Россыпью и магистралями

Передача договора началась. Гул голосов заполнил зал, но для меня всё это было лишь фоном. Я смотрел на Анну и молился только об одном: чтобы эти золотые бусины никогда ей не пригодились, но всегда напоминали о том, что в одном далеком, согретом её руками королевстве за неё отдали бы всё золото мира.

Она смотрела на пьедестал, и я видел в её глазах ту же смесь гордости и печали, что разрывала меня изнутри.

Я ступил на возвышение.

Все затаили дыхание. Они помнили тот провал, тот металлический привкус неудачи, который висел в воздухе в прошлый раз. Но сегодня... сегодня всё было иначе.

Когда отец поднял обруч, замок отозвался. Древняя магия рода мягко и уверенно влилась в мои вены, подпитываемая новыми магическими жилами и магистралями. Это было признание, и по залу пронесся слитный вздох восхищения.

В момент, когда я опустился на колено и мои пальцы коснулись плит, все увидели то, ради чего мы, принц и чужачка, маг и конюх, не покладая рук работали день за днем. По стыкам замысловатого орнамента побежала голубая искра. Она не металась в поисках выхода, она резво, уверенно двоилась и троилась, следуя точно по выверенным путям. Живой огонь дошел до алтаря, прыгнул внутрь к чаше и взвился вверх ровным, слепящим столпом. Магия торжествовала.

И стало ясно: всё получилось.

И именно поэтому она уйдёт.

Взгляд снова нашёл Анну. Она едва заметно улыбалась. Тихая, горькая нежность плескалась в ее глазах. Весь зал праздновал победу, праздновал спасение мира, а мы двое стояли в этом сиянии и знали: эта ослепительная вспышка — наше прощание.

АННА

Фионе, чьи пальцы всё ещё слабо дрожали на рукаве Севы. Себастьяну, улыбающемуся мне как всегда просто и открыто. Леди Аннабель, в чьих глазах застыла глубокая печаль — точно такая же, как у её дочки, что держала за руку едва стоящего на одном месте брата. И даже королю Алдару, чей облик был уже не так суров, как когда-то. И Эйлану. Еще один взгляд, еще одно движенье головы.

Я развернулась и почти бегом бросилась к заранее отгороженной Мораном части зала. Маг тенью следовал за мной, за выстроенную стену, что была создана для моего спокойного перехода вдали от глаз гостей королевства. Я плакала горько, навзрыд, не вытирая слез. Каждый шаг казался предательством, а каждый вдох в этом потеплевшем замке — последним.

Моран был рядом, его тяжелая мантия глухо шуршала по камням. Великий маг, знающий десятки рун, и друг, который искренне привязался ко мне, несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем решился нарушить тишину.

— Знаешь, Анна... — его голос прозвучал непривычно мягко, растеряв всю свою наставническую строгость, — спасибо тебе за все. За тебя. Эйлан станет великим королём, потому что он узнал, каково это — когда тебя любят не за корону, а за тебя самого. И когда за тебя борются вопреки твоим недостаткам, не требуя идеальности взамен. Не кори его за то, что он тебя отпускает. Он отдает тебе самое ценное, о чем он не смеет даже мечтать — свободу.

Он положил свою тяжелую, сухую ладонь мне на плечо. Воздух начал вибрировать, и маг глубоко вздохнул и перевел взгляд на нишу за тканью, с которой все началось и за которой все закончится.

— Пора…

— Подожди! — громкий, отчаянный крик эхом разлетелся по сводам.

Я обернулась, не смея вдохнуть. За спиной стоял Эйлан. Его парадный плащ был измят, а в руках он держал мою потёртую в дороге сумку-мешок. Как я могла ее забыть? Ведь специально приготовила и велела служанке принести по первому знаку.

Он остановился в двух шагах, тяжело дыша.

— Ты забыла, — прохрипел он, протягивая мне сумку, — здесь вещи. Твой телефон.

Сумка была тяжелой — в ней была вся моя старая жизнь.

— Эйлан, тебе нельзя было уходить из зала, там же... — я всхлипнула, глядя на его помятый вид.

— Плевать. — Он шагнул еще ближе. — Пусть ждут. Я не мог... — Эйлан не договорил, и я не выдержала.

