Россыпью и магистралями

Я принялась загибать пальцы:

— Мы нашли документ, где упоминается починка и замена накопителей. Мы поняли, что это возможно, там у фонтана. Мы видим, что система сжигает Эйлана и его отца, все быстрее и быстрее, но вы все еще стоите на своем!

Моран молча не сводил с меня глаз, и его лицо было красноречивее слов: принципиальное неприятие.

— Если мощность теряется, а предохранители горят, значит, проблема в проводке. Где-то в системе чудовищная утечка. Дыры в сети не залатаешь молитвами и обетами! — От расстройства я перешла на более понятный мне язык, устав подбирать аналогии.

— Ты говоришь о Буре, но она не вода в реке или огонь в печи, которому ты можешь дать русло или ограду. Магия не подвластна твоим идеям о контроле.

Слова били больно, но осознание еще больнее.

— Ты просто боишься попытаться! — воскликнула я в сердцах, не обращая внимания на то, как дрожит голос. — В вашем королевстве беда, но вы все делаете вид, что так и должно быть!

— Архитектор был стерт и сгинул в попытках управлять дикой магией больше, чем она того позволила. Лиан был разбит и порабощен, пытаясь подключиться к Буре напрямую. Что ж, возможно, магия действительно не может навредить тебе, пока ты самовольно чинишь её узлы... но магия всегда находит способ взять плату за своенравие. Пока тебе сходило это с рук, но я бы не хотел в следующий раз оказаться правым.

Я старалась держать лицо, но внутри все клокотало от ярости и бессилия. Когда в камине снова громко щелкнуло полено, рассыпав искры, Моран поднялся.

— Завтра мы уходим, — сухо оборвал он, и его лицо снова превратилось в маску. — Сегодня я настоятельно не рекомендую гулять по крепости, просто отдохните.

Он вышел, оставив нас в тишине неонового сияния. Но я внезапно испытала прилив нового чувства. Возможно, надежды. Даже если Моран упирается, хитрость в том, что он не нужен мне, чтобы доказать обратное. Дневник и даже их «пророчества» говорят о том, что они должны обслуживать систему, должны уметь ее чинить. И единственный, кто должен это понять, — это не старый маг, а молодой преемник.

Глава 27. Ночь последних надежд

МОРАН

Мне нужно было на воздух. Бойничное окно было узким, как и вся моя жизнь в последние годы, зажатая в рамки догм и служения. Я смотрел, как алые лучи заходящего солнца медленно, словно яд, заливают ущелье. В затылке пульсировала тупая боль, глаза резал ледяной ветер, а тело, истощенное путем, битвой и этим безумным астральным экспериментом, требовало покоя.

Но по-настоящему у меня болело само мироощущение. Эта девчонка... наглая, пришедшая ниоткуда, методично разбирала мою реальность на части, как старую, выцветшую руну. И что самое скверное — она не боялась ни дрожащих линий, ни черновых штрихов, что находила внутри.

— Ты слишком громко думаешь. Даже здесь слышно, как скрипят твои догмы.

Фиона вошла бесшумно. За десятилетие я привык, что она — тень, которая всегда рядом, даже когда мир начинает рушиться. Она прислонилась к холодной стене, деланно ежась. Я уверен, ей не холодно.

В сумерках её глаза казались двумя провалами в пустоту, а клыки опасно поблескивали, ловя скудный лунный свет. Мы прошли с ней через смерть и возрождение, детские шалости и подростковые бунты, взросление девушки и становление ее как воина, а после и через бои в шахтах, восстание в Южных пределах, предательство Лиана и подковерные игры совета. Я всегда был рядом, а она всегда была на моей стороне. Я доверял ей больше, чем себе, и она это знала.

— Она возродила магию, приручила принца, вплавила высший металл в кусок гнилого дерева... — не оборачиваясь, перечислял я. — И всё за сколько? Четыре? Пять дней? Это фарс, Фиона. Это плевок в лицо десяти поколениям магистров, которые годами чтили магию и следили за порядком.

— Но всё это работает, Моран, — мягко перебила она. — Посмотри на парня. После срыва инициации он был готов взорваться. Она догадалась там, где мы смирились. Она нашла решение, и это единственное, что важно.

Я резко развернулся. Холодное зудящее раздражение копилось где-то под кожей вперемешку со страхом. Мир не может быть так прост.

