В сердце тумана

Я опустила глаза. Пол оранжереи был усыпан раздавленными лепестками – розоватыми, почти прозрачными на сером камне. Как кожа в том сне.Барон заскулил у ног, но я не посмела наклониться к нему. Я неспешно, с опаской сделала несколько шагов к собеседнику, оставляя между нами расстояние в пол метра.

– Ты ведь не случайно здесь, – он сделал шаг навстречу мне. Тень от его фигуры накрыла меня, и стало трудно дышать. – Кто ты?

Голос звучал спокойно, но в нем читалось обещание: «Солги – и я это узнаю». Я подняла глаза, набравшись воздуха в лёгкие, будто перед прыжком в ледяную воду.

– Меня зовут Лисса. Мы… встречались в библиотеке.

Тень удивления скользнула по его лицу, но тут же растворилась в привычной холодности.

– Ах да, та служанка, – он медленно кивнул, словно вспоминая. Голос его звучал ровно, но в уголке рта дрогнул едва заметный намёк на что-то – насмешку? Раздражение?

– Мне жаль, что я застала этот разговор, – я сжала руки, чтобы они не дрожали. – Я не хотела вмешиваться. Моя обязанность – выгуливать Барона, мы ушли слишком далеко и наткнулись на это место. Я не хотела…

Тишина повисла между нами, густая, как туман за стеклами оранжереи. Пес прижался к моей ноге, чувствуя напряжение. Кристиан угнетающе изучал меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на воротнике, на нервно пульсирующей жилке на шее – будто читал меня, как одну из книг.

– Любопытно, – наконец произнёс он. – Ты пряталась, подслушивала, а теперь извиняешься. – Он сделал шаг вперёд. – Какая же часть этого, по-твоему, не делает тебя виноватой?

Я не нашла, что ответить.

Не дождавшись ответа, он повернулся, бросая через плечо: – Убирайся. Пока я разрешаю. И забудь все, что слышала.

Тишина после его слов повисла, как лезвие на тонкой нити. Я должна была промолчать. Должна была просто развернуться и уйти, пока он позволял. Но что-то внутри – то ли страх, то ли безумие – вырвалось наружу прежде, чем разум успел остановить меня.

– Белла… – мой голос прозвучал хрипло, будто я долго не говорила. – Она выйдет замуж за кого-то из семьи Ганн?

Вопрос повис в воздухе, неестественно громкий, как выстрел в тихой комнате.

Кристиан замер.

Он с присущей опасному хищнику, грацией, начал сокращать между нами дистанцию, занимая выигранную позицию в этом диалоге. Его глаза были темными – не просто холодными, а зияющие презрением, они поглощали меня, затуманивали мой разум.

—Да, и ты, мышонок, причастна к этому, – угрожающе спокойно ответил он, аккуратно проводя кончиками пальцев по моей скуле. Его пальцы будто обоженные, дернулись от моего лица, награждая меня возможностью свободно дышать.

Я начала делать шаг за шагом назад, не отводя взгляда от бывшего собеседника, я больше не хотела испытывать фортуну. Пока он отпускает меня, надо бежать. Мы с Бароном ринулись из парка – мне нужно было остаться наедине с собой, в тишине, где ничто не угрожает. Да и псу нужна была разрядка после такого начала дня.

Ветер задирал мое пальто, пока я направлялась к дому. Холодные порывы воздуха будто выгоняли меня из сада, подталкивая в спину. Сорванные листья кружили в безумном танце, цепляясь за мои туфли, пока тяжелые тучи нависали над садом, как гневное божество, готовое обрушить свою ярость.

Слова Кристиана звучали в голове, как колокольный звон – густой, навязчивый, неумолимый. Почему он так сказал? Разве я виновата, что Белла… как с этим связана я…?

В памяти всплывало её лицо – бледное, с тенью боли в уголках губ, глаза, в которых читалось разочарование, а может это было от чувства предательства? Ее слезы проливались из-за меня? Мысли утягивали меня на дно, в пучину догадок и теорий.

Я остановилась, прижав ладони к замершим щекам. Но в голове лишь гудел ветер, смешиваясь с нарастающим гулом крови в ушах. Я подняла лицо навстречу холодным, освежающим каплям дождя....Оставив Барона в его комнате я направилась в холл особняка, и сразу окунулась в душную роскошь – воздух, пропитанный ароматом дорогой кожи и вощёного красного дерева, хрустальные люстры, чьи подвески дрожали от моего резкого вдоха. Под ногами бесшумно пружинил ковёр, узоры которого напоминали сплетение змей.

