальцы ее все еще лежали на краю тартана, будто не могли отпустить. – Для весны. Чтобы можно было накинуть поверх платья, когда ветрено, но еще не холодно.

Продавщица кивнула, доставая карандаш из-за уха.

– Тот же рисунок?

– Да. Но мягче. И бахрома – не тяжелая, просто намек.

Я смотрела, как она делает пометки в маленьком блокноте. Тонкий почерк, аккуратные буквы. «Палантин. Облегченный твид. Бахрома 3 см».

– И еще, – Белла запнулась. Всего на секунду. – Еще шарф. Мужской. На подарок. Из этой же ткани, но плотнее. Для осени.

Продавщица подняла глаза.

– Тот же тартан, мисс?

– Тот же.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как неразрезанная шерсть.

Я смотрела на Беллу. Она смотрела в блокнот, на буквы, которые только что написала чужая рука.

– Вы хотите, чтобы мы отправили заказ в поместье или заберете лично?

– Лично, – ответила Белла слишком быстро. – Мы заедем через неделю.

Она закрыла чековую книжку. Спрятала ее в сумочку.

Мужской шарф. Плотный. Осень.Семейный тартан.

Аксессуары с родовым рисунком не дарят просто так. Их не покупают в подарок «кстати» или «просто потому что понравилось». Тартан – это имя. Это принадлежность. Это молчаливое «ты свой, ты носишь нашу кожу, ты имеешь право сидеть за нашим столом».Кому решила она подарить такой шарф?Новоиспеченному жениху? Может отцу?

Будто зная, что мои мысли забиты этим вопросом, Белла начала отдаленный рассказ о своих корнях. О традициях, о той родовой информации, что несла в себе ткань тартана. Она начала рассказ с прадедов, с предков, которые были и политиками, и писателями, и художниками.

Ее голос звучал ровно, без нажима – она не пыталась убедить меня или доказать чью-то исключительность. Она просто раскладывала передо мной свиток, где каждый стежок значил больше, чем запись в метрической книге.

– Знаешь, – Белла продолжила Белла, выходя из магазина.– шарф я заказала для Кристина. Он на днях возьмет на себя большой груз ответственности, хоть и с рождения понимал, что его ждет. Весь семейный бизнес, все, что годами строилось, перейдет ему. Даже право решающего голоса будет за ним.

Она помолчала, и в этом молчании уместилось больше, чем в любых словах о смирении.

– Меня, конечно, угнетает понимание, что брат будет теперь решать и за маму, и за меня, да и за всех, кто будет под его защитой. Но тут же я хочу поддержать его. Показать, что люблю его как брата и уважаю как главу.

Она говорила это не с горечью – скорее с тихой, принятой печалью, которая давно стала частью ее ровного дыхания. Кристин получал не право повелевать – он получал долг, от которого нельзя отказаться.Я просто слушала ее, не желая прерывать ее исповедь, я внимала каждому ее слову. Не часто подруга делалась со мной такими вещами, семья и род были немного табуированными темами, видимо, слишком личными, или болезненными.

Мы шли по улицам туманного города, будто отскакивая от магазина к магазину. Витрины встречали нас теплым светом, обещанием уюта, но долго мы не задерживались – главную покупку мы сделали, остались только нитки. Моя спутница, уже успевшая устать, начинала капризничать. Ее перезарядить могло только кофе, поэтому оставив ее в ближайшей кофейне, я побежала в магазин пряжи.

В кофейне она осталась сидеть у окна, обеими руками обхватив высокую белую кружку. Я оглянулась уже от двери – она смотрела куда-то сквозь стекло, на мокрый асфальт, на прохожих под зонтами, и казалась такой маленькой и домашней в этом большом промозглом городе.

Магазин пряжи встретил тишиной и запахом дерева. Здесь было сухо и спокойно, будто внутри шерстяного кокона. Я провела пальцем по полкам с бобинной пряжей – секция, кашемир, меринос. Нужны были обычные хлопковые нитки, бежевые, сороковой номер, но я замерла у стенда с секционным крашением. Переходы цвета: от цвета мокрого асфальта к цвету её пальто, от утреннего неба к вечернему.Я расплатилась, спрятав свою покупку в сумку.

Я вышла в туман. Белла всё так же сидела у окна, но теперь смотрела не в стекло, а на дверь – ждала. И когда увидела меня, улыбнулась, чуть устало, чуть сонно, и приподняла кружку, показывая: я допила, можно идти.

Глава 7

Не дожидаясь ухудшения погоды, мы решили поехать обратно домой. Я сидела на пассажирском сиденье, смотрела, как фары освещают ближайший путь, и незаметно для себя уснула.

Сквозь мелкую, зыбкую дрему пробивается осознание: я уснула в машине. Тело затекло, видимо я не мало времени провела свернувшись калачиком. Там, снаружи, – придомовая территория, спящие деревья, ряды чужих машин. Тишина. Но чувство тревоги впилось ледяными пальцами в загривок. Сознание, только проснувшееся ото сна, нашептывает: опасность рядом. Я ее не вижу, не слышу, не чувствую кожей – но знаю. Она здесь.

