Россыпью и магистралями

Эйлан вновь тихо рассмеялся.

— Что бы это слово ни значило, ты справляешься получше многих мастеров. — Он на секунду посерьезнел. — Но ты прости, что тебе приходится это делать. Мы не можем позвать никого в помощь. Пока система нестабильна, любая ошибка постороннего может всё обрушить. Только «оператор» и «техник» могут касаться узлов, не рискуя... погибнуть.

Он протянул мне флягу, и наши пальцы снова соприкоснулись. Раньше меня бы ударило током его магии, колючим и злым, но теперь буря внутри него спала — прирученная и тихая. Осталось только человеческое тепло и тот кульбит, что сделало мое нутро в момент этого мимолетного касания.

В абсолютной тишине заброшенной башни звук собственного сердца казался оглушительным. Эйлан не убирал руку. Напротив, его пальцы чуть сильнее сжали флягу, удерживая и её, и мою ладонь. Он едва качнулся в мою сторону, проверяя, не отпрыгну ли я. Но я и не думала об этом, разглядывая, как в его зрачках, заполнивших почти всю радужку, золотом отражается небо над ущельем.

Его дыхание уже коснулось моих губ, когда один из последних созданных нами сегодня артефактов у стены издал странный дребезжащий звук.

Вибрируя и подпрыгивая на камнях, он пополз в нашу сторону, как живое, возмущенное насекомое. Это выглядело настолько сюрреалистично и нелепо, что мы оба замерли, глядя на него в полном недоумении.

Артефакт упрямо преодолел разделяющее нас расстояние, дополз до сапога Эйлана и, издав напоследок короткий звук перегоревшей лампочки, затих. Один из драгоценных камней в его основании не выдержал и звонко треснул.

Я с удивлением перевела взгляд на Эйлана и только увидев, как медленно, но неумолимо краснеют его уши, я поняла, на что среагировала эта тонко настроенная магическая техника.

— А-а… — я первой обрела дар речи, пытаясь унять дрожь в голосе. — Кажется, эта штука не выдержала... скачок.

Наступила тишина. Эйлан медленно выдохнул, на секунду прикрыв глаза, а потом посмотрел на меня с той хитрой мальчишеской усмешкой, в которой смешались и гордость, и неловкость.

— Прости, — пробормотал он, потирая шею. — Видимо, артефакт так реагирует на... высокую магическую активность. В общем, это брак, надо поработать над этим.

Я не выдержала и прыснула. Вид гордого наследного принца, пытающегося оправдаться перед взбесившейся железкой, был выше моих сил. Весь пафос момента осыпался вместе с пылью от упавшего накопителя.

— Да уж, недоработка. — Я осторожно толкнула пальцем это чудо инженерной мысли ценой в полцарства.

Сделанный из редкого олова, мертвого дерева и камней, сейчас он грустной брошенной игрушкой одиноко лежал в пыли.

— Постарайся не реагировать так ни на кого из Совета, — добавила я, борясь с новым приступом смеха. — Почтенные мужи такого напора точно не выдержат, их амулеты просто по швам треснут.

— Не могу обещать, — с напускной серьезностью отозвался Эйлан, — мужи в совете настолько почтенны, что желания рядом с ними контролировать иногда просто невозможно. Например, желание разогнать их.

Он бережно поднял наше с ним творение. Стерев пыль с погнутого оловянного бока, посмотрел на треснувший камень.

— Но ты права. — Он перевел взгляд на меня, и в его глазах снова на мгновение вспыхнуло то самое «золото», от которого у меня замирало все внутри. — С самоконтролем нужно что-то делать. Видимо, я еще не до конца привык к тому, как сильно на меня влияют некоторые внешние факторы.

Я только хмыкнула, стараясь не выдать того, как сильно у меня до сих пор колотится сердце. «Внешний фактор» тоже реагировал, благо для артефактов я была невидима.

— Пошли уже. — Я потянула его за рукав. — Нам уже пора, накопители сами себя не заменят.