Медленное тепло размораживало не только кожу, но и душу. И вместе с этим тысячи иголочек под кожей кололи меня, словно сама жизнь настойчиво стучалась в мои онемевшие пальцы, доказывая: ты здесь. Это настоящее.Моя жизнь обычно была размеренной и расписанной по четкому графику, но эта неделя выбивала меня из колеи.Рядом с Кристианом мир сжимался. Страх был не эмоцией – он был вкусом железа на языке, мурашками на затылке, звериной настороженностью в каждом мускуле. Он не угрожал словами. Он был самой угрозой, тихой и абсолютной. Мое нутро, шептало одно-единственное, что он опасен.

Это ощущение разрывало меня на части. Адреналин, бьющий в виски рядом с ним, был жестоким и ясным доказательством, что мне не только страшно, но то, что мне это приносит удовольствие. Во мне еще может что-то петь, кричать, метаться – не только тихо истлевать от горя. И в этом диком напряжении мой запутавшийся разум начал путать проводки. Страх и желание сплелись в один тугой, жгучий узел. Тот самый инстинкт, что кричал "беги!", теперь шептал "прикоснись…".Я реагирую неправильно. Странно. Извращенно, может быть. Я боюсь его, но мне нравится… этот трепет. Он обжигает, это чувство— настоящее, всепоглощающее, выжигающее паутину скорби, что заставляет меня захмелеть. Я будто схожу с ума.

На днях был не сон, а наваждение. Зловещее и притягательное, оно подкосило не тело, а сам разум, оставив трещину, в которую хлынул мрак и… странное, сладковатое пламя. Я грешна в своем желании. Грешна до самой сердцевины. Он – не тот, на кого можно смотреть, не то что желать.Между нами – пропасть, высеченная из другого мрамора судьбы. Он рожден с золотой ложкой во рту, но это слишком мелко сказано. С молчаливой, неоспоримой уверенностью, что всё – земли, дома, люди, их судьбы – уже лежит на серебряном подносе, предназначенном ему. Он с детства не хотел наследства – он дышал им как воздухом. Для него власть – не цель, а данность, как гравитация.А я… я из мира, где ложки бывают только жестяные, и те нужно крепко держать, чтобы не уронить. Моё желание – не просто ошибка. Это кощунство. Это попытка тени прикоснуться к солнцу, которое её же и сжигает. Он – из рода, где фамилии высекают на страницах истории. Я – из тех, чьи имена стираются дождём на безымянных камнях.

Дурацкий день… дурацкая неделя… дурацкая я…

Пауза…Не бегство, а полная, глухая остановка. Как если бы сердце перестало биться на такт, чтобы услышать тишину. Вся эта паутина – липкая, запутанная, сотканная из страха, желания и чужих решений – должна распутаться. А для этого нужно выйти из её центра. Сделать шаг назад. Прийти в себя.

И первая точка над «i» – Белла. Всё безумие началось с нее и теперь всё упирается в неё.

Я должна узнать, в чем я причастна?С кем свадьба? Почему сейчас? Почему эта атмосфера всеобщей тайны, где даже воздух кажется сговорившимся?Разговор с Беллой – это не просто сбор сплетен. Это возвращение к берегу. К здравому смыслу, к простым вопросам, к правде, не обёрнутой в шелк интриг.С неё и начнётся распутывание.До пробуждения Беллы оставалось чуть больше часа, я совмещу приятное с полезным, займу себя делом и дам ей отоспать положенное.Я выбрала поливку цветов. Простое, почти медитативное занятие. Медленно, от подоконника к подоконнику, я начала свой тихий обход. Руки были заняты, а мысли… мыслям я дала свободу течь, как воде из носика лейки. Не пыталась их остановить или упорядочить. Просто наблюдала, как они кружатся вокруг предстоящего разговора. Это был не побег, а подготовка. Я поливала не только цветы, но и иссохшую почву собственного спокойствия, давая ей напиться перед бурей вопросов.

Логично было оставить библиотеку напоследок. Не только потому, что цветов там было больше, а потому, что атмосфера в той комнате всегда была иной. Густая, насыщенная тишиной, в которой пылинки, кружащиеся в луче света, казались носителями забытых мыслей. И именно там, среди полок, уставленных тяжёлыми томами, Белла устроила свой главный цветочный клад.