Плевать на неуместность, плевать на законы времени и на то, что портал уже начал тянуть меня за плечи. Я рванула к нему вперед, и мы столкнулись в нашем последнем тяжелом объятии.

Я вцепилась в складки его парадного плаща, зарываясь лицом в дорогую ткань, которая пахла так же, как он в кузнице — металлом и теплом. Я плакала, а он держал меня так крепко, будто пытался сшить наши миры воедино, не давая мне ускользнуть. Его ладонь гладила меня по голове, путаясь в волосах, и он шептал что-то, тихие, ласковые слова утешения, которые я слышала скорее сердцем, чем ушами.

В этом объятии было все наше путешествие, вся боль, вся работа, все споры, весь страх и всё то невысказанное, что мы копили за этот бесконечно длинный и в то же время короткий лунный цикл.

Моран слегка кашлянул. Звук был сухим и болезненным.

— Ребята... — он замялся, и в его голосе звучало понимание пополам с жалостью. — Пора... переход открыт, но сколько это продлится...

Я подняла заплаканное лицо. Эйлан смотрел на меня с такой робкой нежностью, что под ребрами горько заныло от бессилия. Он медленно, бережно поцеловал меня в висок, в самый край волос, я потянулась вверх, и мои губы безошибочно нашли его. Мгновение тянулось и неслось безоглядным галопом. Я что есть сил зажмурилась, впитывая момент, но за спиной опять раздался сухой кашель Морана.

Потребовалось еще несколько секунд, чтобы Эйлан заставил себя отступить, медленно, со сдавленным, тяжелым выдохом, в котором читалось всё его бессилие. Его ладони сползли с моих плеч, зацепившись за ткань в последнем усилии, прежде чем окончательно упасть вдоль тела.

— Иди, — выдохнул он, и в этом слове была вся его выдержка. — Я никогда... слышишь? Я никогда тебя не забуду.

Я видела его фигуру сквозь пелену слез, он стоял прямо, оправив одежду, настоящий король. Я сделала шаг назад, за ткань, и когда последняя складка опустилась, мир погрузился в тишину.

— И я тебя, Эйлан, — прошептала я, зная, что он уже не услышит.

Эпилог. Эхо сквозь столетие

Прошел год. Время, что должно было лечить, на самом деле каждую секунду вступало в жестокую схватку с памятью.

Конечно, я понимала, что подобные раны не затягиваются по щелчку пальцев, но даже не подозревала, что будет так тяжело. Приходилось буквально выхаживать саму себя, как раненого зверя, позволяя себе и минуты глухого отчаяния, и часы, проведенные в слезах. Внутри всё саднило, и никакие доводы разума не облегчали эту боль.

Первый месяц спасение было лишь в тишине темной комнаты и длинных, сумбурных письмах, улетавших на самое дно письменного стола. Без адресата. Шторы неделями оставались задернутыми, создавая безопасный кокон. Каждое утро, едва открыв глаза, я первым делом прислушивалась не к привычным звукам улицы, а к тишине внутри стен — не донесется ли отголосок знакомого гула?

Каждый раз, когда мне казалось, что всё это было лишь красивым сном, я открывала шкаф и касалась подола платья из голубого теплого шелка. Золотые бусины перекатывались под пальцами, принося мгновенное успокоение. Я не сошла с ума. Всё было по-настоящему.

Месяц сменился месяцем. Время текло медленно, слой за слоем снимая острое воспаление потери, пока на месте открытой раны не остался ровный, хотя и чувствительный рубец. Я возвращалась к жизни постепенно. Мама приходила каждый день, гладила по руке, ложилась рядом, а я утыкалась в ее плечо, вдыхая родной запах. Я знала ради чего вернулась и мне нужно было собраться, чтобы рассказать ей кое-что.. Я просто подбирала слова.

А еще я ждала. Ждала пока пройдет год.

В мой последний вечер в малой библиотеке Моран долго перебирал старые карты, а потом, не оборачиваясь, произнес сухо и собрано:

— Если всё получится, Анна... если контур замкнется и ты вернешься в свой дом — приди к порталу ровно через год. Я постараюсь передать тебе свой последний привет. Это будет непросто, время — капризная стихия, но я приложу все усилия, чтобы ты не осталась без весточки.

— Может мне остаться?

