В сердце тумана

Вторая рука ложится мне на затылок, прижимая голову к сиденью, фиксируя. Я в ловушке. Между его телом, дверью и панелью приборов. Между его запахом, его силой и его спокойствием, которое страшнее любой ярости.

Где-то на периферии сознания, сквозь ужас, пробивается дикая, абсурдная мысль: он не убил меня сразу. Не выстрелил. Не ударил. Он просто держит. Смотрит. Ждет.

Его лицо приближается к моему уху. Я чувствую горячее дыхание на коже, легкое касание губ – почти нежное, почти интимное. Голос, когда он говорит, низкий, звучный, с хрипотцой виски и ночи, разливается по позвоночнику ледяной дрожью:

– Ни звука. Поняла?

Он чуть ослабляет хватку, давая возможность кивнуть.

И я киваю. Потому что выбора нет. Потому что страх все еще держит за горло. Потому что его голос не оставляют сомнений: он не шутит.

Но в этом страхе, на самом дне, в темноте, где прячутся все тайны, что-то шевелится. Что-то, чему нет названия. То, что запретно отзывается на запах виски, на силу его рук, на эту жуткую, пугающую власть, которой он дышит.

Я в его власти. Полностью. Без остатка.

И самое страшное – часть меня, та, о существовании которой я не подозревала, замирает не только от ужаса. Но и от предвкушения.

Будто тряпичную куклу – без веса, без значения, без права на сопротивление – мужчина выдергивает меня из машины. Из моего убежища, которое еще минуту назад казалось таким надежным, таким безопасным. Холодный воздух хлещет по лицу, мокрая трава и гравий бьют по щиколоткам.

Он тянет меня за собой.

Я не иду – я существую на конце его руки, перебирая ногами по мокрой земле, цепляясь подошвами за кочки, скользя по грязи. Где-то там, далеко внизу, под подошвами хлюпает вода, чавкает размокшая листва. Глаза приклеены к земле, к черной мешанине из травы и теней, к лужам, в которых дрожат обрывки звезд. Я просто не могу поднять взгляд. Не могу увидеть, куда он меня тащит. Не могу увидеть его. Потому что если увижу – страх станет окончательным, бесповоротным.

Рука, вцепившаяся в мое запястье, – стальной капкан. Она тащит, дергает, ломает траекторию моего жалкого, спотыкающегося бега. Я спотыкаюсь на каждом шагу, но он не замедляется. Ему плевать. Я для него – багаж. Ненужный, но необходимый.

И вдруг – резкий рывок. Такой сильный, что мир кувыркается.

Я теряю связь с реальностью. На секунду – или на вечность – я вообще не понимаю, где верх, где низ. Земля уходит из-под ног, небо мелькает где-то сбоку, мокрые ветки хлещут по лицу, и прежде чем сознание успевает обработать этот хаос, я зависаю вниз головой.

Он закинул меня на плечо.

Как вещь. Как мешок с картошкой. Как трофей.

Твердое, горячее плечо впивается мне в живот, выбивая остатки воздуха. Голова болтается где-то за его спиной, руки безвольно стучат по его пояснице при каждом шаге. Я вижу только его спину, мелькающую землю внизу и собственные беспомощные ноги, которые еще пытаются хоть за что-то зацепиться, но только болтаются в воздухе.

Никакой нежности. Никакой пощады. Он даже не поправил меня поудобнее – просто перекинул через плечо, как добычу, и пошел. Широко, уверенно, размеренно. Ему не тяжело. Я для него – пушинка.

Кровь приливает к голове, в ушах шумит. Я пытаюсь вдохнуть, но диафрагма сдавлена, воздуха хватает только на мелкие, судорожные всхлипы. Висок пульсирует в такт его шагам. Я слышу, как под его ногами хрустят ветки, слышу его ровное, спокойное дыхание – он даже не запыхался.