Я приоткрыла массивную дверь. Воздух встретил меня прохладой и сложным букетом – запахом книг, духов и растений. Прямо у высокого окна с витражным подоконником цвела целая джунгли. Не просто горшки на полке, а каскад лиан, свисавших с дубовой консоли, роскошная монстера, раскинувшая свои перфорированные листья-ладони, и несколько орхидей, чьи причудливые формы напоминали застывших бабочек.

Поставив лейку, я на мгновение замерла. Здесь, в этой тишине, под пристальным взором корешков книг, мое внутреннее смятение казалось особенно громким. Я медленно начала поливать.Каждое растение здесь Белла выбрала не случайно оно должно быть теневыносливое, способное цвести даже в отсутствие прямого солнца и неприхотливое.Взгляд неосознанно цеплялся за потертый дневник, он все так же выбивался своим видом из комнаты, он будто был абсолютно инороден, обычный, потертый, я даже бы сказала невзрачный, на фоне цветных корешков новых книг, аккуратных глиняных горшков и искусных полок.

Я потянулась поправить столик, и краем рукава, случайно я задела его. Он ловко упал на пол, и податливо раскрыл страницы, ровно посередине дневника. Я не хотела читать. Клянусь, не хотела. Но слова, крупные, с нервным нажимом, впились в сознание прежде, чем я успела отвести глаза:

«…как я могла, почему он, я же искренне люблю его…почему он так со мной поступает…»

Это было не просто сомнение. Это была агония, выплеснутая чернилами на бумагу. Страницы были местами набухшими, видимо данный текст сопровождали слезы и боль, настолько острая и личная, что её прикосновение обжигало.

Я захлопнула дневник резко, с глухим стуком, будто меня застукали на месте преступления. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.

Теперь мне точно нужно узнать у подруги ее боль, я все это время не замечала отчаяния? Не могу поверить, что даже с ролью друга я справляюсь отвратительно, раз не смогла заметить это раньше. Это уже не просто её тихая тревога, это- любовь. Искренняя, настоящая, но видимо болезненная и непростительная.

Я не смею читать дальше. Но и не могу сделать вид, что не видела. Эти слова теперь будут звучать в голове, накладываясь на её улыбку, на её заботу, на её готовящееся свадебное платье.

Время вышло. Час истёк. Но я уже не могла прийти к ней просто с вопросом о свадьбе. Потому что теперь я несла с собой её отражённую боль и груз знания, которого у меня не должно было быть.

Я медленно, будто во сне, поставила лейку на место, положила дневник на столик, где он и лежал. И направилась к ее комнате.

Глава 5

На несгибаемых, будто деревянных, ногах я поплелась к её двери. Каждый шаг отдавался глухим стуком.Я постучала. Стук прозвучал робко, предательски выдав мою неуверенность.

– Войдите!– голос из-за двери прозвучал неожиданно бодро, даже жизнерадостно. В нём не было и тени той ночной агонии, что я только, что читала в дневнике.

Этот контраст ошеломил. Сердце сжалось ещё болезненнее. Я толкнула дверь.

Белла сидела у окна, заплетая на скорую руку толстую русую косу. В отражении зеркала её лицо было спокойным, освещённым утренним солнцем. Она обернулась, и на губах играла привычная, тёплая улыбка.

– А, это ты! Уже вся в работе? – начала она.

Но я стояла на пороге, не в силах сдвинуться с места, не в силах ответить на эту обыденность. Моё лицо, должно быть, было достаточно мрачным. Потому что её улыбка медленно сползла, уступив место настороженному, проницательному взгляду. Она смотрела на меня – на мои пустые, сжатые в бессильные кулаки руки, на мой, вероятно, бледный вид – и понимала. Понимала без слов.

Тишина повисла в комнате.

– Что случилось? – спросила она наконец, и её голос был уже не бодрым, а тихим, острым, как лезвие. В нём не было страха, но была готовность.– Извини, что с самого утра пришла к тебе с ворохом вопросов, но я не могу молчать. – начала я. – Поделись со мной, пожалуйста, что за свадьба? Ты влюблена в кого-то? Я виновата в чем-то?Белла смотрела на меня будто на полоумную, одна бровь все выше поднималась с каждым исходящим от меня вопроса.– Не совсем понимаю о чем ты говоришь, да наша семья заключила договор о браке, но я с детства понимала, что так будет. Так устроен наш мир.

Я замерла, её слова, произнесённые таким спокойным, почти отстранённым тоном, были так обыденны для нее. Это была не внезапная новость. Это был приговор, вынесенный давным-давно, о котором я просто не понимала.

