В сердце тумана

Его ладонь медленно, мучительно медленно ползет вверх по животу, к груди. Я чувствую каждый миллиметр его кожи на своей. Я вся превратилась в один оголенный нерв.

– Само наслаждение в факте поимки. В загоне жертвы в тупик, – его губы почти касаются моего уха. – Когда она понимает: бежать некуда. Когда до нее доходит – медленно, по капле, – что каждый ее вдох, каждый шаг, каждая мысль теперь принадлежат мне.Я не отвечаю. Я не могу. Горло сжалось, язык присох к небу. Я только смотрю в его глаза, в эти расчетливые глаза, и тону в них. Он прав. Бежать некуда. Я уже поймана. Я уже в тупике.

– В нашей семье охота ценится, – его голос становится глубже, в нем проступают вековые ноты, будто сам род заговорил моими губами. – С давних времен мои предки были компаньонами английских монархов на охоте.– Английская традиция, – повторяет он, смакуя каждую букву. – Это не просто забава. Это ритуал. Искусство. Там всё имеет значение: след зверя, лай собак, трубный глас, возвещающий начало травли.

Пальцы чуть заметно поглаживают кожу сквозь тонкую ткань. Я таю под этим прикосновением, хотя мозг кричит: «Беги!»

– Но главное – финал, – продолжает он. – Когда загнанный олень останавливается у обрыва. Он смотрит на преследователей, и в его глазах – не просто страх. Там понимание. Смирение. Принятие.

Он замолкает. В тишине я слышу только свое дыхание – частое, рваное, предательское.

– Охотник подъезжает к нему. Медленно. Торжественно. Олень не двигается – он уже сдался. И тогда…

Его ладонь скользит выше, к горлу. Пальцы чуть сжимаются, находя пульс.

– …он протягивает руку и касается его морды. Благодарит за игру. За достойное сопротивление. И только потом…

Большой палец гладит мою сонную артерию – туда, где бьется синяя жилка.

– …обрывает нить.

Тишина. Мы смотрим друг на друга. В его глазах – та самая древняя, королевская охота. В моих – плещется олень, загнанный к обрыву.

– Английская традиция, – шепчет он одними губами. – Мы чтим традиции.Молчание....—Но это наша первая игра, так что… я отпущу тебя, мышонок.– шепчет он, целуя меня в висок.

Я словно и правда приняла на себя роль затравленного оленя – и сорвалась с места.Я не чувствую ни боли от ударов веток, ни холода, впивающегося в разгоряченную кожу. Ноги сами несут меня прочь, и с каждой секундой мир вокруг проясняется – я бегу на свет приближающегося фонаря, он разгоняет темноту, возвращает реальность.

Я бегу к домику.

К заветной двери.

Слава богу, она открыта. Слава богу, Сьюзен не закрыла ее – моя сумка осталась в машине Беллы, ключи там же, и если бы не эта случайность… я бы застыла на пороге, запертая снаружи, загнанная в еще один тупик.

Влетаю внутрь, захлопываю дверь, прижимаюсь к ней спиной. Сердце колотится где-то в горле, легкие рвутся от быстрого бега. Здесь пахнет деревом и сушеными травами, здесь безопасно, здесь…Звуки бегущей воды доносятся из ванной – Сьюзен купается. Слава богу. Слава всем богам, какие только есть, что она не видит меня сейчас. Не видит эту измученную, загнанную, потрепанную девушку, которая влетела в дом, как отстрелянный зверь.

На шатких ногах я иду к себе в комнату. Каждый шаг – усилие. Пол качается под ногами, стены плывут, и я хватаюсь за косяки, чтобы не упасть.

Я не хочу никого видеть.

Я не хочу ничего.

Я хочу быть одна. Закрыться в четырех стенах, зарыться лицом в подушку и забыть. Стереть из памяти этот голос, эти руки, эти глаза. Заставить себя поверить, что ничего не было.Потому что я не верю. Не могу поверить, что это только что случилось со мной.