Его взгляд остановился на листах и медленно поднялся ко мне.

– Ты хотела бы?

— Я не знаю.. – как описать свои чувства из-за всего этого. И что больнее всего не то, что мама ждет меня, а то, что никто из них не просит меня остаться. – Я думала об этом, но..

— Я хотел бы дать тебе больше времени, чтобы ты, чтобы вы могли разобраться, но я не уверен, что смогу открыть портал в другой раз. Сейчас будет большой поток силы, но потом…

– Не в этом дело.

— Я знаю, Аня. Я думаю он не готов взять на себя всю ответственность за такие перемены в твоей жизни… Но одного твоего слова будет достаточно, чтобы ты вошла в жизнь королевства на самых высоких правах. Если это то, чего ты хочешь.

– А ты смог бы… перенести сюда маму?

Маг был в растерянности. Это ему в голову явно не приходило.

— Я.. я даже не представляю, как я могу это сделать. А к завтрашнему дню… совершенно исключено.

Я киваю, пряча глаза полные горячих слез обиды. Все могло быть иначе, но все так, как есть.

***

И вот, наконец, Анна вернулась туда, где всё началось.

Музей встретил её привычной торжественной тишиной и запахом старой бумаги. Ноги сами привели её в ту самую залу. За тяжелым красной портьерой было темно и пыльно — точно так же, как в их первое утро. Анна медленно прошла внутрь и села на их лавку.

Ей вдруг отчаянно захотелось просто закрыть глаза и на мгновение обмануть реальность, представить, что сейчас занавеска колыхнется, и за ней снова окажется Он, надменный принц в странной одежде, готовый защищаться от «колдовской коробочки».

Анна опустила ладони на прохладное дерево скамьи и ахнула: под её пальцами лежал обещанный ей год назад подарок.

Стопка плотных, пожелтевших свитков, а сверху тяжелый золотой браслет, еще сохранивший тепло чужой руки.

Дрожащими пальцами Анна развернула первый лист. С рисунка на неё смотрела она сама: с пятном сажи на щеке, растрепанная, с куском обугленной деревяшки в руках и тем самым упрямым блеском в глазах. Подпись автора в углу: строгий уверенный росчерк. Оказывается принц умел рисовать.

Под портретами лежало письмо. Бумага была плотной, а почерк — твердым и спокойным.

«Здравствуй, Анна.

Если ты держишь эти свитки, значит, расчёты Морана не подвели.

Прости, что не встретил тебя лично. Я пишу это письмо, пока ещё крепко держу перо, чтобы ты знала: я прожил долгую и очень счастливую жизнь.

Первый год после твоего ухода я думал, что сойду с ума. Бродил по замку, прислушивался к эху, в каждом блике видел твою тень. Мне всё казалось, что ты вот-вот вернёшься, что ещё есть шанс.

Траур затянулся. Но однажды я понял: ты мёрзла в Складке, рисковала собой на пруду, сражалась до последнего не для того, чтобы я превратил спасённый тобой мир в собственный склеп.

Серый Клин стал первой деревней, с которой началось восстановление пределов. Тот самый колодец вновь ожил — уже без лишней крови. Я вдохнул жизнь в каждый камень, а усилители, которые придумала ты, появились почти на каждой крыше.

Когда работа наконец пошла вперёд, когда появились первые настоящие результаты, я понял, что вместе с пределами оживаю и я сам. Работа, новые системы, укрепление контура захватили меня целиком. Политикой в основном занимались отец и тетя. Мы переписали историю: имена Архитектора Александра и Мартина Киркина больше не скрыты под вековой пылью забвения. Теперь их помнят, как помнят и цену, которую наши земли поколениями платили за предательство и слепое невежество. Мы пересобрали Совет и постепенно научились жить не в плену старых догм и в ожидании упадка, а ради будущего.

Спустя несколько лет, во время одного из объездов дальних поселений, я встретил девушку. Она была не из знатного рода, но такой смешливой, доброй и мудрой, что рядом с ней становилось легче дышать. Сначала она напоминала мне тебя. Но, узнав её ближе, я понял, что вы совершенно разные. И именно это помогло мне полюбить её по-настоящему.