Слезы текут куда-то вверх, в волосы. Унижение смешивается со страхом, образуя тошнотворную смесь, от которой сводит желудок. Я даже не знаю, куда он меня несет.

Рука, которой он меня придерживает, лежит поперек моих бедер – тяжелая, собственническая, безапелляционная. В ней нет угрозы, в ней нет ласки.

Я закрываю глаза. Бесполезно смотреть. Бесполезно надеяться. Бесполезно сопротивляться.

Остается только висеть на этом плече, как сломанная игрушка, и ждать. Ждать, когда этот кошмар кончится. Или когда станет еще страшнее.

Где-то глубоко внутри, сквозь пелену ужаса, пробивается отчаянный, безумный шепот: запоминай дорогу. Считай шаги. Слушай звуки. Может быть, потом… Если будет потом…

Но сейчас я просто вещь. Бесправная, безмолвная, беспомощная вещь в руках того, кто оказался сильнее.

Боль в спине взрывается остро и неожиданно – кора старого дерева впивается в кожу сквозь тонкую ткань одежды, царапает, кусает, оставляет на лопатках мокрый холодный след. Он прижал меня. Вдавил всем своим весом в шершавый ствол, будто хочет сделать меня частью этого дерева, впечатать в кору навсегда.

Дыхание перехватывает. Я зажата между его телом и этим огромным, равнодушным дубом. Твердое, горячее, пахнущее виски и опасностью – спереди. Шершавое, холодное, беспощадное – сзади.

Я чувствую, как слезы катятся по щекам. Соленые, горячие, предательские. Они стекают по щекам, капают на его руку, которая сжимает мой рот, контролирует каждый вздох. Я ненавижу эти слезы. Ненавижу себя за эту слабость. Но остановить их не могу.

В глазах все плывет. Мир распадается на дрожащие, размытые пятна света и тени. Я моргаю, пытаясь прогнать пелену, и сквозь мокрую дымку слез начинаю узнавать…

Между деревьями. Метрах в сорока, не больше. Просвет.

Сердце пропускает удар.

Домик прислуги. Маленький, аккуратный, с черепичной крышей и темным окном, за которым никто не спит. Я знаю его. Это окно моей комнаты, из него я и смотрела за лесом, в котором сейчас и нахожусь. Галька, ведущая от особняка, подсвечена мягким желтым светом садовых фонарей. Каждый камешек видно. Каждую травинку. Дорожка, по которой я ходила каждое утро.

Она так близко. Сорок метров. Минута бега. И так бесконечно далеко.

Потому что между мной и этой дорожкой – он. Его грудь, его руки, его дыхание на моем лице. Потому что между мной и спасением – стена из стали и плоти, которую мне не преодолеть.

Я смотрю на этот уютный, мирный свет, на этот кусочек нормальной жизни, и понимаю: он прямо там. Обычный мир. Люди. Безопасность. Все, что я потеряла какую-то вечность назад, когда села в эту проклятую машину.

Я вижу только силуэт. Только плечи, заслоняющие звезды. Только контур головы на фоне размытого свечения. Но глаз – не вижу. Рта – не вижу. Выражения – не вижу. Это сводит с ума. Я не знаю, улыбается он или злится. Не знаю, смотрит на меня или сквозь меня.

– Не видишь меня? – спрашивает тихо, почти бархатно. В его голосе усмешка. – И не надо. Я тебе и так запомнюсь. На ощупь.На вкус.

В этот момент что-то внутри меня – не сознание, не страх, а что-то глубже, древнее, звериное – срабатывает как взведенная пружина. Последний очаг сопротивления, который он не заметил, не погасил, не выжег своим дыханием и своими руками.Кусаю его ладонь, которая лежит на моих губах. Всем ртом, всей челюстью, всей мощью отчаяния, которая еще осталась в моем обессиленном теле. Зубы впиваются в плоть – я чувствую вкус соли, кожи, и чуть позже – металла. Крови. Его крови.