Это невозможно.

Такого не бывает.

Люди так не разговаривают. Не смотрят так. Не загоняют других в тупик.

Это какой-то сон. Кошмар. Морок.

Дверь комнаты щелкает за моей спиной. Я прислоняюсь к ней лбом, закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, как дышать.

Сердце все еще колотится. Руки дрожат.

А перед глазами – он. Стоит величественно и гордо смотрит на меня. Не двигается. Ждет.Я вижу его глаза. В них нет злости. Нет разочарования.В них – азарт.

Сбрасываю с себя одежду – быстро, нетерпеливо, будто она заражена, будто каждый сантиметр ткани хранит прикосновения его рук. Свитер летит в угол. Брюки следом. Нижнее белье – туда же, к остаткам этого вечера, к свидетельствам моей слабости.

Я забираюсь в кровать с головой.

Делаю гнездо – как в детстве, когда мир становился слишком большим и страшным. Подушки со всех сторон, одеяло на голову, только маленькая щелка для воздуха. Теснота, духота, темнота – мои старые друзья. Они всегда помогали. Сжимались вокруг меня коконом, отгораживали от проблем, шептали: здесь безопасно, здесь никто не тронет.

Я сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени к груди, становлюсь маленькой-маленькой. Дышу спертым воздухом, слушаю стук собственного сердца, пытаюсь унять дрожь.

Но сейчас…

Сейчас проблема, с которой я столкнулась, не умещается в моем гнезде. Она слишком большая. Необъятная. Она просочилась сквозь подушки, сквозь одеяла, сквозь сжатые веки.

Она заводит в тупик.Я зажмуриваюсь сильнее. Зарываюсь лицом в подушку.

Не знаю, сколько времени прошло.

Час. Два. Может быть, уже утро – за плотно задернутыми шторами не разобрать, да я и не пытаюсь выглядывать. Я вообще ничего не хочу знать. Время в моем гнезде течет иначе – тягуче, вязко, будто мед. Или вовсе остановилось.

Дрожь наконец отпустила. Тело больше не выбивает мелкую барабанную дробь против матраса. Сердце успокоилось, перестало биться где-то в горле и вернулось в грудь – глухо, ровно, почти привычно.

Но мысли…

Мысли не унимаются.

Они ходят по кругу, как звери в клетке. Его голос. Его пальцы. Его глаза. И эта улыбка.

Беги, мышка.

Я зарываюсь глубже, натягиваю одеяло до макушки. Душно. Жарко. Пот выступает на лбу, прилипает волосы к вискам. Но я не вылезаю. Не могу. Гнездо – единственное, что у меня осталось. Единственное, что защищает.

Но защищает ли?

Где-то в доме тихо. Сьюзен уже спит. Она не заходила ко мне, видимо решила, что я устала после поездки и сразу уснула. Только ветер иногда бросает горсть дождя в стекло, да половицы поскрипывают – дом дышит, дом живет своей жизнью.

Я прислушиваюсь к этим звукам, пытаюсь уцепиться за них, за нормальность, за реальность. Дом. Ветер.Никто не стоит под окнами.Никто не ждет.Никто не улыбается в темноте.Я почти верю в это.Почти.

Я проваливалась в сон несколько раз.

То проваливалась – глубоко, в черноту без сновидений, где не было ничего. То выныривала рывком, как от удара, как от грома прямо в груди. Сердце снова колотилось, я хватала ртом воздух, вглядывалась в темноту над собой, пытаясь понять: где я, кто я, что случилось.

Утро пришло неожиданно – не через шторы, не через свет. Оно пришло стуком в дверь.

Тихим. Аккуратным. Таким, каким стучат только Сьюзен – осторожно, будто боясь разбудить, будто кошка лапкой скребет.

– Милая? Ты там?

Я замерла. Голос чужой и родной одновременно. Нормальный. Человеческий.

