В сердце тумана

—Твой, раз лапаешь? – нервно спросила Белла, явно испытывая клубок неприятных чувств.Видимо это личная вещь, положив его на место, я подняла руки, в жесте капитуляции.Очень резкий наезд, видимо принцесса не в настроении.

—Извини… давно тут?– мило улыбнувшись, я старалась увезти тему.

—Нет… моя семья за первые минуты завтрака сумела меня довести, я больше не смогла делить с ними один воздух.– хлопнув дверью, изрекла взвинченная Белла.

—Мама планирует устроить пышный раут в честь Кристиана, ведь в светских кругах все судачат о его принятии роли главы. Его дела говорят громче слов. Получая все больше власти, он рубит хвосты нашим партнерам, плюет на традиции, рушит многовековые договоры, создает, ранее невообразимые и абсурдные, альянсы. У него медовый язык, а сердце из желчи.– плюхнувшись рядом на диван, выдохнула Белла, прикрывая тыльной стороной ладони лоб.

Из-под густых ресниц собеседницы показалась хрустальная слеза, одиноко стремящаяся к дрожащим пухлым губам. Она медленно катилась вниз, словно неся в себе всю тяжесть невысказанных эмоций. Ее тело сотрясалось, выдавая все накопившиеся чувства, каждое движение было наполнено искренностью, словно она больше не могла сдерживать то, что так долго копилось внутри.

Моя рука скользнула по гладким прядям Беллы, мягко касаясь их, в неуклюжей попытке утешить. Прикосновение было нежным, но неуверенным, будто я боялась нарушить хрупкое равновесие ее эмоций. В этот момент хотелось сказать что-то важное, что-то, что смогло бы облегчить ее боль, но слова застревали в горле, оставляя лишь тихое сочувствие и тепло моего присутствия. Мы сидели в тишине, где каждая слеза говорила больше, чем любые слова… Перенимая ее боль, я заключила ее в крепкие объятья.

В этот интимный момент я улыбнулась, понимая, как много нас объединяет: Сентиментальные романы, которые мы зачитывали до дыр, оставляя на страницах следы своих эмоций. Интересы в музыке, когда каждая мелодия становилась саундтреком к нашим разговорам и мечтам. Восхищение дикой природой , где мы находили утешение и вдохновение, наблюдая за бескрайними просторами и их обитателями. И, конечно, Элиза, которая так сильно заботилась о нас в детстве, став для нас не просто няней, а почти второй матерью, чьи теплые руки и мудрые слова до сих пор согревают наши сердца.

В этой улыбке было все: благодарность за прошлое, радость за настоящее и надежда на будущее. Мы были разными, но в то же время так похожи, словно две нити, сплетенные в одну прочную связь. И в этот момент я поняла, что такие минуты— это и есть сама жизнь, наполненная теплом, близостью и пониманием.

Томные мысли прервались отдаленным стуком шагов. Каждый звук отдавался в висках, нарастая, как барабанная дробь перед кульминацией. Дыхание в миг замерло, словно время остановилось, и мир сузился до этого момента. Я отстранилась от подруги, инстинктивно переместившись в дальний угол, будто между нами существовала запретная и предосудительная близость. Пространство между нами внезапно стало непреодолимой пропастью, наполненной невысказанными словами и напряжением. Шаги приближались, и с каждым из них сердце билось все сильнее, предчувствуя неизбежное.

Стук…

Дверь начала отрываться. Она двигалась медленно, почти с театральной паузой, будто давая время для ожидания и интриги. Скрип петель звучал как легкий саундтрек к этому действию, добавляя атмосферу таинственности. В проеме постепенно появлялся силуэт, и каждый сантиметр открывающейся двери словно подчеркивал важность момента. Это было похоже на начало спектакля, где каждый жест и звук имеют значение, а зрители затаили дыхание в предвкушении.

—Белла,– произнес красноволосый мужчина, ровным, холодным тоном, опираясь плечом о дверной косяк.

Внешне он был невероятно привлекательным. Высокий и меру мускульный, в безупречно сидящих черных брюках и кипельно-белой рубашке, идеально подчеркивающей атлетическую фигуру. Подкатанные рукава показывали рой черных татуировок, покрывавшие руки. Необычно для этой консервативной, традиционной семьи. Его рыжие, вьющиеся волосы были зачесаны назад, открывая красивый лоб и широкие брови.

—Я так понимаю, ты не против. Думаю, отец сообщил тебе дату свадьбы. – обратился он к Белле.