Мир сужается до этой точки. До сведенных скул, до звенящего напряжения в челюсти, до безумной мысли: пусть убьет, но запомнит тоже. Пусть знает, что я не просто тряпка. Не просто вещь. Я кусаюсь.

Он вздрагивает. Всего на секунду – я чувствую это телом, потому что он все еще прижимает меня к дереву. Мышцы под его кожей каменеют, дыхание на миг останавливается. А потом…

Он не отдергивает руку. Не бьет. Не отшатывается. Он смеется.

Тихо, низко, хрипло – мне в самые губы, прямо сквозь свою окровавленную ладонь, которую я все еще сжимаю зубами. Смех вибрирует в моем рту, отдает в челюсть, в голову, в позвоночник. Он смеется, а я вишу на его руке, как затравленный зверь, который в последней отчаянной атаке вцепился в охотника и не понимает, почему тот не добивает.

– Ох, мышонок, – выдыхает он сквозь смех, и голос его стал глубже, темнее, почти восхищенным. – А ты с характером. Я и не надеялся.

Он не вырывает руку. Он наоборот – надавливает чуть сильнее, проталкивая ладонь глубже, будто предлагая укусить еще. Это так неправильно, так чудовищно, так выворачивает реальность наизнанку, что мои челюсти сами собой разжимаются. От шока. От непонимания.

Он убирает руку. Медленно. В темноте я не вижу раны, но чувствую запах – свежая кровь, терпкая, горячая, смешивается с запахом виски.

И вдруг он подносит свою ладонь к моим губам снова. Но не зажимает рот. Он проводит окровавленными пальцами по моей нижней губе – нежно, почти ласково, как помадой. Оставляет кровавый след.

– Попробовала меня, – шепчет он. Голос сел, стал совсем хриплым, опасным. – Понравилось?

Я чувствую металлический вкус его крови на языке. Горький, соленый, чужой. Он течет в меня, смешивается со слюной, проваливается в горло. Я хочу выплюнуть, но не могу – язык будто присох к небу.

– Знаешь, что теперь будет? – спрашивает он, касаясь губами моего виска. – Теперь я тебя не отпущу. Даже если захотел бы. А я не захочу.

Его рука ложится на мой затылок, пальцы зарываются в волосы, оттягивают голову назад, открывая горло.

– А тереть, ты расскажешь, что же ты делаешь тут. В машине, прям в самый неудачный момент.

Он замолкает. Тьма вокруг нас дышит, колышется, сгущается. Где-то за его спиной все так же горят проклятые фонари, освещая пустую дорожку к спасению. А я стою, прижатая к дереву, с его кровью на губах, и понимаю: я только что проиграла окончательно. Или… выиграла что-то, названия чему еще не знаю.

Из-за машины, там, вдали, где свет фонарей совсем теряется во мраке, выходит мужчина. Я замечаю его не сразу – сначала слышу шаги. Тяжелый, уверенный хруст гравия под ногами. Не крадущийся, не прячущийся —спокойный. Он выходит на свет, и я вижу: черный классический костюм. Безупречный, сидящий по фигуре как вторая кожа. Белая рубашка. Ни галстука, ни пиджака – только жилет поверх рубашки, и этот жилет обтягивает широкую грудь, сужается к талии. Он выглядит грознее тучи. Лица не разобрать – он слишком далеко, да и свет бьет сбоку, но сама фигура, сама поступь, сама стать кричат об опасности. Он идет к нам, и каждый шаг отдается у меня в позвоночнике. Гравий хрустит под его ногами ритмично, неумолимо, как отсчет времени.

Мой мучитель оборачивается. Я чувствую, как меняется его тело – напряжение уходит, плечи расправляются, хватка слабеет. Он отпускает меня. Совсем. Будто я и не была нужна. Будто все, что было минуту назад – его ладони, его шепот, его кровь у меня на губах – ничего не значило. Будто я пустое место.