– Да, – мой голос сел, охрип за ночь, но я выдавила: – Войди.

Дверь приоткрылась. В проеме показалось лицо Сьюзен – обеспокоенное, теплое, с морщинками у глаз. Она окинула меня взглядом – всю, с головой ушедшую в одеяло, бледную, с кругами под глазами.

– Ты чего? Случилось что?

– Я… – слова застряли. Не могу сказать. Не могу рассказать. Это слишком безумно, слишком стыдно, слишком… – Я заболела, кажется. Можно я возьму отгул? Я не могу выйти.

Она смотрела еще секунду. Взгляд у Сьюзен был добрый, но цепкий – она видела больше, чем я говорила. Но не давила. Никогда не давила.

– Конечно, милая. Отдыхай. Я скажу начальству. Чай с медом принести?

– Нет, спасибо. Я просто… посплю еще.

– Хорошо.

Она кивнула, улыбнулась уголками губ и прикрыла дверь. Шаги затихли в коридоре, потом хлопнула входная дверь, и дом снова погрузился в тишину.

Я осталась одна.Снова в гнезде.Но сейчас, в тишине пустого дома, когда за окном уже настоящий день, а я здесь – спряталась, залегла на дно, – стало чуть легче.

Я сажусь в кровати так резко, что одеяло сползает, впуская прохладный воздух к разгоряченной коже.

Может, мне все это приснилось?

Мысль приходит внезапно, как вспышка, как свет в конце тоннеля. Я хватаюсь за нее обеими руками, прижимаю к себе, как спасательный круг.

Может, это просто дурацкий кошмар?

Ну посуди сама – разве такое бывает в реальности? Люди так не разговаривают. Не смотрят так. Не загоняют других в тупик разговорами об охоте посреди ночи у леса. Это же… это какой-то фильм. Книжка. Готический роман с вампирами и прочей ерундой.

Я начинаю дышать чаще, но теперь уже не от страха – от облегчения.Это не может быть реальность.Это плод моего воображения.Я же устала вчера. Дико устала. Мы ездили с Беллой в город, я уснула в машине… Мозг перегрелся, воображение разыгралось, и вот вам – пожалуйста. Красочный, детальный, пугающий до дрожи кошмар.

Точно!

Вот он – ответ!

Я почти смеюсь вслух от облегчения. За окном день, Сьюзен ушла на работу, дом тихий и безопасный. Привычный густой лес, не страшный, не пугающий. Нет никакого охотника. Нет никакой добычи.

Это наваждение.

Сон.

Кошмар, который закончился с рассветом.

Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Сердце постепенно успокаивается, дыхание выравнивается. Глупая. Ну какая же глупая – так расклеиться из-за сна.

Надо встать. Умыться. Сделать чай. Привести мысли в порядок.

Я тянусь к тумбочке за телефоном, чтобы проверить время, и тут взгляд падает на пол.В углу комнаты, валяется свитер, укрывающий остальную кучку.Мои вещи, которые вчера я так старательно подбирала.

Тот самый свитер, который я сбросила с себя ночью – будто он был испорчен, будто каждый сантиметр хранил прикосновения его рук.Он лежит на полу. Реальный. Осязаемый.Это сон или нет?Я смотрю на него, и сердце снова пропускает удар.Но нет. Стоп. Не начинай снова.

Я заставляю себя дышать ровно и раскладываю всё по полочкам, как пазл, который никак не хотел складываться.

Это был сон. Просто сон.

Я сбросила с себя одежду перед тем, как лечь. Я же помню – я была вымотана после поездки с Беллой, после города, после долгого дня. Я пришла, разделась и упала в кровать. Свитер остался на полу. Это нормально. Это логично.

А всё остальное…

Всё остальное дорисовал уставший мозг.

Он просто защищался. Смешал усталость, впечатления от вечера.Воспоминания будто через пелену. Мутно. Обрывками. Как старое кино с плохой пленкой.Мозг подтирает некоторые моменты, как ластиком. Защищал меня от самой себя. От того, что я напридумывала в полусне.