У нас родились дети. Теперь они уже взрослые и давно идут своим путём. Старшая дочь уже приняла Договор, но прежде я успел научить её владеть своей силой и направлять магию в безопасное русло, а так же научил каждую основам Починки и всему что узнал за годы работы с системой Контура.

А сейчас я пишу это письмо, пока в саду шумят мои внуки.

Я стал дедом. Представляешь?

И не я один.

Уже через год после твоего ухода Сева всё-таки добился своего, окрутил Фиону своими чарами. Фи была невероятной красавицей, сменив на денек броню на платье, хотя и под ним, уверен, прятала кинжал.

Фиона возглавила элитный отряд нашей армии и до сих пор занимается вопросами изменённых. Именно она первой предложила создавать поселения для полукровок, которые захотят вернуться в Контур. Работа тяжёлая, но она справляется — и с безопасностью на границах, и с натиском Совета.

А Сева осел в поместье, которое я подарил им на свадьбу. Всё так же занимается своими лошадьми. Только теперь к ним прибавились ещё и другая живность. Видела бы ты его теневых гончих. На вид — настоящие чудовища, а по характеру нежнее не найти. Сивилле и Изабелле стоило бы у них поучиться. Хотя эти две подружки и без того прожили лучшую лошадиную жизнь на самом вкусном сене во всём королевстве.

Наш Моран стал таким неукротимым новатором, что порой мне приходилось буквально удерживать его за полы плаща, чтобы он не перестроил весь мир за один день.

Его школа магии каждый год принимает новых учеников. Они любят его ровно настолько же, насколько боятся. Каждый год Моран устраивает состязание создателей рун. Задача одна — придумать новую руну, которая сделает жизнь в королевстве легче. Лучшие попадают в рунные книги, а победитель получает награду золотом. Знала бы ты как он расширил арсенал рун за последние десятилетия.

Я часто вспоминал тебя. У фонтана. В библиотеке. В гулких переходах замка.

Но старался думать о тебе не с тоской, а с благодарностью.

Ты не просто спасла нас.

Ты подарила нам будущее.

Я оставляю тебе эти письма и рисунки. Я писал тебе всю жизнь, чтобы не позволить времени стереть твой образ.

Первые годы были мучительными. И мне очень хочется верить, что тебе не пришлось пережить этот первый год так же тяжело, как мне.

Пожалуйста, живи, Аня.

Улыбайся, болтай с мамой.

И знай: каждый раз, когда этот Замок дарит кому-то своё тепло, — это твои руки продолжают обнимать наш мир.

А если однажды тебе станет одиноко, открой любое из этих писем. Я прожил свою жизнь рядом с тобой. Просто в другом времени.

Навсегда твой,Эйлан.»

Анна дочитала последние строки, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули из глаз. Горькие слезы обиды смешались со светлой исцеляющей печалью.

За плотной тканью раздались шаги и голоса работников музея. Девушка торопливо, собрала свитки. Свернула их бережно, стараясь не помять хрупкие края, и спрятала в сумку. Золотой браслет, спрятался под рукавом.

Сумка приятно оттягивала плечо, когда Анна аккуратно выскользнула из-за шторы в пустой зал музея. А дома, на маленькой кухне, мама уже разливала чай.

За последний год многое изменилось. Когда в сумерках одного из вечеров дочь тихо тронула маму за руку, она и подумать не могла, что она сейчас услышит.

Но какой бы невероятной история ей не казалась, многое наконец сложилось. А когда мама увидела платье и украшения, не поверить было невозможно. Это был долгий вечер слез и объятий, но именно после него все пошло на поправку.

Груз наведения наконец покинул плечи этой маленькой семьи и они обе, были готовы двигаться дальше, зная, что произошло с их любимым человеком.

Входная дверь хлопнула и Анна, едва разувшись кинулась на кухню.

Мама поставила кружку на стол.

— Вижу ты принесла мне новости?

— Я сегодня почтальон, - улыбнулась девушка, но грусть прорывалась сквозь нее и это не укрылось маминого взгляда.

Женщина распахнула объятия и девушка, кинув сумку на соседний стул, шагнула навстречу.

— Покажешь? - шепнула мама и Анна с готовностью кивнула.