— Потому что она не понимает, с чем играет! Договор между стихией и волей незыблем! А она относится к Буре, как к воде в трубе, которую можно направить куда угодно, просто перекрутив заслонку или подставив нужный таз. Она… она…

Я потерялся в словах, перебирая в голове все ее наглые вопросы и дерзкие решения.

— Умная, смелая, смекалистая… — Фиона методично загибала пальцы.

— И абсолютно, катастрофически невыносимая в своей правоте! — Я качнул головой. — И это бесит меня больше всего. Она разрушает сакральность момента, превращая дело всей моей жизни в то, что она может решить за пару дней.

Фиона понимающе улыбнулась, и в этой улыбке было слишком много женской интуиции, которую я всегда опасался.

— И это всё? Всё, что тебя в ней бесит? Ты всегда ненавидел хаос, Моран. Но она — не хаос. Она — новый порядок. Возможно, тебя бесит, что она подобралась к тебе ближе, чем ты хотел бы позволить? Или наоборот... — Она сделала паузу, и в ее глазах блеснула лукавая искорка. — Тебе хотелось бы ближе?

Я вскинул на неё взгляд, полный гнева и, как я сам себя убедил, искреннего непонимания.

— Ты бредишь, Фиона, — я оборвал её ледяным тоном, в котором, однако, предательски вспыхнуло раздражение. — Она — пришлая, аномалия, девчонка из другого мира, которая едва научилась отличать астрал от кухонного пара. По моим меркам она — дитя.

— По меркам любого мира она уже молодая женщина. — Фиона оставалась спокойной, несмотря на мою вспышку. — И тем более, возраст — это цифры в свитках, а ум… ум — это то, что заставляет тебя слушать, когда она говорит. Ты встретил человека, который не боится спорить с тобой и чьи аргументы действительно чего-то стоят. Наверное, это щекочет нервы такому человеку, как ты.

Я промолчал. Признаться в чем-то подобном, даже самому себе, означало бы признать, что мои «берега» размыты. У меня был Долг. У меня было королевство. Мои планы не подразумевали идти на поводу у симпатий.

— Она напомнила мне Лиана, — вдруг выдала Фиона, и тон её изменился. Имя повисло в воздухе тяжелым грузом. — Помнишь, как он уходил? Тот же блеск. Та же уверенность, что мир можно перестроить. Только Лиан искал рычаг в том, чтобы дать Буре шанс разрушить старый порядок. А она ищет, как всё починить.

— Лиан был предателем, — отрезал я, пока старая рана в груди не начинает снова ныть. — Он выбрал легкий путь.

— Лиан был твоим лучшим учеником, — парировала она, подходя ближе. — И ты упустил его, потому что был слишком занят охраной своих догм. Не совершай ту же ошибку с ней. Дай ей шанс, Моран. Она видит дыры в нашей системе, которые мы привыкли считать изначальным орнаментом. Мы десятилетиями смотрели на гаснущие фонари и говорили: «Так суждено». А она говорит, что все в наших руках.

Я отвернулся, вглядываясь в даль. В голове, против воли, всплыл образ Анны в мастерской. Её лицо в копоти, решительный взгляд, её руки, не знающие магии, но знающие созидание. Она бросилась в эпицентр шторма, чтобы спасти парня, в которого она, возможно, даже не верит. И она сделала это не ради «обетов», а просто потому, что не могла иначе. Хороший человек. Слишком хороший для того финала, который может ждать нас на пруду.

— Если она ошибется, если я ошибусь, Буря сотрет нас всех. Я не имею права на риск.

— А если она права? — Фиона положила руку мне на плечо. Её хватка была стальной. — Если цепь действительно гнилая? Ты ведь сам видишь, что уже даже столица погружается в сумерки. Мы тратим жизни наследников, чтобы латать дыры, которых не должно быть. Ты ворчливый, упрямый сухарь, Моран, но ты не слепец. Ты сам знаешь, что даже выиграв эту битву, мы проиграем войну.

Я закрыл глаза. Ладонь Фионы напоминала о другом прикосновении — коротком, случайном, когда я отшвырнул Анну из-под удара, и она на мгновение приникла ко мне. Все это было неправильно.

— Завтра будем на пруду, — повторил я свою мантру, вцепляясь в неё, как в единственный якорь, — там и увидим, чья правда сильнее. Иди, Фиона. И… присмотри за ней.

— Обязательно, — улыбнулась Фиона, отступая в тень. — Но я думаю, ты не позволишь никому причинить ей вред. Ты слишком ценишь редкие вещи, не так ли?

Она исчезла в коридоре, а я остался один. Раздражение уходило, оставляя лишь горькое осознание: Фиона права. Во всем.