Я стою, приклеенная к стволу дерева, за его грузной спиной. Стою в ступоре. Ноги ватные, руки ледяные, в голове гул. Я даже не пытаюсь бежать – не могу. Смотрю на приближающуюся фигуру, он идет осматриваясь. Он изучает местность внимательно, цепко, как проверяющий свои владения после бури зверь.

И только сейчас я замечаю, что у него в руках. Пистолет. Черный, длинноствольный, он висит в его руке расслабленно, но готово. Будто продолжение его пальцев. Будто часть тела. Видимо, вот он – источник выстрела, который разбудил ночь. Вот кто стрелял.

Человек, который только что прижимал меня к дереву – тот, от которого пахло виски и опасностью – расправляет плечи. И совершенно спокойно, будто ничего не случилось, сует укушенную мной руку в карман. Достает сигарету. Одним движением, не глядя, ловкими пальцами – несмотря на кровь, которая все еще сочится из укуса, – подносит ее к губам. Зажимает. Ждет.

Мужчина в костюме подходит. Останавливается в шаге. Они смотрят друг на друга – два хищника, два хозяина ночи. Тишина длится секунду, две, три – вечность.

Мужчина в костюме убирает пистолет в кобуру под мышкой и достает из кармана жилета зажигалку. Щелчок – и язычок пламени вспыхивает в темноте, освещая на мгновение лицо. Жесткое. Красивое. С тяжелой челюстью и глазами, в которых нет ничего. Я узнаю его. Это Кристиан. Он прикуривает, глубоко затягивается, выпускает дым в сторону – медленно, с наслаждением. Раненая рука даже не дрожит.

– Ну? – спрашивает он. Голос низкий, спокойный, равнодушный. – Нашел?

– Да, цель устранена. Более детальный отчет я предоставляю в вашем кабинете.

Кристиан махнул рукой – небрежно, расслабленно, будто они только что обсуждали погоду или планы на выходные. Будто не было выстрела, не было устраненной цели, не было меня, вжатой в дерево. Просто обычный разговор двух занятых людей.

Мужчина в черном, коротко кивнул и бесшумно растворился в полумраке. Мы остались снова одни.

Кристиан стоял напротив. Расслабленный, уверенный, с этой своей полуулыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. Он смотрел на меня сверху вниз, как на забавного зверька, и в его темных глазах плясали чертики предвкушения.

– Ну вот мы снова одни, мышка, – протянул он, делая еще одну глубокую затяжку. – Есть время поболтать до…

– Не трогай меня.

Я сказала это тихо. Спокойно. Так, что он даже замер на секунду, не донеся сигарету до губ.

– Что?

– Не смей меня трогать, – повторила я. Громче. Четче. И добавила: – И хватит называть меня мышкой.

Он моргнул. Впервые за весь этот кошмар – моргнул, будто не расслышал, будто ослышался, будто я сморозила глупость. А потом я поняла, что случилось. Страх ушел. Он не исчез совсем – где-то глубоко внутри все еще тряслась мелкая дрожь, все еще ныло тело от ударов о кору, все еще горчило во рту его кровью. Но страх отошел на второй план. Отодвинулся, уступил место чему-то другому. Ярости. Горячей, обжигающей, пьянящей ярости, которая поднималась из самой глубины, из того места, где живет зверь, о существовании которого я и не подозревала. Он решил так со мной обращаться. Он вытащил меня из машины, как тряпку. Швырял, тащил, прижимал к дереву. Лапал своими ручищами, дышал в ухо, смеялся, когда я кусалась. Решил, что я – вещь. Игрушка. Мышка, с которой можно играть. А я не вещь. Я человек. Я живая. Я злая.

– Ты слышал меня? – спросила я, глядя ему прямо в глаза. В эти страшные глаза, в которых только что плясало веселье.

– Ого, – сказал он негромко. – А мышка-то с когтями.

– Я не мышка, – отрезала я. Голос дрожал – от ярости, не от страха. – Меня зовут Лисса. И ты, Кристиан, только что совершил огромную ошибку.