Я выдыхаю.

Ну конечно. Конечно.

Это просто сон. Дурацкий, страшный, слишком реальный – но сон.Никакого леса. Никакой выстрела. Никакого Кристиана.

Я встаю с кровати, подхожу к окну и решительно раздвигаю шторы. За окном – обычное утро. Небо, деревья, тропинка к дому. Пустая тропинка. Никого.

Я устало улыбаюсь сама себе. Глупая.Пойду все таки сделаю чай.

Я решила не выходить из дома сегодня.Раз уж выдался внеплановый выходной – значит, проведу его так, как хочу. Имею право. Настроения всё равно нет. Ну, то есть совсем. Его будто выключили рубильником – раз, и темнота.

Я сижу на кухне с чашкой чая, который остыл уже полчаса назад, и смотрю в одну точку на стене. Там ничего нет. Ни картины, ни трещинки, ни пятна. Просто белая стена. Идеальный объект для взгляда, когда внутри – вакуум.

Чувства… их нет. Я будто окунулась в чан с водой и не всплыла. Лежу на дне, смотрю сквозь толщу на искаженный мир наверху, и мне всё равно. Пузырьки воздуха уже закончились, но и дышать как будто не хочется. Просто лежать. Просто быть.

Есть не хочется. Двигаться не хочется. Даже думать не хочется – но мысли всё равно приходят, вязкие, медленные, как патока. Время в моем мире тоже стало патокой – тянется, липнет к рукам, не отпускает.Я не понимаю, что со мной. Или не хочу понимать. Потому что если начать понимать – придется признать, что это не просто усталость. Не просто последствия дурацкого кошмара. Что-то сломалось внутри. Какая-то шестеренка. Какой-то предохранитель.

Я ставлю остывший чай в раковину и бреду обратно в комнату. Кровать манит своим гнездом, своей темнотой, своей безопасностью.

Залезу обратно. Посплю ещё. Может, когда проснусь – станет легче.Может, проснусь совсем другой, проснусь и пойму, что это тоже был сон.

Вечерний сумрак встретил меня в момент пробуждения.

Я открыла глаза и долго смотрела в потолок. Светлый, обычный, но сегодня он казался другим – будто нависал надо мной, давил своей белизной, своей равнодушной пустотой. Раньше не замечала, какой он тяжелый.

Я высвободилась из спутанного кокона, каши одеял и подушек, села, свесив ноги с кровати. В комнате темно, только полоска света из-под двери да бледный квадрат окна.

Сколько дней прошло?

Два. Три. Я сбилась со счета.

Время текло так вязко, что дни слиплись в один бесконечный ком. Я отлынивала от работы, ссылалась на плохое самочувствие. Соседка верила. Или делала вид, что верит.

Сьюзен… она как курица-наседка последние дни прыгала вокруг меня. Заглядывала в комнату по сто раз на дню, приносила чай, суп, уговаривала поесть. Будто чувствовала – неладное. Не просто простуда, не просто усталость. Что-то глубже, темнее, то, чему нет названия.

Приходили сообщения от Беллы. Несколько штук. Короткие, теплые, обеспокоенные. «Как ты?», «Выздоравливай.», «Мы волнуемся.» А вчера она даже передала через Сьюзен пакетик с лекарствами – витамины, жаропонижающее, какие-то травяные сборы.

Жаль, что они не вылечат меня.

Жаль, что я даже не знаю, чем больна.

Я сижу в темноте, смотрю на свои руки, и они кажутся чужими. Мир будто потерял краску. Всё стало серым, плоским, неважным.

И тут – очередное раздражающее пиликанье.Телефон на тумбочке загорается. Я смотрю на часы. Пол двенадцатого ночи.Обычно мне так поздно не пишут.Тянусь к экрану, провожу пальцем. Сообщение от Беллы.