ЭЙЛАН

В очередной день я внезапно понял, что поставил последнюю булавку по внешнему контуру замка. Все магистральные узлы были заменены и теперь работали бесперебойно.

Магия больше не металась искрами, она текла спокойно, равномерно утолщая потоки. Работы впереди было еще много — нужно было протянуть внутренние сети в каждый из пределов, оживить каждый тупиковый коридор, но теперь сила внутри была в порядке. Она служила нам опорой, а не инструментом разрушения. Я коснулся камня стены и ощутил глубокую силу и спокойствие.

— Давай передохнем. — Я взглянул на Анну.

Она стояла рядом, не сводя глаз с карты. В её взгляде было столько гордости и профессионального удовлетворения, что я невольно улыбнулся.

— К Фионе? — спросила она, потирая затекшую шею.

— Давай. Сообщим Севе хорошие новости, может, его это хоть немного порадует.

Мы шли по коридорам, которые за последнюю неделю изменились до неузнаваемости. Я видел новые магистрали магии — спокойные, теплые, надежные. За окном значительно похолодало, дыхание зимы уже витало в воздухе пустошей, но замок теперь дышал в ответ ровным теплом.

Нам всем становилось легче. Груз ответственности за разрушающийся мир понемногу сползал с плеч, возвращался аппетит, а сон становился крепче. Всем, кроме Севы. Севе приходилось тяжелее всех. Он помогал нам с установкой массивных накопителей, работая за четверых. Ещё и заведовал сборами нужного количества дерева. Нагружая себя работой в попытке заглушить физической болью ту пустоту, что жила в нем сейчас. Но как только смена заканчивалась — его можно было найти только в лазарете.

Я видел, что он живет только тем временем, которое проводит у Фионы. Вне лазарета он был лишь тенью, механизмом, выполняющим работу, и только там, у её постели, в него возвращалась жизнь — горькая, мучительная, но настоящая.

У дверей в лазарет Анна невольно замедлила шаг. Я заглянул первым и отступил, давая ей дорогу. Сева сидел в полумраке, освещенном лишь золотистым свечением настенного фонаря. Его руки, такие же грязные и исцарапанные, как наши, бережно сжимали ладонь Фионы.

— Сева? — шепотом позвала Анна. Он вздрогнул. Его глаза были совсем сухие, воспаленные от бессонницы.

— Ребята, — прохрипел спросонья он. — Час назад Фи так вздрогнула. А потом... снова эта тишина.

Анна подошла ближе и положила руку ему на плечо.

— Мы сегодня дотянули линию до южного крыла и замкнули внутренний контур. Магия в замке теперь течет ровно. Фиона чувствует это, Сева. Ей просто нужно время.

— Я знаю. — Он снова перевел взгляд на спящую девушку. — Я часто рассказываю ей про узлы. Про то, как вы с Мораном ругаетесь из-за чертежей. Думаю, если она услышит, какой тут беспорядок, она обязательно проснется, чтобы взять всё под контроль.

Я поставил на тумбочку поднос с ужином. Мы постояли еще немного, рассказали последние новости о накопителях замка, похвалили Севу за отборные материалы для работы, что он нам отправлял, посмеялись над тем, как Фиона отреагирует, что Сева еще ни разу не спал на кровати и нормально не мылся со дня нашего возвращения. Сева немного расслабился, и мне тоже стало немного легче смотреть на него.

— Пошли, Эйлан. — Анна потянула меня за рукав, бросая взгляд на спящую девушку. — Завтра нам нужно тянуть сети дальше.

Я помедлил у дверей и обернулся к другу.

— Сева, поешь, — твердо сказал я. — А то когда Фиона проснется, я первым делом скажу ей, что ты морил себя голодом и довел до истощения. Представляешь, как она расстроится?

Я решил разыграть эту карту, и это сработало. Сева вздрогнул, очнувшись, и нехотя потянулся к тарелке. Его движения были механическими, но он начал есть.