Кристиан размеренно двинулся в сторону дивана, где сидела Белла, не обратив на меня внимания. Он казался через чур сдержанным, как будто его эмоции были закупорены далеко внутри.

—Да. Он сказал мне несколько дней назад.

Я заметила, как она сложила руки на коленях, переплетая пальцы, видимо она считала, что так меньше шансов, что собеседник заметит ее дрожь. В ее глазах, наполненных слезами, промелькнул стыдливый взгляд в мою сторону. Разрушительная волна чувств разбила ее, топя в пучине злых мыслей. Белла согнулась будто от боли, обхватывая себя руками.

Я опустила глаза, стыдясь заставшего меня диалога, мою грудь сдавило от подавляемых эмоций.

Проследив за мимолетным взглядом раздосадованной сестры, взор Кристиана уперся в меня. Его мимика идеально передавала возмущение: брови сдвинулись в легком недовольстве, губы слегка сжались, а в глазах вспыхнул огонек раздражения. Каждая черта его лица словно подчеркивала эмоцию, делая её яркой и выразительной. Это было настолько точно, что казалось, будто его лицо – это холст, на котором чувства рисуются с мастерством художника. Его бровь вопросительно изогнулась задавая немой вопрос. "Что ты тут забыла?"

Глава 3

Я случайно стала свидетельницей неловкой ситуации и застала разговор, который явно не предназначался для моих ушей. Собрав всю решимость, я слегка поклонилась, скромно опустив глаза. Мой голос дрожал от волнения, когда я представилась.

– Меня зовут Лисси Пивли, я горничная в этом доме, работаю здесь пять лет. Извините, что помешала.

Не дожидаясь ответа и не давая Кристиану даже возможности что-либо сказать, я поспешно вышла из комнаты.В тот день мне казалось, что я попала в какой-то абсурдный мир, словно главная героиня книги «Алиса в стране чудес». Вокруг происходили странные и нелепые события, которые заводили меня в тупик.

Я бежала по коридору, не разбирая дороги, пока не уперлась в окно на противоположном конце этажа. Там, жадно глотая воздух я наконец начала приходить в себя.

День после такого напряженного утра тянулся, как густая патока – медленно, липко, с противным ощущением, что время где-то застряло. Каждое оставшееся дело я делала на автопилоте: руки механически складывали все вещи по местам, глаза скользили по перебранным книгам, не вникая даже их названия, а мысли упорно возвращались к утренним перипетиям. Но странное дело – сегодня даже эта рутина казалась благословением. Не надо было больше никуда бежать, просто тихо нырять в монотонный ритм, как в спасительную тень после палящего солнца.Сьюзен попадалась мне на пути раз пять – мелькала по коридорам, как перепуганная ласточка, с растрепанной гривой черных волос.

Наступал вечер, и все запланированное на сегодня было сделано. Переступив порог дома, я ощутила промозглый, сырой воздух, и глубоко вдохнула полной грудью. Закрыв глаза, я почувствовала, как ледяной ветерок нежно касается волос, а щеки заливаются легким румянцем. Прикрывшись ранее накинутым пальто, я оставила позади дневные заботы и направилась к нашему небольшому жилищу.

Преодолев половину пути, сзади меня послышались знакомые звуки быстрых шагов, обернувшись я встречаюсь глазами с Сьюзен, с лицом, на котором явно читалось "Я умираю." Она ненавидела холод с фанатичной яростью тропического растения, случайно выросшего на Аляске. Её зимний гардероб напоминал экипировку полярника: термобельё под свитером, свитер под пуховиком, пуховик под мрачным взглядом, обещающим месть каждому, кто упомянет «лёгкий морозец». Взяв меня под руку, Сьюзен шагала как пингвиненок, забытый родителями на льдине.

Вид двери родной обители, выглядывающей из-за высоких дубов, воодушевила нас, заставляя быстрей стремиться к теплому камину и вкусному ужину.

Сьюзен копошась в кармане, ищя заветный ключ, и найдя его гордо демонстрирует мне, словно трофей. Неожиданно для нас, она роняет его из окоченевших пальцев, и он со звоном отлетает в кусты.

– Вот и всё, – мрачно объявила я, уставившись в терни. – Теперь мы здесь живём. Надеюсь, тебе нравятся коврик для обуви – это будет наша кровать.

Я полезла за своими ключами, но шарф старательно мешал моим поискам, а сумка предательски перевернулась, вывалив на землю все свое содержимое : чек из кофейни, полароидные фото моря и одинокий леденец в пыли.