«Как станет легче, приходи в библиотеку. Я хочу тебе кое-что показать.»

Я смотрю на эти буквы, и внутри впервые за несколько дней что-то шевелится. Не страх. Не радость. Просто… движение, схожее с любопытством.

Не могу больше сидеть запертой в четырех стенах.

Мысль приходит внезапно, но когда появляется – уже не отпускает. Если Белла написала сейчас, в половине двенадцатого ночи, значит, она там. В библиотеке. Наверное, работает допоздна, разбирает книги или готовится к завтрашнему дню.

Я хочу к ней.

Впервые за несколько дней я хочу к кому-то. Хочу говорить. Хочу смотреть на живое лицо. Хочу, чтобы кто-то был рядом – просто был, дышал, смотрел, говорил что-то обычное. Чтобы его тепло просочилось сквозь мою ледяную корку.

Я встаю с кровати, и ноги слушаются лучше, чем утром. Или днем. Или когда там я просыпалась в прошлый раз.

Накидываю на себя длинное платье – оно первое что попалось мне, темное, мягкое и не сильно обтягивало фигуру. Сверху – длинный кардиган из темной пряжи, вязаный, большой, как одеяло с рукавами. Тапочки. Хватит.Добегу быстро.Я не хочу сейчас думать о том, что надеть. Не хочу прихорашиваться, рассматривать себя в зеркало. Зеркала последние дни я вообще избегаю – боюсь увидеть там кого-то чужого. Или пустоту.Я быстро прочесала длинные каштановые локоны гребнем.

У меня есть ключ от входа с кухни.Я замираю на секунду, вспоминая. Мэри дала мне его давно, на всякий случай. А я пользовалась им пару раз, когда Белла приглашала меня на ночевку в ее комнату. Мы пили чай, смотрели фильмы на ноутбуке, шептались до утра. По секрету, конечно. Чтобы Сьюзен не волновалась, что я где-то шляюсь по ночам.

Сейчас этот ключ кажется мне пропуском в другой мир. В нормальный мир, где есть Белла, есть чай, есть разговоры ни о чем.Я беру ключ из сумки, выскальзываю в коридор, а оттуда – в ночь.

Воздух холодный, но не ледяной. Осень еще держится, цепляется за последние теплые дни. Я быстро иду по тропинке к библиотеке, тапочки скользят по мокрой дорожке, длинные юбки путаются в ногах.

В библиотеке горит свет.

Я вижу его сквозь щели в шторах – теплый, желтый, живой.И сердце впервые за несколько дней бьется быстрее – не от страха, а от предвкушения.

Как воришка, я захожу с кухни.

Ключ тихо щелкает в замке, и я замираю, прислушиваясь. Тишина.Я крадусь по намеченным путям – тем самым, что выучила наизусть. Ступаю с носка на пятку, с носка на пятку, чтобы половицы не выдали меня раньше времени. Глупо, конечно. Я же не вор, я гостья. Но привычка – и какое-то детское озорство – заставляют двигаться бесшумно.Вот коридор. Вот лестница, ведущая в библиотеку. Вот последняя ступенька – здесь всегда нужно перешагивать, а не наступать, потому что она предательски скрипит. Я перешагиваю.Заветная дверь.Я приоткрываю ее медленно-медленно, сантиметр за сантиметром, и заглядываю внутрь.

Свет горит.Одна единственная лампа на столике заливает комнату теплым желтым светом. Он мягкий, уютный, падает на диван, на книги, на пол – и комната кажется волшебной. Как в детстве, когда читаешь сказки и представляешь себе именно такие места: тихие, теплые, спрятанные от всего мира.

Красиво. Даже слишком.

Но Беллы нет.

Я оглядываю комнату, и сердце на секунду замирает – неужели зря пришла? – но тут же замечаю следы ее присутствия. Она была здесь. Совсем недавно.

На столике стоит кружка. Я подхожу, трогаю пальцами – теплая. Чай еще не остыл. Значит, вышла минут пять-семь назад. Может, в туалет или на кухню за чем-то.