АННА

Ночь перед последним рывком выдалась тихой. Лагерь замер, придавленный предчувствием финала. У костра Моран в очередной раз сверялся с картами и уходил в астрал, игнорируя ворчание Фионы о том, что силы нужно беречь.

Эйлан, вопреки давлению, заметно оттаял. Он больше не избегал меня, а когда ловил взгляд, не отворачивался. Но все еще не подходил и не заговаривал. Все еще чего-то ждал. И я не торопилась, мне нужно было время.

После плотного ужина мне удалось наконец остаться наедине с дневником. Я должна была еще раз перечитать то, что было открыто, и подготовить аргументы для Эйлана. Я не оставляла надежд, что смогу убедить его хотя бы подумать в новом направлении. Пальцы уже привычно скользнули по переплету. Но в этот раз я увидела небольшой зазор-кармашек под краем обложки. Я заглянула внутрь и увидела сидящий там прямоугольник плотной бумаги.

Потянула его на себя и опешила. Это была фотография.

На снимке пятилетняя я, заливаясь смехом, сидела на плечах у дяди Саши. На заднем плане виднелась решетка вольера и зелень парка. Дядя выглядел таким родным и знакомым: светлый вязаный свитер, вельветовые коричневые брюки, а на лице — очки в тонкой золотистой оправе, которые он всегда поправлял, когда задумывался.

На обороте знакомым, убористым почерком было выведено: «Анюта в зоопарке, 5 лет». Пальцы мелко задрожали, сминая края снимка.

Анюта... эхом раз за разом звучало в голове. Светлый свитер, вельветовые брюки, очки в тонкой золотой оправе. Тошнота вперемешку со злостью поднимала в груди тяжелую голову. Горький вкус предательства растекался на языке, липкий и едкий, как остывшая гарь.

— Что это? — тихий голос Эйлана заставил вздрогнуть.

Он стоял рядом, глядя на снимок.

— Это... мой дядя. Это фотография, помнишь, как на кухне.

— Помню, — эхом отозвался он. Карточка легла в его ладонь, и он поднес ее ближе к свету. — А что он показывает?

— О, это условный знак. — Пришлось с натянутой улыбкой повторить жест с фото: указательный и большой пальцы сомкнулись в кольцо, остальные три — веером вверх. — Это значит, что всё хорошо. Всё окей.

— Всё хорошо... — Эйлан тоже сложил пальцы и поднял руку. — Так?

— Так.

Карточка вернулась в руки.

— Я хотел спросить тебя... — Не решаясь, он переступил с ноги на ногу. — Как твое плечо? Болит?

Улыбка стала шире и на этот раз искреннее.

— Моран хорошо меня подлатал и обезболил. Ну, ты помнишь... Шрам останется, но мы ведь с тобой уже решили, что шрамы — это неплохо.

— Можно? — Он неопределенно взмахнул рукой. — Можно взглянуть?

— Да.

Усталость была такой безграничной, что просьба не вызвала ни протеста, ни удивления. Я стянула рукав рубахи и перекинула волосы на другое плечо, обнажая неровную, еще розовую кожу.

Холод его пальцев электрическим разрядом прошиб меня насквозь. Он вздрогнул всем телом вместе со мной, но руку не убрал.

Подушечки его пальцев едва касались рубцов, осторожно и невесомо, он считывал их, как тайный шрифт.

— Мне так жаль... — выдохнул он, и в этом шепоте было больше боли, чем в самой ране. Его холод успокаивал горячую кожу. Время между нами замерло. Я не решалась пошевелиться, и он сделал это первым.

Нехотя убрал руку, и место касания тут же обожгло ночным сквозняком.

— Не извиняйся. Слушай, я хотела с тобой поговорить… — начала было я, но мой голос утонул в оглушительном гуле, который пронзил всю крепость до самого основания.

Пол под ногами вздрогнул, заставляя принца инстинктивно податься вперед и придержать меня за локоть. Синее марево вокруг него вспыхнуло, превращаясь в плотный пульсирующий кокон, который на мгновение ослепил нас. Это не был приступ или потеря контроля — его магия просто срезонировала с этим подземным стоном, признавая в нем нечто родственное и бесконечно опасное.

Гул ушел так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь мелкую вибрацию в костях и звон в ушах. Моран вынырнул из астрала резко, с хриплым, натужным выдохом. От перегрузки из носа пошла кровь, а его самого качнуло, но он устоял, вцепившись в стену. Фиона дернулась было на помощь, но он остановил её коротким, властным жестом.