—О, отлично, – Сьюзен скрестила руки. – Теперь у нас есть ужин. Она ткнула носком туфли в леденец. – Бон-аппетит.

Когда мы, отыскав ключи, закрыли дверь и оказались внутри, нас встретил теплый и уютный мир. В воздухе витал аромат корицы и свежего хлеба. Подтолкнув меня в сторону кухни, соседка поспешно пригласила к ужину. Перекусывая быстро приготовленными бутербродами, мы делились впечатлениями о прошедшем дне.

Вечер продвигался обыденно, ничем не выделялся от других: ужин-душ-постель

Укутываясь в теплые слои пуховых одеял, я стремилась быстрее уснуть, поставить точку в конце дня. Легкий бриз, сопровождающий меня из легко открытого окна, убаюкивал, ласкал, отдалял от реальности. Запах старых книг и свежеполитых цветов, придавал комнате особый шарм, это мой одинокий закуток, где я полностью принадлежала только сама себе. Мне обычно не снятся сны, засыпаю и просыпаюсь будто в одночасье, но не сегодня. Мелкий пот пробирал мое тело.

…

Тьма густая, как смола, что стелется по полу, обвивая ноги холодными когтями. Мрачная комната поглотила все звуки, оставив только густой туман, который вился вокруг, как дым от погасшего костра. Не могу понять, где я оказалась… Я не успеваю сделать шаг внутрь всепоглощающей тьмы – как железная ладонь впивается в горло. Пальцы врываются в кожу, перехватывая дыхание, воздух испаряется из легких, но крик тонет в яростном рыке, что звучит из груди неизвестного. Его руки – как тиски, сдавливаются, выжимая последние капли кислорода, и я чувствую, как пульс бешено стучит прямо в его хватке, доказывая его власть надо мной. Глаза застилает пелена, но я вижу его – зрачки, туманные, наигранно безразличные, оскал и горячее дыхание, пахнущее медью и сигаретным дымом.

«Бейся, – шипит он, – давай же, ненавидь меня!»

Сердце колотится, в висках бешено стучит адреналин, а тело будто парализовано – между страхом и странным, порочным возбуждением. Вместо борьбы – предательская слабость в коленях, дрожь, не от ужаса, а от чего-то… темного, мрачного, похабного. Тело само выгибается, предоставляя нежную и чувствительную шею еще сильнее, будто умоляя не отпускать. Его зубы впиваются в персиковую кожу, и боль вспыхивает ярко-алой молнией, но я лишь хрипло стону, цепляясь за его руки- не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать.

И тогда он смеется – низко, животно, чувствуя, как я предаю себя.Последнее, что я осознаю перед тем, как провалиться в бездну, – его голос, слизывающий кровь с моей шеи:

«Вот видишь… а ведь тебе нравится.»Темнота сжимается вокруг, и последнее, что я чувствую перед пробуждением – ледяной холод по спине и влажный след, будто от чьих-то губ, на своей шее.

…

Такое случилось впервые.И теперь я не могу дышать.Я вскакиваю на кровати, как раненое животное, грудная клетка судорожно хватает воздух, но его все равно не хватает. Ладони липкие от пота, простыни – мокрые саваном обвили ноги. В ушах стучит: так не бывает, так не бывает, так не бывает.Но было.Я медленно провожу пальцами по шее- ищу синяки, вмятины от пальцев, хоть что-то настоящее. Но кожа гладкая. Слишком гладкая. Как будто ничего не было. Как будто я не чувствовала, как его дыхание обжигает, как зубы впиваются в яремную впадину, как…

«Что со мной не так?» Это же было насилие… кошмар… так почему во рту до сих пор стоит привкус чего-то запретного, от чего сводит таз?Я втягиваю воздух, пытаясь успокоиться.

Комната тонет в предрассветных сумерках, пока я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони – боль должна вернуть меня в реальность. Но вместо этого под кожей бегут мурашки, а низ живота предательски сжимается.Я в ужасе швыряю подушку через всю комнату. Она глухо бьется о стену, и я вдруг понимаю:Я боюсь не его.Я боюсь той части себя, что ответила ему.Ванная. Ледяная вода. Я тычу пальцами в веки, пока не появляются звезды. В зеркале – чужая девушка с дикими глазами и пересохшими губами.—Всего лишь сон, – шепчу я.