«Так устроен наш мир».

Эта фраза прозвучала как щелчок замка. В моей голове пронесся вихрь воспоминаний: наши с Беллой разговоры о будущем, полные туманных «надо» и «так принято»; её редкие, погасшие взгляды, когда речь заходила о семье; её необъяснимая усталость в последнее время. Я думала, это учеба, стресс. А это была тихая капитуляция.

– С детства? – мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я разжала ладони, на которых отпечатались следы ногтей. – И ты… согласна? Ты даже не сказала мне.

Белла отвела взгляд.– Говорить? – она горько усмехнулась, но в углах её глаз не было веселья. – Что это изменит? Это договор. Дело решенное. Ты знаешь мою семью.– Я знаю тебя! – вырвалось у меня, и в голосе зазвучала отчаянная, бессмысленная надежда. – Белла, это же твоя жизнь! Ты можешь… ты должна…– Должна что? – она резко обернулась, и в её глазах на мгновение вспыхнул тот самый острый, режущий огонь, который я так любила в ней. Но он тут же погас, захлестнутый привычной сдержанностью. – Восстать? Разорвать связи? Остаться ни с чем? Это не роман, в котором всё решает одно смелое решение. Это реальность. Ее реальность.

– Его зовут Артур, – тихо сказала она, словно сообщая погоду. – Из семьи Ганн. Мы встречались три раза. Он… корректный. Церемонный. И тем более у наших семей есть общие интересы в бизнесе.

В её описании не было ни капли тепла. Только холодные, отполированные факты, как камни на берегу.– И что теперь? – прошептала я.– А теперь, – Белла обернулась. На её лице была странная, неживая улыбка, которая пугала больше любой гримасы боли, – я должна выбрать платье. И тебе придется мне помочь. Потому что ты – моя свидетельница. И кроме тебя, мне некого попросить.

Тишина, повисшая после этих слов, была густой и тяжёлой, как свинец. В ней не было места ни протестам, ни утешениям. Была только голая, некрасивая правда и долг, протянутый, как тонкая нить.

Слова сорвались с моих губ неловко и торопливо, как будто я пыталась выплюнуть горячий уголь.

– Я видела твой дневник, – выпалила я, и тут же схватилась за эту мысль, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. – Видела, что там написано… Случайно, я не хотела…

Мой голос превратился в сбивчивое лепетание, полное оправданий, которые висели в воздухе жалко и беспомощно. Я не могла отвести взгляд от её лица, выискивая в нём хоть каплю смущения, вспышку гнева или хотя бы удивления.

Но Белла просто смотрела на меня. Спокойно. Чисто. Её брови чуть приподнялись в вопросе, но в глазах не было ни тени той бури, которую я ожидала.

– Я не веду дневников, – произнесла она. Её голос был ровным, как гладь лесного озера в безветренный день. В нём не звучало ни раздражения, ни обмана. Только констатация простого, неоспоримого факта.Эта уверенность ошеломила меня сильнее любой отповеди. В голове зашумело, картинки из библиотеки смешались с её невозмутимым лицом.

– Но как же… тот, в библиотеке? – выдавила я, показывая большим пальцем в сторону комнаты, откуда я только, что и пришла. Моя уверенность, та самая, что горела во мне всего минуту назад, теперь треснула и стала рассыпаться, как старая штукатурка. – Это же твой? Тот, в кожаном переплёте, на столике?

Теперь уже на её лице расцвело настоящее недоумение, медленное и глубокое. Она слегка склонила голову набок, словно пытаясь расслышать смысл в абсурдном наборе звуков.

– Нет, – покачала она головой, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, почти невесомая улыбка, но не радостная, а та, что бывает от странной нелепицы. – Я… я думала, это ты его обронила. Я же спрашивала тебя за него, помнишь? Ты вчера весь день витала где-то в облаках,… Я даже слегка фыркнула на тебя, – она слегка пожала плечами, – думала, ну как можно быть такой рассеянной и оставить такую… личную вещь прямо у нас в библиотеке.

Тишина, которая воцарилась после её слов, была иного качества. Она не была тяжёлой от невысказанной боли, как минуту назад. Она была лёгкой, звенящей и абсолютно пустой. Мы смотрели друг на друга через внезапно возникшую пропасть. Моя реальность – с её тайным дневником, полным тоски и отчаяния, который я приписывала ей, – разбилась вдребезги о каменную стену её искреннего неведения.