— Магия пруда вышла из-под контроля, — прохрипел Моран, тыльной стороной ладони стирая алую дорожку, достигшую губ. Его глаза, обычно расчетливые и холодные, сейчас горели лихорадочным, диким блеском. — Волна дошла до столицы… Контур разрушается. На рассвете выдвигаемся. У нас нет больше права на осторожность. Если не успеем, нам некуда будет возвращаться.

Маг тяжело перевёл дыхание и обвёл нас непреклонным взглядом:

— Пять минут на сборы и обустройство ночлега. Потом — принудительный отбой. Нам нужны силы.

***

Связи с Пределами больше не было. Последний гонец вернулся полсуток назад с запада, доложив, что границы дрожат, но еще стоят. Один из учеников Морана прибыл туда днём ранее и теперь пытался рунами укрепить места силы. Все остались один на один с агонизирующей магией и такой же призрачной надеждой.

Большой зал, когда-то принимавший пышные пиры и столичных послов, теперь напоминал осаждённую крепость. Высокие арки наглухо завесили тяжёлыми гобеленами и коврами из верхних залов и комнат, создавая подобие огромного теплового кокона. В трёх исполинских каминах ревел огонь, но это не спасало: по каменным плитам пола тянуло холодом, а под сводами скапливалась тяжелая духота.

Здесь сгрудился весь замок, готовясь отойти ко сну. Понятия чинов и сословий сошли на нет: конюхи и младшие слуги спали на соломенных тюфяках в шаге от дубовых столов, за которыми сбились в кучку разодетые, но перепуганные мужи Совета. Они шептались, кутаясь в подбитые мехом плащи, и то и дело бросали угрюмые, но полные страха взгляды на Аннабель. На открытый бунт у них не хватало духа — вдоль стен молчаливыми изваяниями стояли гвардейцы, а жёны лордов сидели в отдалении, подле самой леди, раздавая детям горячий отвар. А уж им тут было настоящее раздолье: на детвору никто не шикал, а взрослые, напротив, тепло улыбались, слыша детский смех.

Дело шло к ночи. В зале постепенно гас гул. Люди раскладывали постели ближе к каминам, матери баюкали младенцев. Аннабель обходила жён советников, а Себастьян, не выдержав тяжести в ногах, всё же опустился на скамью подле Нира. Мальчик сонно мостился на руках у Элизы, и девочка бережно укутывала брата шерстяной шалью.

На несколько мгновений установился хрупкий, почти иллюзорный покой.

Первой пришла мёртвая тишина. На пару мгновений зал словно онемел — предчувствие беды не успело даже сформироваться, как из этой тишины вырос тревожный гул, и в одну секунду Контур дрогнул.

Под ногами словно качнулась сама земля. Камни в стенах загудели и затрещали, пол Большого зала покрылся коркой изморози, а огонь в каминах дико полыхнул до самого потолка, реагируя на выплеск силы. Ледяная волна плотного, сгустившегося воздуха, от которой мгновенно заложило уши, прокатилась по залу.

Кристаллы в светильниках под потолком, не выдержав магического резонанса, вспыхнули мертвенно-фиолетовым и со звонким треском разлетелись, осыпав полутьму тучей острейших осколков.

Залом овладел полный хаос.

— Нир! — истошно крикнула Элиза.

Мальчик от испуга выскочил из-под шали и метнулся в сторону. Но в толчее его сшибли обратно, и он откатился под ноги к Себастьяну. В этот же момент охваченные паникой люди рванулись врозь: кто-то из бегущих с силой налетел на массивный, выше человеческого роста, кованый канделябр. Тяжёлая бронзовая конструкция с треском качнулась и начала валиться прямо на замершего в ужасе ребёнка.

Всё произошло за долю секунды.

Отбросив ясеневую трость, старик преодолел немощь и совершил безумный рывок. Вцепившись дрожащими руками в падающий металл, Себастьян попытался поймать тяжёлую махину, но вес оказался нечеловеческим. Теряя опору, он рухнул на плиты, всем телом перетягивая канделябр в сторону. Ему удалось сместить удар буквально на полметра — этого хватило, чтобы завалить конструкцию мимо Нира, но кованая стойка всей своей многопудовой тяжестью обрушилась на самого старика, с глухим треском прижав его грудь и плечо к каменному полу.

Пытаясь глотнуть воздуха, Себастьян судорожно дернулся, но металлическая труба выбила дыхание, запечатав лёгкие.