Но когда возвращаюсь в постель, то радуюсь раннему, просыпающемуся солнцу.Потому что теперь я знаю – где-то во тьме живет версия меня, которая хочет, чтобы этот кошмар повторился.И если я усну…Она может победить.

Солнечные блики игрались на моем сонном лице, словно золотые рыбки, плескавшиеся в прозрачных водах рассвета. Лениво потянувшись, я освобождала затекшие мышцы, изогнувшись, как пробудившееся животное. Вставать на встречу новому дню желания не было, даже сказала бы, что было желание было не встать вообще. Пробуждаясь, мой разум старался убедить меня, что ночные видения были лишь сном, обычным, ничем не примечательным. Но неожиданные и яркие вспышки ночи заставили меня впасть в смущение, я уткнулась лицом в перьевую подушку, стараясь спрятать пылающие щеки, они горели словно спелые ягоды остролиста на фоне заснеженных ветвей.

Теплые осенние лучи ласково касались моего тела, пока я заглядывалась в окно, опираясь руками на подоконник. За ним расстилалась начинающаяся осень – деревья хвастались шикарными кронами, а воздух дрожал от последнего летнего тепла. Ветер шевелил листву, и казалось, будто сама природа вздыхает от удовольствия.В голове вспыхнул яркий, почти кинематографичный кадр: библиотека в джунглях книг, Белла, сидящая на краю софы, плачущая так, будто весь мир рухнул у нее за спиной и Кристиан, стоявший над ней как палач.

—Моя бедная Белла, почему же ты была так расстроена. – прошептав себе под нос, начала собираться я.

Ворох мыслей напал на меня, как шторм – порывистый и беспорядочный, я начал обдумывать весь вчерашний день. Чья свадьба? Её? Почему тогда Белла не сказала мне ни слова? Я прикусила губу, вспоминая ее красные от слез глаза и сжатые в кулаки пальцы. Она всегда была открытой, а тут – будто захлопнулась дверь прямо перед моим носом. "Нет, так не пойдет". Если Белла сама молчит – значит надо узнать все самой. В конце концов, мы всегда поддерживали друг друга, недомолвки – погубят нашу дружбу.

Не дожидаясь пробуждения Сьюзен и наспех собравшись, я накинула первое попавшееся пальто, едва успевая застегнуть его на ходу, и тут же выбежала на улицу. Холодный ветер тут же ворвался под воротник, заставляя сожалеть о забытом шарфе, но возвращаться было некогда. Тропинка к дому петляла между пышными кустарниками и деревьями. Лес приветственно встречал меня симфонией животных звуков – вдалеке самцы зябликов сочиняли песню любви, насекомые осматривали свои владения, а белки собирали питательные накопления перед зимовкой. Под ногами хрустела гравийка, аккуратно обрамляющая дорогу.

Я томилась в рутинной череде дел, ожидая встречи с подругой, чтобы выслушать все детали. Чтобы не думать о времени, бродила по парку с Бароном, который радовался ранней прогулке, радостно шурша листьями под лапами. Стремясь избежать встречи с неожиданными гостями, я вместе с верным псом направилась в семейный парк, раскинувшийся за особняком.

Утро начиналось с прохлады, и воздух был пропитан терпковатым ароматом хвои, смешанным с нежным благоуханием увядающих белых роз. Этот парк был настоящим произведением искусства, созданным английскими мастерами, знатоками своего дела. Низкие лабиринты из идеально подстриженных кустов вели гостей сквозь зелёные коридоры, оставляя на одежде лёгкий шлейф свежести – будто после дождя. Белые каменные дорожки, словно тонкие нити жемчуга, подчёркивали изысканную красоту насаждений.

Застывшие в вечном изяществе, статуи, впитывали запахи времени – холодный камень, слегка отдающий металлом, и влажный мох у их подножий. Резные фонтаны, чьё журчание смешивалось с шепотом листвы, брызгали водой, и капли, падая на нагретые плиты, рождали мимолётный аромат свежести, почти как морской бриз. А где-то в глубине парка, за поворотом, витал сладкий, почти медовый запах липы – густой, томный, словно напоминание о том, что время всё же идёт, даже если я так стараюсь его игнорировать.

Барон, потянув носом воздух, вдруг замер, уловив что-то невидимое мне – может, след белки или далёкий запах выпечки из кухни особняка. Я глубоко вдохнула, ловя этот клубящийся кокон ароматов, и на мгновение мне показалось, что здесь, среди этой живой, дышащей красоты, тревога наконец отпускает.