А на светлом диване, том самом, где мы сидели с ней прошлый раз, лежит раскрытая книга. Оставлена страницами вниз – так делают, когда не хотят терять место, но нужно отлучиться срочно.Я провожу пальцами по корешку. Какая-то старая, в потертом переплете. Не похоже на те книги, что Белла обычно читает – легкие романы, современные детективы. Эта другая. Древняя. Тяжелая.

Любопытство шевелится где-то в груди, но я не решаюсь поднять книгу. Вместо этого сажусь рядом с ней.

Звонкий стук об дубовый пол заставляет меня вздрогнуть.Я резко оборачиваюсь – и понимаю, что случилось. Пока я садилась на диван, из кармана кардигана вывалился ключ. Тот самый, от кухни. Я наспех сунула его туда минутой раньше, даже не проверив, глубоко ли он лежит.

И вот – пожалуйста.

Ключ весело подпрыгивает, звякает и, будто издеваясь, закатывается прямо под диван. В самую щель, в самую темноту, куда рукой не дотянуться.

Я стону.

– Ну как назло…

Оглядываюсь на дверь – Беллы всё нет. Хорошо. Не хватало еще, чтобы она застала меня ползающей по полу в поисках ключа. Хотя, может, оно и к лучшему? Помогла бы?Вздыхаю и опускаюсь на колени.Диван старый, массивный, дубовый – такая тяжелая, добротная мебель, которую уже не делают. Щель между полом и днищем узкая, но рука, если постараться, пролезает. Я зажмуриваюсь от усердия и тянусь как можно дальше, шаря пальцами в темноте.Пальцы нащупывают что-то металлическое. Ключ!

Но рядом с ним – еще что-то.

Кожаное. Старое. С тиснением.

Я замираю, обхватываю пальцами находку и осторожно тяну на себя. Вместе с ключом.

Выпрямляюсь, сидя на пятках, и смотрю на то, что держу в руках.

Дневник.

Тот самый. Который несколько дней назад стал причиной недопониманий. Из-за которого Белла так странно на меня смотрела, из-за которого я чувствовала себя неловко.Он лежит в моей ладони тяжелый, теплый, будто живой.Кожаная обложка потерта по углам. Застежка – старинная, медная, с маленьким замочком, но не заперта.Я смотрю на него. Смотрю на дверь, откуда вот-вот должна появиться Белла. Смотрю снова на дневник.Я не думаю. Просто не думаю – пальцы сами срывают застежку, распахивают дневник на случайной странице.

Без разрешения. Без стыда. Без мыслей о том, против ли хозяин.

Глаза бегут по строкам, выхватывают слова, дату, почерк – мелкий и аккуратный. Женский.

***

Десятое сентября.

Отец на ужине заявил мне, что я должна выйти замуж.

Замуж за того, кого не люблю. Я думала, меня минует судьба быть проданной в угоду бизнесу. Ведь брак по расчету для меня равноценен продажи как человека…как личности. Я должна буду стать трофейной женой, быть грелкой для постели, благочестивой супругой для других. Да и родить детей нелюбимому… осознавать это невыносимо. Я много раз говорила отцу, что я сбегу, я не смогу.Я не хочу так жить, я не хочу выходить за нелюбимого, когда мое сердце отдано другому…

***

Строка обрывается. Дальше – расплывшееся пятно чернил. Будто капнула вода. Или слеза.

Я смотрю на дату 10.09.1982

Тридцать с лишним лет назад.

Пальцы листают дальше – быстро, жадно, будто одержимые. Некоторые страницы склеились от времени, и приходится их разделять осторожно, боясь порвать. Некоторые изуродованы – пятна, разводы, следы упавших капель. Я почти вижу, как она плакала над этими строками. Чувствую это почти физически.

Что вообще делает эта вещица здесь? В библиотеке, под диваном? Кто она была?Я пролистываю дальше и останавливаюсь на другой странице.