Когда первый шок прошёл, из-под завалившейся стойки раздался тонкий, испуганный плач Нира. Мальчик был невредим, но сам Себастьян больше не мог сделать и вдоха, бессильно прижатый к плитам.

— Помогите! Кто-нибудь! — сорванный, полный отчаяния крик Аннабель мгновенно разрезал тишину.

Она упала перед стариком на колени. Ледяной пол жёг сквозь платье, но она не чувствовала этого, дрожащие пальцы коснулись его седой головы и добрались до сухой, быстро остывающей руки.

К ним наконец подскочили гвардейцы.

— Леди Аннабель, нужно уходить! Здесь небезопасно! — Один из стражников схватил за руку напуганную Элизу, второй поднял плачущего Нира, но остальные нерешительно сбились в кучу.

— Снимите канделябр! Живо! Ему нечем дышать! — гаркнула Аннабель так, что воины подчинились без рассуждений.

Навалившись плечами, гвардейцы поддели и сдвинули тяжеленный металлический ствол в сторону. Из груди старика вырвался судорожный, хриплый сип, а из уголка губ толкнулась тёмная струйка крови, но взгляд, устремлённый на леди Аннабель, оставался чистым и ясным.

— Он цел? — едва слышно, на остатках выдоха прошелестел он.

— Цел! Он цел, Себастьян… — Слёзы Аннабель хлынули неудержимым потоком, капая на ледяной пол.

Глаза старого слуги едва заметно тронула улыбка, веки его отяжелели, а рука бессильно выскользнула из ладоней леди и упала на плиты.

Аннабель снова впилась пальцами в его шею — под подушечками едва ощутимо, через редкие, неравные паузы, толкнулась сухая ниточка жизни.

— Жив… Он дышит! Выносите его! Аккуратно!

Женщина выхватила сына и прижала к себе дочку, пока трое или даже четверо солдат подняли бессознательного Себастьяна под руки. Вокруг них царил хаос, валил сизый дым от гаснущих каминов, замок погружался во тьму и ледяную неизвестность, но Аннабель не планировала никого оставлять позади.

— К выходу! — отдала она чёткий, раскатившийся под гаснущими сводами приказ. — Увидите кого-то, кому нужна помощь, — не оставлять!

Оглядев зал сквозь тускнеющие сумерки, она попыталась разглядеть, не нужна ли кому-то еще помощь, не бросили ли кого-то в панике в пыли. Но увидела, что люди подхватывают ушибленных и уводят обессилевших, помогая друг другу. Себастьян глухо застонал, и Аннабель устремилась к выходу. В ее груди задрожал настойчивый огонёк слепой надежды, что все обойдется, что еще не конец.

Но ни она, ни кто-либо другой в этом зале не догадывался, какой безжалостный ветер уже поднялся над их землями.

АННА

Эйлан медленно отпустил мой локоть и, коротко кивнув, отошел к своей лежанке на другом конце залы. А я опустилась на своё место, все еще сжимая в руках дневник. И только сейчас заметила, что кожаный переплет мелко вибрировал, поглотив часть или того подземного удара, или импульса от принца. Страницы по краям едва заметно светились синевой.

Я торопливо раскрыла книгу. Прямо на моих глазах проступали свежие, рваные мазки чернил. Записи проявлялись. Все до единой. Я интуитивно перелистнула ближе к концу:

«Запись 178. Это конец. Нас предали. Как я мог быть таким глупым и завязать всю безопасность системы на один узел? Мартин. Мартин КирКин. Мой дорогой друг. Я доверял ему как себе. Но Микаэль... Когда мы создавали договор, я думал о поколениях наперёд, но не предполагал, что предательство и разлад случатся так быстро. Операторы, задача которых чинить и поддерживать порядок... В наших планах они должны были следить за Контуром, чтобы в королевстве была жизнь. Но Микаэль хотел власти, и этот переворот был кровавым. Мартин погиб, а я сбежал. И теперь наблюдаю, как правила переписываются, не успев даже устояться. Мне больно видеть, как я ошибся...»

Чернильный след дрогнул и оборвался. Я сидела, чуть дыша, а Моран поднял руку, и в воздухе, прямо перед нашими лицами, вспыхнули четыре бледные, едва мерцающие руны. Они пахли пылью и дурманом.

— Спите, — приказал он. — Это заставит ваше сознание отключиться. Сейчас это единственный способ получить хоть какой-то отдых перед рывком.