Мы вышли к озеру – зеркальной глади, обрамлённой плакучими ивами, чьи длинные ветви почти касались воды. Барон насторожился, почуяв движение, но тут же успокоился – он уже знал, что лебеди здесь не боятся ни собак, ни людей.

Два белоснежных лебедя скользили по воде, оставляя за собой едва заметные серебристые дорожки. Их отражения плыли рядом, будто вторые, невидимые птицы, скрытые в глубине. Время от времени один из них опускал изящную шею в воду, и тогда поверхность озера вздрагивала, рассыпаясь на тысячи искрящихся кругов. Запах здесь был мягче, чем в остальном парке: вода пахла тиной и кувшинками, а где-то у самого берега, в тени камышей, прятался терпкий аромат дикой мяты.

Я присела на каменную скамью, вытертую до гладкости бесчисленными посетителями. Барон улёгся у моих ног, положив морду на лапы, но глаза его по-прежнему следили за лебедями. Мне вдруг стало жаль, что у меня нет с собой хлеба – хотя, возможно, это и к лучшему. Беспокоить их не хотелось: они и так выглядели царственно сытыми, будто знали, что вся эта красота – и озеро, и парк, и даже мы с Бароном – существует лишь для того, чтобы ими любоваться.

Где-то вдали, за спиной, послышался шорох шагов по гравию, и я невольно напряглась – а вдруг это опять Кристиан? Я морально не была готова к этой встрече. Невольно нервничая, оглядываюсь через плечо, судорожно ищу глазами источник шума, но не нахожу его.

Тогда до нас с псом донеслось другое – крик такой громкости, что кажется все звери в лесу замерли в ожидании угрозы. Звук шёл из-за оранжереи, где я бывала редко . Инстинкт кричал «беги», но ноги сами понесли меня вперёд,к постройке. Мохнатый друг опасливо шагал за мной, будто это я его защищала, а не он меня.

И я увидела её.

Оранжерея вздымалась вокруг госпожи Айлин стеклянным чудовищем – хрупким и безжалостным.Сквозь запотевшие стены пробивался тусклый, искажённый свет, дрожащий, как в лихорадке. Он окрашивал всё в зелёно-жёлтые тона, будто мир за стеклом медленно тонул в болотной жиже. Стекла, испещрённые паутиной , потели от влажного дыхания растений – огромных, неестественно ярких, с мясистыми листьями, напоминающими раскрытые ладони молящих о помощи.

Госпожа, всегда безупречная, как дорогая фарфоровая кукла, стояла посреди всего этого сада, и в рассветном свете она казалась призраком самой себя. Её стройная фигура в светло-голубом платье была слегка сгорблена, будто невидимые цепи тянули плечи вниз. Ей было за пятьдесят, но время, казалось, боялось её трогать: высокие скулы, гладкая кожа, благородные морщинки у глаз, которые только подчёркивали аристократическую красоту. Но сейчас…Её глаза – обычно такие ясные, теплые, цвета карамели – были мутными, с расширенными зрачками. Тушь слегка размазалась, губы, всегда подкрашенные идеальным оттенком вина, теперь были бледны и слегка дрожали.

—За что все это,– шептала она, и голос её дрожал, смешиваясь с истеричными вздохами. – Дура…дура… чертов Ганн…

Я невольно шагнула назад. Ганн. Упоминание этой фамилии ударило меня, как пощёчина. Это был более мелкий клан, управляющий хорошей долей бизнесов в Шотландии. Жгучий характер и громкие скандалы были характерны для этого рода, они знакомы даже мне. Я часто слушала от Беллы сплетни о них.

Меня била мелкая дрожь, сердце колотилось в грудной клетке, как птица, запертая в тесной клетке. Я снова стала невольной свидетельницей того чего не должна была.Теряя почву под ногами, я прислонилась спиной к стене оранжереи и медленно сползла на траву, мокрую от росы. Пальто защищало меня от холода земли, а теплый и заботливый Барон помогал не упасть в обморок. Я обняла пса, стараясь сосредоточиться на его тепле, запахе и быстром дыхании.

Глава 4

Солнечные лучи подсвечивали ее хрупкую фигуру, словно софиты, подчеркивая напряженность обстановки. Пышные заросли растений окружали ее, подобно оправе для бесценного украшения. Эта уединенная сцена казалась ее тайной, однако упоминание знакомой фамилии заставило насторожиться и меня.