***

Четырнадцатое сентября.

Через несколько дней я встречусь с женихом. Я уже ненавижу его. Если я пойду сейчас к отцу… если упаду на колени перед ним… если все расскажу, может он поймет? Я объясню ему, что я люблю другого.Люблю. Не просто нравится, не просто симпатия. Люблю так, что сердце разрывается от одной мысли потерять. Люблю так, что ночью не спится, что днем мысли только о нем, что каждое прикосновение судьбы без него кажется пыткой.

Что я не могу выйти за того, за кого ему надо.

Не могу. Не физически – морально. Душа не выдержит. Тело станет чужим. Жизнь превратится в бесконечный серый день без просвета.

Двадцатое сентября.

Я видела его сегодня. Моего "жениха".

Транспортные компании, принадлежавшие отцу, нуждаются в финансировании. Он нашел того, кто может помочь ему. И почему он обратился к этой чертовой семье.Он старший сын. У него мертвые глаза и руки, которые, я знаю, убивали. Не на войне – в жизни. Он смотрел на меня как на красивую вещицу. Как на приложение к активам отца, которые скоро станут его.

Я сидела за столом, сжимала салфетку так, что ногти побелели, и слушала, как они обсуждают дату свадьбы. Мою дату. Мою смерть.

Отец улыбался. Впервые за долгое время улыбался. Я видела в его глазах расчет – сделка состоялась, бизнес спасен. А я… я просто деталь.

Когда он ушел, отец сказал: "Не позорь меня. Будешь хорошей женой. Или пожалеешь".

Я уже жалею. О том, что родилась женщиной в этой семье.

…

Ночью я решила бежать. Я гналась навстречу смерти или к своему возлюбленному – иначе было нельзя. Но новость о том, что меня выдают замуж, не разозлила его, а скорее заинтересовала. Это ранит меня сильнее всего. Он велит мне выйти за другого. Но как я могу? Говорит, это будет нужно и для его дел, что брак будет фиктивным и не будет значить ничего. Он обещает любить меня и жить ради меня, а я стану его глазами в доме будущего мужа. Он обещает мне украсть меня после. Увезти. Я согласна. На всё, лишь бы быть рядом с ним. Согласна на все чтобы быть счастливой. С Артуром.

***

Я прониклась этим текстом. До дрожи. До кома в горле.

От него веет печалью – тяжелой, осевшей на бумагу, въевшейся в чернила. Она здесь, в каждом слове, в каждом росчерке пера, в каждом восклицательном знаке, который ставила дрожащая рука.

Глупая?

Может быть. Может быть, глупая – раз не увидела, раз поверила, раз согласилась на эту жертву во имя любви, которая оказалась… чем? Расчетом? Использованием?

А может, просто несчастная.

Самая обычная несчастная девушка, которую судьба загнала в угол. Которой отец продал за деньги. Которую любимый превратил в пешку в своей игре. Которая оказалась между молотом и наковальней и выбрала – выбрала то, что казалось единственным шансом сохранить хоть что-то.

Она писала это, не думая, что кто-то когда-нибудь прочтет.Я закрываю дневник и прижимаю его к груди. На секунду – всего на секунду – мне кажется, что я чувствую тепло ее рук. Ее боль. Ее отчаянную, слепую веру в то, что всё будет хорошо.

Бедная девочка.

Бедная, глупая, несчастная девочка.

Я не знаю, чем закончилась ее история. Не знаю, выжила ли она. Не знаю, дождалась ли своего Артура или сгинула в том страшном доме с женихом-монстром.Но я знаю одно: ее голос теперь со мной. Ее строки въелись под кожу.

Я смотрю на дневник в своих руках и не знаю, что делать.

Прячет ли его здесь владелица? Или он просто затерялся много лет назад, упал, закатился под диван и пролежал там десятилетиями, ожидая, пока кто-то найдет?