Они включили настольную лампу и разложили свитки на столе. Анна читала их по порядку. Сначала те, что были полны боли, узнавая в них свои собственные чувства. О том, что Эйлан перестроил библиотеку, не в силах выносить пустоту там, где раньше видел её силуэт. О том, как добирался до крепости, чтобы вновь посидеть на том балконе и как с трудом заставлял себя вернуться обратно. О том, как шел его первый год.

Потом пошли письма возрождения: уверенный почерк, рассказы о нововведениях и строительстве, успехи учеников, забавные истории о том, как Моран дегустировал пироги от своих учеников на восьмидесятый день рождения .

Затем — семейные письма. Он знакомил её со своей женой, признаваясь, как боялся, что новая любовь станет предательством, пока не понял что мы сражались, для того чтобы жить.

В последних свитках, написанных уже дрожащей рукой, сквозил абсолютный покой. Он рассказывал о внуках и о дочери Анне, которая научилась «слышать» кристаллы так же чутко, как её тезка когда-то слышала поломки в магистралях.

Она потянулась к последнему свитку в стопке, который был перевязан тонкой шелковой лентой. Дрожащими руками Анна развернула его и ахнула.

Это была панорамная картина, настолько яркая и точная, словно живая фотография написанная красками. Наверняка не обошлось без магии мельком подумала девушка.

В центре стоял сам Эйлана — уже с благородной сединой в волосах, но с той же мягкой улыбкой, которую Анна помнила. Рядом с ним сидела его жена, та самая смешливая и умная женщина из письма; она положила голову ему на плечо. Вокруг них теснились взрослые дети и смеющиеся внуки, магия которых вилась вокруг них разноцветными искрами.

Чуть в стороне, прислонившись к каменной колонне, стоял Моран. Постаревший, но всё такой же статный и величественный, с тем самым пронзительным взглядом, от которого когда-то Анне становилось не по себе. Только теперь в уголках тонких губ пряталась едва заметная улыбка. За его плечом чёрной россыпью замерли совсем юные ученики в таких же мантиях, как у своего наставника.

С другой стороны от королевской четы стояли Себастьян и Фиона. Севу с двух сторон обнимали высокие девушки — почти одного с ним роста. Светлые волосы достались им от отца, а клыкастые улыбки — от матери. Они весело смеялись, повиснув у него на плечах.

Фи сменила тяжёлую броню на форму королевской охраны, но привычка не отпускала её и теперь: одна рука всё так же покоилась на эфесе длинного меча. Второй она крепко держала ладонь суровой малышки — хмурой темноволосой девочки с растрёпанными волосами и удивительно серьёзным взглядом. Девочка смотрела прямо на Анну. В этом упрямом взгляде безошибочно угадывался характер матери.

Этот рисунок был больше, чем память. Это было доказательство жизни, которая расцвела на руинах их общего дела.

Она долго смотрела на рисунок его семьи. Изучала лицо его жены — красивой улыбчивой женщины, которая не побоялась войти в сердце, занятое призраком. Рассматривала дочек Севы и Фионы. Улыбалась суровому и слегка постаревшему Морану, разглядывала кучку совсем молодых ребятишек на заднем плане и видела, что каждый создал себе свое светлое будущее.

Перевернув плотный лист, она увидела на обороте размашистый острый почерк:

«Я ошибался много раз, Анна. Но в тебе — ни разу.

Мне не хватало твоих варварских методов и диких идей, но иногда я просто думал: «А что бы сделала эта взбалмошная чужачка?» — и решение приходило само.

Спасибо за всё, Анюта. Наш мир тебе благодарен. — М.»

Анна прижала листы к груди, впитывая их вековое тепло. Это «Анюта», выведенное твердой рукой великого мага спустя десятилетия, окончательно разрушило плотину, которую она строила внутри себя целый год.

Долгое, честное прощание подошло к концу. Внутри наконец-то смыкались края саднящей до этого душевной раны.

В груди Анны, вытесняя холод, разливалось живое тепло десятков счастливых лет далекого королевства. За её спиной стоял целый мир, который её помнил, а впереди… Впереди у нее была ее жизнь. Жизнь где ей все по плечу и где ее наверняка ждет кто-то, кто не отпустит ее и выберет несмотря ни на что.

Анна надела на руку массивный золотой браслет и разглядывая его, не без удовольствия заметила, как тяжело он оттягивает ее запястье. Глава со спасением королевства подошла к концу, пора писать свою историю дальше.