Ветер донёс до меня лёгкий скрип ветвей – шаги? Или просто старые деревья стонали, вспоминая что-то давно забытое? Барон прижал уши и замер, лишь его глаза, тёмные и блестящие, следили за фигурой вдали. Я сжала его ошейник, чувствуя, как под пальцами дрожит его шерсть.

За извилистыми рядами древних дубов, где лучи рассвета цеплялись за туман, будто золотые нити, мелькнула тень. Кристиан. Он двигался бесшумно, как лис, ступающий по опавшим листьям – легко, осторожно, с хищной грацией. Его темное пальто выделялось на фоне светлого парка. Лицо оставалось скрытым тенью листвы, но в повороте головы угадывалось напряжение – будто он чувствовал её здесь, будто знал, что мать не просто так прячется на краю парка.

Он направлялся в оранжерею…

Дверь скрипнула, словно нехотя пропуская его в стеклянное строение, а холодный воздух снаружи ворвался следом, заставляя дрогнуть листья тропических растений. Его статная фигура, затянутая в черную шинель, казалась чужеродной среди этой хрупкой, застывшей красоты – как тень, упавшая на акварельный рисунок.

Айлин не обернулась. Она стояла, выпрямив спину, будто ожидая этого визита, но ее тонкие пальцы сжали стебель редкого цветка так крепко, что побелели костяшки.

– Ты знаешь, что этим ничего не изменишь, твои истерики не могут влиять на всю семью, – голос Кристиана прозвучал низко и ровно, но в нем звенела сталь.

Он медленно приближался, его шаги глухо отдавались по плитам. Красивое, словно выточенное из мрамора лицо было напряжено – высокие скулы резко очерчивались под бледной кожей, а в глазах, отреченных и пустых, читалось раздражение. Нет, больше чем раздражение – презрение.

– Ты играешь в жертву. Я сделал выбор, твоя роль – его принять. Кончай спектакль.

Айлин наконец повернулась к нему. В ее взгляде вспыхнуло что-то дикое, почти животное – страх? Гнев?

– Ты не имеешь права решать, я скованна давним обязательством, Белла должна выйти за него…– прошептала она, но Кристиан лишь зло усмехнулся, перебивая ее.

– Право? – Он резко провел рукой по листьям растения, и они с шуршанием раздвинулись, будто расступаясь перед ним. – Я не просил прав. Я беру то, что должно было быть моим. Теперь я глава клана и вы будете подчиняться моим приказам.

Барон рядом со мной глухо зарычал, но я прижала его к себе, чувствуя, как учащенно бьется его сердце.

Кристиан подошел вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу – она, хрупкая, с заплаканными глазами, и он, высокий, статный, с тенью в глазах, которая делала его не сыном, а палачом.

– Ты забываешься, – сказал он тихо. – Ты не несешь ответственности только потому что ты-женщина. – Уходи к себе, – сказал он, уже сквозь зубы, – и сиди. Думай. О том, какую игру ты затеяла.

Его голос был тихим, но в нём таилась такая опасность, что даже Барон прижался к земле, застыв. Я задержала дыхание – казалось, он вот-вот сорвётся, взорвётся, сломает что-то…

Айлин сделала шаг назад. Ещё один. Потом резко развернулась и почти побежала к дальнему выходу, её платье мелькнуло в зелени, как раненная птица.

Кристиан не двинулся с места. Только смотрел ей вслед.

А потом, не поворачивая головы, сказал:

– Выходи.

Лёд в животе. Он знает. Я замерла, вжавшись в стену, но Барон нервно дёрнул поводок – и сухой сучок под лапой треснул с предательски громким щелчком.

Кристиан медленно повернулся.

– Я сказал – выходи. Или тебе нужен личный пригласительный?

Его глаза нашли меня в полутьме сразу – будто он всегда знал, что я здесь.Я поднялась. Медленно, будто против воли, словно мои ноги были налиты свинцом, я вошла в оранжерею. Встретиться взглядом с Кристианом было все равно что смотреть в дуло пистолета – холодное, безжалостное, уже решившее твою судьбу. Это будоражило меня.

И вдруг перед глазами вспыхнул мой недавний кошмар. Ночь. Чужие руки, сжимающие мои горло. Голос, который звучал как приказ. Я проснулась в поту, сжавшаяся в комок под одеялом, сгорая от стыда – не из-за страха, а из-за того, что тело отозвалось на прикосновения, которых не должно было хотеть. И сейчас, под его взглядом, я снова почувствовала тот же предательский жар.

– Ну? – Кристиан слегка наклонил голову, будто изучая мою реакцию.