— Моран! — Но руна уже плавно опустилась мне на грудь, и по венам разлилось тяжелое, искусственное тепло. Сопротивляться ему было невозможно — веки налились свинцом, мысли начали путаться, превращаясь в серый туман, голова склонилась к сумке-подушке.

Мысль о предательстве была последней, прежде чем темнота окончательно сомкнула мои веки.

Ещё ни одно утро в этом мире не было ко мне благосклонным. Пробуждение выдалось липким и тяжелым. Я выбиралась из сна, как из болота. В голове всё ещё вибрировал вчерашний голос Лиана, мешаясь с образом взволнованного принца и острыми чертами Морана. Но мысль, оборвавшаяся ночью на полуслове, вновь ярко вспыхнула в сознании. Его предали. Дядю предали. Вовсе не так, как об этом рассказывал Моран.

Тепло руны полностью выветрилось, и кости ломило от холода.

Марево в зале изменилось: синий свет побледнел, став грязным и тревожным. В дальнем углу, привалившись к колонне, застыл Моран. Его тело было здесь, но взгляд остекленел — он снова ушел в астрал.

Эйлан уже поднялся и теперь сидел на своей лежанке у противоположной стены, опустив голову на руки. Проводник лежал рядом, тусклый и безжизненный, как обгоревшая ветка.

Фиона и Сева возились у огня. Сева помешивал что-то в котелке, а Фиона проверяла оружие. Они сидели слегка ближе друг к другу, чем обычно.

Только мне нечего было делать, кроме как чувствовать себя разбитой телом и растерзанной в душе. Лишний элемент, неисправная деталь неведомого механизма. Я огляделась — дневника нигде не было видно. Должно быть, Моран забрал его, пока я спала.

Но стоило мне встретиться взглядом с Эйланом, как он тут же отозвался сдержанной улыбкой и лёгким кивком. Что ж, всё-таки это утро принесло мне что-то новое. Но я не была этому рада. Мартин, Микаэль... А Эйлан, получается, прямой потомок человека, который предал и изгнал моего дядю?

— Аннушка проснулась, — голос Фионы выдернул меня из удушающего омута сомнений. — Как раз вовремя. Я думала тебя будить. Севастьян уже почти закончил с готовкой.

— Не почти, а закончил! — поправил ее Сева. — Сегодня я такую вкуснятину приготовил, пальчики оближете! Фи, тебе точно понравится!

Фиона обернулась, и я увидела, как на её щеках расцвёл непривычный румянец.

Я повернулась к Эйлану, и он тут же чуть подался вперёд, всем видом показывая готовность слушать.

— Эйлан. — Язык меня почти не слушался.

— Ты хотела поговорить? — Принц поднялся и в три шага оказался рядом, присев передо мной на корточки.

— Да, но… Скажи... ты хорошо знаешь свою родословную?

— Конечно. — Он замер, ожидая уточнений.

— И ты говорил, что не знаешь никакого Мартина.

— Не знаю... — Лицо принца посмурнело.

— А кто был самым первым... Королем?

— Король Микаэль был первым Королем. — В голосе принца прорезалась та самая интонация, с какой мы в школе зазубривали важные абзацы и даты истории. И неосознанная, впитанная с молоком матери гордость. — Он был тем, кто усмирил магию и с чьей кровью буре пришлось считаться.

Внутри всё сжалось от неприятного чувства безнадёги. «Но Микаэль хотел власти, и этот переворот был кровавым», — эхом отозвались в голове строчки из дневника.

— И все, кто был после... это прямая линия крови? Она никогда не прерывалась? — тихо спросила я, вглядываясь в его до невозможного честные глаза.

— Конечно нет, — Эйлан ответил без секундного колебания, — это и есть наш долг перед королевством и подданными.

Он вновь говорил о великой жертве, а я видела перед собой лишь потомка кровавого убийцы. Мой дядя, моя собственная кровь, был предан здесь. Как я могу поддержать его теперь?

Моё молчание затянулось, и принц мгновенно подобрался. Он всматривался в моё лицо, пытаясь поймать ускользающий взгляд, а в его карих глазах прорезалась неподдельная тревога.

— Анна? — он негромко позвал меня, и его рука сама собой дернулась ко мне, но вовремя остановилась. — На тебе лица нет. Что случилось? Почему ты спросила?

К горлу подступил тошнотворный ком. Мысли путались: что я скажу ему, тем более что дневник даже не у меня. И в этот момент Моран внезапно громко вдохнул и «вернулся». Его голова мотнулась, а из горла вырвался сухой лающий кашель.