И в этой новой, хрупкой тишине родился вопрос, холодный и острый, как осколок льда. Если не её дневник… и не мой… то чей он? Чьи сокровенные, отчаянные мысли навсегда впитала та старая бумага? И что они делали в самом сердце дома Беллы, затерянные среди книг, хранящих лишь сухие законы и давно забытые договоры?

– Ладно, хорошо, – выдохнула я, сдаваясь под тяжестью её чистого, неподдельного недоумения. Дневник отступил на второй план, сменившись новой, более острой тревогой. – Дневник не твой. Тогда… скажи, пожалуйста, – голос мой дрогнул, стал тише и уязвимее, – как я могла тебя обидеть? Может, я как-то виновата в твоём браке с… с Ганном?

Последние слова сорвались в спешке, запутанно, выдавая хаос в моей голове. Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку, пытаясь найти хоть какую-то причину, хоть какую-то точку опоры в этом рушащемся мире.Но реакция Беллы была не той, что я ожидала.

– Постой, – её голос стал твёрже, острее. – Откуда ты вообще взяла эту… информацию? И что случилось, что ты вдруг решила, будто в чём-то виновата? Говори.

Её тон был не обвиняющим, но требовал ясности. И под этим взглядом, проницательным и твёрдым, моя оборона окончательно рухнула.Чувство стыда, острое и жгучее, подступило к горлу. Я опустила глаза, смотря на узор паркета, и начала говорить. Слова выходили сбивчиво, путано, перескакивая с события на событие.Я начала рассказ, упоминая все, что творилось вокруг меня эти пару дней, мои внезапные и странные встречи, загадочные диалоги, все было пересказано мной залпом. Умолчала я только одно об одном, о пикантном сне, и то как он на меня повлиял.

Слезы, что катились по моим щекам медленно забирали все напряжение, накопившиеся за эти дни. По неожиданному стечению обстоятельств не Белла нуждалась все это время в поддержке, а я.Спрятанная в крепких объятиях, я смогла наконец отпустить весь ворох мыслей. Запах табака и ванили, что так любила Белла, заполнял спальню, приводя меня в чувства. Когда дыхание выровнялось, подруга все так не отпускала меня. И вдруг я подумала : может, быть слабой- это не стыдно.Я не умела просить о помощи. И благодарить я тоже не умела. В моей картине мира были только слова «я справлюсь», «я должна» и «я смогу», но Белла сломала эту схему, я не хотела притворятся рядом с ней.Лучи солнца, так нежно пробивающиеся между густыми кронами деревьев за окном, ласкали наши лица.Только что была тишина, только что – момент, когда мир сузился до двух человек и дыхания в такт. А теперь пробивается обычная жизнь: стук ложек об стол, Сьюзи, которая насвистывает под нос детскую песню и шуршание других обитателей дома. И это не разрушает атмосферу, а делает её настоящей.

Мы будто вернувшись в детство, без слов, без намекающих взглядов, мы поняли друг друга. Я встала, поправляя юбку своей формы, чтобы скрыть моменты слабости. В то время, Белла надела на себя, как и положено аристократке, маску элегантности и возвышенности, и аккуратно направилась к двери, зазывая меня за собой.Завтрак семьи Броди сегодня проходил в полном составе.Никто не начинал есть. Вилки лежали на скатерти, чашки ждали. Сьюзи закончила сервировку и замерла у буфета – тоже ждала.

Господин Антонио не смотрел на часы. Он вообще никогда не смотрел на часы в такие моменты. Он просто сидел, сложив пальцы под подбородком, и ждал. Терпеливо.

Все шло как всегда. Я знала, сейчас Белла улыбнется, извинится с идеальной вежливостью и сядет на свое место – и никто за этим столом даже не догадается, что было пять минут назад.

Аромат свежей выпечки и чая должен был пахнуть домом и уютом. Но здесь это был просто запах. Теплый, густой – и чужой.Мужчины сидели с каменными спинами. От них веяло холодом, от которого не спасал ни заваренный бергамот, ни только что вынутые из печи булочки. Госпожа Айлин будто не знала, куда деть руки – словно ее усадили не за тот стол, в не ту семью.Одна Белла сидела так, будто этот холод ее не касался. Или будто она давно привыкла.