Воздух в салоне спертый, тяжелый от моего дыхания. Стекло запотело, превратив мир снаружи в мутное, бесформенное пятно. И в этом пятне, в этом белом ничто, может скрываться что угодно. Тишина давит на уши, и сквозь этот вакуум вдруг прорывается звук: далекий,резкий, сухой. Не хлопок, не взрыв, а именно выстрел, отточенный до металлического щелчка, который врезается в самое нутро.

Я даже не успеваю вздрогнуть. Тело реагирует быстрее сознания – мышцы каменеют, дыхание останавливается где-то в горле, не дойдя до легких. Тишина после выстрела страшнее самого звука. Даже ветер, кажется, перестал тревожить ветки клена.

И в этой тишине мои мысли заполнены паникой. Немым, паническим, животным криком, который рвется наружу, но застревает в спазме сжатой глотки. Инстинкт самосохранения, тот самый древний зверь, что живет в каждом из нас, берет управление на себя. Он не думает, не анализирует – он вопит спрятаться! Бежать!

Я сползаю по сиденью вниз, на пол, под приборную панель. Поза эмбриона, самая безопасная, самая беспомощная поза в мире. Колени упираются в бардачок, но боли нет. Есть только страх. Абсолютный, тотальный, заполнивший каждую клетку тела.

Он обуздал меня. Оседлал, сжал стальными мышцами, выбил волю.

Я сижу на корточках в темноте машины, зажатая, и пытаюсь стать еще меньше. Стать невидимой. Раствориться в запахе пыльного коврика и бензина. Слышно только, как бешено колотится сердце – мне кажется, этот стук разносится по всему двору громче выстрела. Я зажимаю рот рукой, чтобы даже дыхание не выдало меня.

В голове пульсирует одна мысль: где он? Кто стрелял? В кого? В машину? В человека? В воздух? И главное – видит ли он меня?

Я не знаю, сколько проходит времени. Секунды тянутся резиной, каждая – вечность. Я пытаюсь унять дрожь, но тело не слушается, колотится мелкой противной дрожью, зубы вот-вот начнут выбивать дробь о пальцы.

Шаги. Тяжелые, неторопливые, по гравию. Хруст. Хруст. Хруст. Кто-то идет. Совсем рядом. Я зажмуриваюсь, будто это поможет стать незаметной. Шаги приближаются. Останавливаются. Где-то справа от машины.

Тишина давит так, что закладывает уши.

Я не дышу. Я вообще больше не существую. Я только слушаю. Слушаю, как за стеклом, в нескольких метрах от меня, кто-то стоит и тоже слушает. Ищет. Ждет.

В ушах нарастает гул – то ли от напряжения, то ли от нехватки воздуха. Сквозь этот гул пробивается новый звук: тяжелое, сиплое дыхание. С хрипом, с присвистом. Оно не мое. Я замерла, я не дышу – значит, это ОН. Он рядом. Так близко, что, кажется, я чувствую жар его тела сквозь металл двери.

В голове молнией проносится картинка: он наклоняется, заглядывает в запотевшее стекло, видит смутный силуэт, скорчившийся внизу… И тогда второй выстрел будет в упор. Прямо сквозь стекло. Прямо в меня.

Инстинкт сжимается в тугой комок где-то в животе. Бежать нельзя. Кричать нельзя. Дышать нельзя. Остается только одно – сидеть в этой норе, молиться всем богам, которых не знаю, и надеяться, что он уйдет. Что ему покажется мало. Что я ему не нужна.

Дыхание за стеклом становится ровнее, шаги переступают с места на место – гравий скрежещет, как выстрел. Еще секунда. Еще вечность

Дверь открывается резко и беспощадно – даже не открывается, вырывается из внешней ручки с металлическим лязгом, который бьет по нервам острее выстрела. Холодный ночной воздух врывается в салон, смешиваясь со спертой духотой, и я понимаю: всё. Игра в прятки закончена. Я проиграла. Тело не слушается, парализованное ужасом. Я даже не успеваю поднять голову от пола, не успеваю сжаться еще сильнее – только втягиваю воздух для крика, который никогда не родится.

И прежде чем я успеваю моргнуть, его рука накрывает мое лицо.

Большая ладонь. Горячая, сухая, жесткая. Она закрывает мне рот, сжимает щеки, давит на скулы – крепко, безжалостно, до боли. Крик невозможен. Ни звука. Ни писка. Ни вздоха. Челюсти сведены, губы расплющены о зубы, воздух проходит только через нос – рваными, паническими всхлипами. Я чувствую – запах. Терпкий, пряный, с горьковатой древесной нотой. Виски. Дорогой, выдержанный виски. И что-то еще – нагретая солнцем кожа, табак, чистый мужской пот после долгого дня. Запах настолько неожиданный, настолько не вписывающийся в кровавый ужас этой ночи, что сознание на секунду зависает.

А потом надо мной нависает ОН.

Высокий. В тот момент, снизу, с пола машины, он кажется огромным – настоящим великаном, высеченным из скалы. Широкие плечи заслоняют тусклый свет фонаря в дали, превращая его в черный силуэт, в тень, ставшую плотью. Я не вижу лица, только очертания – мощная шея, тяжелая челюсть, прямая спина. Он двигается с пугающей, текучей грацией хищника, для которого нет преград.