Он поднял бровь. Усмехнулся, но как-то по-другому – не свысока, а с интересом. Его забавило, что мы больше не неизвестный и жертва. Его веселило, что я узнала его.

– Какую же?– уточнил он, туша сигарету и выдыхая клубень едкого дыма.

– Ты решил, что я слабая. Что меня можно ломать. Что я буду молчать и трястись, хотя я ничего не сделала. Я оказалась тут случайно.

Я сделала шаг к нему. Сама. Первая. Внутри все кричало: "Ты с ума сошла, он же убьет тебя!", но ярость была сильнее.

Он рассмеялся во весь голос, громко, раскатисто – и этот смех разнесся под кронами деревьев, вспугнул ночных птиц, смешался с шелестом листвы. Словно я сказала самое смешное, что он слышал в своей жизни.

– Лисса, – выдохнул он сквозь смех, смакуя имя, пробуя на язык. – ты правда веришь, что можешь угрожать мне? Ты правда думаешь, что я поверю тебе, что ты нехотя оказалась тут?

Смех оборвался резко, будто ножом отрезало. В секунду его лицо стало жестче. Улыбка стерлась, и то, что осталось на ее месте, было страшнее любой угрозы – хищный, звериный взгляд, белеющий в темноте. Глаза потемнели, сузились, превратились в две ледяные щели, в которых отражался далекий свет фонарей. Я даже моргнуть не успела. Он рванул ко мне – молниеносно, текуче, как змея в траве.

Он вжал меня в свою грудь. Мои ключицы плотно прижались к него груди. Одной ладонью он заблокировал мои руки – просто сомкнул стальной хваткой мои запястья, припечатав их к моим бедрам. Другая рука легла на мою шею. Пальцы сомкнулись – не душа, но контролируя каждый вздох. Он чуть сдавил, чуть приподнял, заставляя запрокинуть голову. Моя макушка уперлась в его вздымающуюся грудь. Я чувствовала, как под тканью его рубашки бешено колотится сердце – или мне казалось? Нет, реально колотится. Он тоже заведен.

Надо мной – ночное небо, пробивающееся сквозь кроны. Сзади – его грудь, твердая, горячая, вздымающаяся от дыхания. Вокруг – ночной лес, равнодушный к тому, что здесь происходит. Мы замерли в этой дикой, невозможной позе. Он – скала за моей спиной. Я – прижатая, зафиксированная, беспомощная в его руках, но с высоко поднятой головой, потому что иначе просто не могла. Но я больше не боялась.

Страх исчез совсем. Растворился, испарился, сгорел в том пламени, которое вспыхнуло внутри. Вместо него пришел адреналин – чистый, обжигающий, пьянящий. Тот самый, который заставляет не прятаться по углам, а бросаться вперед. Тот самый, который превращает жертву в хищника. Я почувствовала, как мышцы напряглись, как каждая клетка тела зазвенела натянутой струной. Я не тряпка. Я не вещь.

Он страстно, как голодный, поцеловал меня. Это не был поцелуй – это было нападение. Губы врезались в мои с такой силой, что я на секунду потеряла ориентацию в пространстве. Его рот – горячий, соленый от крови, терпкий от виски и табака – накрыл мой, не спрашивая разрешения, не оставляя выбора.

Адреналин пьянил нас обоих.

Я чувствовала это кожей – как напряжены его мышцы и как бешено колотится сердце. Мы оба были на пределе. Мы оба только что ругались, кусались – и теперь это безумие. Чувство страха начало замещать что-то другое. Темное, тягучее, горячее. То, от чего сводило живот и слабели колени. Похоть. Он кусал мои губы. Больно, чувствительно – зубы впивались в нижнюю губу, оттягивали, отпускали, тут же зализывали языком. Металлический привкус крови смешивался с его вкусом, с моим вкусом, и я уже не понимала, где чья кровь, где чья слюна, где заканчиваюсь я и начинается он.

Я задыхалась.