Сьюзен стреляла глазами так отчаянно, будто от этого зависела ее жизнь. «Спаси меня. Ну пожалуйста. Возьми уборку на себя, а я сделаю что угодно – протру пыль в гостиной, переберу белье, хоть ковры выбью, только не стой здесь больше ни секунды».Я ее понимала. Воздух за столом можно было резать ножом для тостов. И Сьюзен в этом воздухе задыхалась.

Я аккуратно заняла ее место, слегка опустив глаза. Завтрак проходил без происшествий, мужчины обсуждали какие-то дела, я не вдавалась в подробности. А женщины только шкрябами приборами по тарелкам, не находя тем для поддерживания диалога.Звук упавшей вилки пронзил столовую.Господин Кристин не шевельнулся и все так же продолжал рассказывать о новостях. Даже глаз не поднял. Вилка так и лежала у его ног, тускло блестя зубцами на тёмном паркете.Я уже шла.Бесшумно. Быстро. Моя роль: опустить глаза, подхватить прибор, заменить на чистый – и назад, к буфету, будто ничего не случилось.

Слегка приседая, я придерживаю юбку и тянусь к упавшей вилке.Он ждал, пока я подойду. Знал, что я приду. И наступил ровно в ту секунду, когда мои пальцы уже почти коснулись металла.Я поднимаю глаза. Он смотрит прямо, будто в этот момент ничего не происходит.

Я хотела выдернуть её. Резко, с силой, чтобы он покачнулся. Чтобы хоть что-то дрогнуло в этом каменном лице.

Пятнадцать лет я жила здесь, знала каждый угол, каждую тень, каждую трещину на паркете. А он вернулся – и за два дня растоптал то, что строилось годами. Не словами. Не приказами. Просто наступил на вилку, которую я должна была поднять. Просто смотрел сквозь. Просто дышал с мной одним воздухом – и этим уже уничтожал.

Это не проверка этикета. Это проверка границ. Сколько я стерплю? Когда опущу глаза? Когда сломаюсь?И хуже всего – я не могу ответить. Потому что он господин. Потому что я служанка.Потому что пятнадцать лет назад он уехал, а я осталась – и теперь он вернулся, чтобы напомнить: это не твой дом. Это мой. И ты здесь только потому, что я позволяю.

Белла молчала весь завтрак. Пила чай, смотрела в скатерть, не вмешивалась.

– Брат. -Голос Беллы упал в тишину, как камень в воду. Кристиан медленно перевел на нее взгляд. – Ты наступил на вилку.

Пауза. Он не убирал ногу.

– Разве это не обязанность прислуги – следить за приборами?

– Обязанность прислуги – подавать новые. А не выдергивать старые из-под твоей подошвы.Он освободил вилку не потому, что услышал Беллу, не потому, что отец сделал замечание, не потому, что совесть проснулась. Просто – наигрался. Нога на ногу, удобно, дальше. Этот жест говорит громче любого диалога: я делаю что хочу. Когда захочу – наступлю, когда захочу – отпущу. А ты все равно поднимешь.

И ты подняла. Потому что это твоя работа. Потому что стол должен быть сервирован. Потому что завтрак продолжается без нареканий.

Дом выдохнул.

После завтрака все разошлись по углам, как тараканы от света. Господин Антонио заперся в кабинете. Айлин унесла вязание в малую гостиную, хотя я ни разу не видела, чтобы она что-то довязала до конца. Белла поднялась к себе – якобы поправить прическу, но прошло уже два часа.

Кристиан исчез. Я не знала куда, и не хотела знать.

Сьюзен мыла посуду так тихо, будто боялась разбудить покойников. Я протирала полку за полкой и думала: странно. В доме полтора десятка человек, а кажется, что я одна.

Я драила серебро, пока пальцы не заныли. Щетка ходила по металлу круг за кругом, пока на поверхности не осталось ни пятнышка, ни развода, ни следа чьих-то чужих пальцев.

Сьюзен пару раз заглядывала в дверь, открывала рот и закрывала.

– Ты чего? – наконец выдохнула она.

Я не ответила. Щетка снова заскребла по серебру.

Сьюзен вошла. Не спрашивая. Не приближаясь. Просто встала у порога, сложила руки под фартуком и смотрела, как я тру одну и ту же ложку уже минуту.

– Там в буфете еще вилки, – сказала она тихо. – Если тебе нужно.

Я не ответила. Щетка ходила по кругу.

– И ножи для рыбы. Ты их в прошлый раз пропустила.

Пауза. Я продолжала тереть.

– И кофейник. Тот, большой. У него ручка темная, ты говорила, что надо оттереть.