От его напора, от его запаха, от того, как его рука все еще сжимала мою шею. Я ловила воздух ртом, но там был только он. Только его губы, его язык, его дыхание, врывающееся в меня. Частички воздуха, так нужные мне, ускользали сквозь пальцы. С каждым его движением, с каждым укусом, с каждой лаской я теряла способность дышать ровно. Легкие горели, в голове шумело, но я не могла оторваться.

Второй рукой он начал исследовать мое тело.

Ладонь скользнула под свитер, по моей груди – медленно, собственнически, нагло. Пальцы накрыли грудь, сжали, ощупывая, пробуя на вес, на форму. Я выдохнула ему в рот – не то стон, не то всхлип. Сквозь тонкую ткань топа я чувствовала каждую линию его ладони, каждый палец, каждое движение.

Он понимал, что серьезного отпора от меня точно не получит.

И это бесило.

Потому что он был прав. Потому что мое тело предавало меня быстрее, чем я успевала сообразить. Потому что между моих ног разливался жар, а соски затвердели так, что стало больно от одного прикосновения. Потому что я хотела этого. Хотела его. Этого монстра, этого хищника, этого ублюдка, который тащил через лес.

Его пальцы нашли сосок – даже через ткань это было невыносимо. Он сжал, покатал, дернул – и я дернулась всем телом, впиваясь ногтями в его бедра.

Он оторвался от моих губ ровно на секунду – чтобы посмотреть мне в глаза. В темноте его зрачки расширились, поглотили радужку, сделали взгляд бездонным, диким, голодным.

Знакомый звук двери откликнулся в моем сознании, пробиваясь сквозь пелену адреналина, похоти и безумия.

Дверь в главном доме открылась.

Та самая тяжелая дубовая дверь с латунной ручкой, которую я видела тысячу раз. Из нее вышла Сьюзен.

Время, видимо, было около девяти вечера – раз она только закончила работу. Моя Сьюзен. Моя подруга. Мы работали вместе три года. Мы вместе пили чай на кухне домика прислуги. Мы вместе мечтали уволиться, уехать, начать новую жизнь.

А теперь я стояла в сорока метрах от нее – в руках мужчины.

Это роковое стечение обстоятельств отрезвило меня, как пощечина.

Она шла по гравийке обычным путем. Так, как мы ходили каждый день, много лет подряд. Ссутулившись от усталости, прижимая к груди сумку, глядя под ноги. Она не смотрела в сторону леса. Она вообще не знала, что здесь кто-то есть. Она была всего в сорока метрах от нас. Потом тридцати. И все ближе.

Она прошла мимо.

Так близко, что я видела каждую прядь ее черных волос, выбившихся из пучка. Видела, как она зевнула, прикрывая рот ладошкой. Видела родинку на шее, которую она всегда стеснялась. И я не могла крикнуть. Потому что Кристиан тоже заметил девушку, шагающую к домику.

Его реакция была молниеносной.

Ладонь, которая только что сжимала мою грудь, за секунду переместилась на рот. Зажала плотно, жестко, безжалостно – я даже пискнуть не успела. Пальцы вдавились в щеки, прижимая мои губы к зубам, лишая любого звука.

А вторая рука…

Вторая рука скользнула вниз. Резко, уверенно, будто он делал это тысячу раз. Пальцы рванули под брюки, под резинку трусиков, нырнули внутрь, и я почувствовала его прикосновение там, где не касался никто и никогда. По-хозяйски. Будто отточено и филигранно.

Я дернулась – инстинктивно, остро, отчаянно. Но он прижал меня к себе всем телом, блокируя любое движение. Его пальцы внутри меня двигались медленно, сводя с ума, в то время как его глаза следили за Сьюзен. Мое прерывистое дыхание смешивалось с возмущенными стонами. Я не могла их контролировать себя.

– Тсс, – выдохнул он мне в ухо почти беззвучно. – Не дергайся.

Я смотрела на Сьюзен сквозь пелену слез. Она прошла еще два шага. Еще один. Сейчас она скроется за поворотом, войдет в домик, зажжет свет…

Его пальцы внутри меня сжались, надавили куда-то, откуда по телу разрядами била молния. Я забилась в его руке, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Смотрел на меня – не на Сьюзен, на меня. В его глазах плясало безумное веселье.

– Смотри, – шепнул он, кивая на удаляющуюся фигуру. – твоя подружка идет домой. А ты здесь. Со мной. Случайно оказалась. Как ты любишь.

Я чувствовала. Боже, я чувствовала каждое его движение, каждое проникновение, каждую пульсацию его пальцев.

– Если будешь шуметь, она обернется, – продолжил он, не останавливаясь. – Увидит тебя. Увидит твое лицо, полное скрытой похоти. Увидит как ты играешь роль набожной жертвы, хотя наслаждаешь тем, что я делаю с тобой. Хочешь этого?

Я замотала головой – насколько позволяла его ладонь на моем рту.

– Тогда заткнись, – улыбнулся он. – И получай удовольствие.

Он наклонился и поцеловал меня в шею – нежно, почти ласково, в то время как его пальцы внутри меня ускорились, заставляя тело выгибаться, несмотря на все попытки сопротивляться. Сьюзен дошла до калитки. Открыла ее. Шагнула внутрь. Дверь домика прислуги открылась и закрылась, отрезая ее от меня, от этого кошмара, от реальности.

Я осталась одна. С ним. С его пальцами внутри. С его губами на шее. С его смехом, застывшим в глазах.

– Ушла, как жаль, ведь ты так изнывала в моих руках, из-за страха быть пойманной. – констатировал он возбужденно. – А теперь, мышонок, ты мне расскажешь, что ты делала в чужой машине поздно вечером.

И он поцеловал меня – глубоко, страстно, победоносно, не вынимая пальцев из моего нижнего белья, продолжая сводить с ума каждым движением.Он чувствовал свою власть надо мной, будто упивался славой, ловя ртом мои сдавленные стоны.Я ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела свое тело, которое предавало меня с каждой секундой все сильнее.

Но кричать не могла.Потому что часть меня… часть меня не хотела, чтобы это прекращалось.

Глава 8

Я разбита. Остатки сил вытекают из меня, как вода из расколотого сосуда. Я обмякла в чужих, слишком твердых руках, и эта твердость только острее подчеркивает мою ничтожность.

– Я правда не понимаю… – мой голос звучит жалко, даже для меня самой. – Я уснула в машине Беллы. Как это вышло – не помню, но… мы правда ездили в город, спроси у нее.

Его глаза – два ледяных озера, в которых вместо воды плещется хладнокровный расчет. Они скользят по мне, сканируют каждую лицевую мышцу, ловят малейшую дрожь ресниц. Он ищет ложь. И смакует каждое мое слово, как дорогое вино, медленно, с наслаждением перекатывая его на языке.

Его пальцы – те самые, что минуту назад были напитаны влагой от моих мучений, начинают гладить мой обнаженный живот. Свитер, безучастный свидетель, укрывает это таинство от остального мира. Плотная, чуть колючая шерсть щекочет разгоряченную плоть, дразнит ее, играет с ней. Близко сплетенные шерстяные нити приходят в движение, трутся о напрягшиеся соски, заставляя их болеть от этой нежной пытки. Он чувствует это. Он не может не чувствовать.

– Многие находят удовольствие в охоте в самом обрывании жизни, – его голос тихий, вкрадчивый, он обволакивает меня, как утренний туман. – Власть над жизнью зверька. Держать в руках бьющееся сердце и решать – сжать или отпустить.

Пальцы на моем животе замирают. Я перестаю дышать.

– Но я всегда знал, в чем настоящая суть, – он наклоняется ближе, я чувствую его дыхание на своей щеке. – Самое наслаждение не в смерти. Не в крови на руках.