— Шантаж? — прошептала Анна, когда мы вышли в коридор и дверь за нами закрылась. В её усталых глазах блеснула искорка смеха. — Уважаю.

***

Так, в череде долгих дней, споров с Советом и бесконечных перемещений между замком и крепостью пролетела еще неделя. То, что Анна называла «капитальным ремонтом», для жителей этого мира выглядело как настоящее чудо. Магия, которая последние десятилетия, а то и больше, становилась все более непредсказуемой и опасной стихией, постепенно превращалась в послушную и теплую силу.

Основные цели были достигнуты: внешний защитный контур стоял незыблемо, внутренние магистрали пульсировали ровным золотистым светом, а вода в фонтане была прозрачной и ледяной, как в лучших легендах прошлого. Анна, Эйлан, Моран и Сева справились с задачей, на которую у местных магов и советников не хватило бы даже смелости взглянуть.

Анна ни в чем себе не отказывала, она предлагала Морану все больше и больше идей, а он нес их совету, где мужи хватались за бороды и сердца.

Ее дерзость была во всем: в новых видах накопителей, где она миксовала камни, не скупясь на виды и размеры, в созданных укрепительных маяках по дальним точкам и деревням контура, а особенно она была горда идеей домашних усилителей, для более равномерного распределения силы.

Особое внимание уделили Пруду. Бывшая «энергетическая бомба», едва не стёршая королевство с лица земли, теперь была оцеплена кольцом высокомощных артефактов-стабилизаторов. Со всем уважением к древней силе и подобающими почестями Моран лично установил охранные узлы, подкрепив их новыми магическими договорами. Теперь Пруд не пугал своей мощью, а стал колоссальным источником питания для всей системы Контура, надежно заключённым в стальные объятия обновлённой сети.

С каждым днем гудение в стенах становилось всё тише — система притиралась, узлы «запоминали» свои функции. Угроза магического коллапса отступила, оставив место другой, не менее важной задаче.

Мир вокруг медленно согревался. Послы соседних земель, до этого выжидавшие в тени, начали стягиваться к замку, почуяв перемену ветра. Моран проводил целые дни в переговорах.

Ремонтные работы магических систем подходили к концу. Но главная деталь этой сложной машины — правитель, способный удержать этот порядок, — всё еще ждала своего часа. Замок был готов. Магия была стабильна. На горизонте, сквозь остатки былого тумана, уже четко прорисовывался день передачи договора и инициации принца, которые должны были окончательно закрепить новый статус наследника.

Эйлан все чаще, задумавшись, проводил пальцами по шее, там, где вскоре должен был сомкнуться золотой обруч, который сделает его обязательство окончательным. Он понимал, что ему предстоит добровольно войти в идеально отлаженную клетку. Это был долг, стоящий выше личных желаний и страха перед вечной привязью к этим стенам.

Общими усилиями они сделали этот «ошейник» безопасным, но они не могли сделать его легким. Им удалось убрать физическую боль и ту безоговорочную угрозу, которую он нес раньше, но они не могли отменить ответственность. Исправный обруч больше не искрил, но он по-прежнему означал, что отныне принц и королевство едины, и теперь он знал правду: его долг — служить Контуру, а не просиживать на троне.

Наконец Анна поставила последнюю точку на карте и скрутила свиток. Она посмотрела в окно на заходящее солнце. Теперь судьба королевства решалась уже не в Крепости и не у Пруда, а в Тронном зале.

Перед финальным этапом оставалось два дня.

Глава 33. Самое трудное "Просто"

В лазарете пахло лекарственными эликсирами и сушеными травами. Сева, как и всегда в эти недели, сидел у постели Фионы. На его куртке виднелись пятна грязи, а под ногтями въелась рабочая пыль. Но он не замечал своей усталости.

— Мы сегодня все закончили, Фи, — шептал он, бережно поглаживая теплые пальцы девушки. Его голова была низко опущена, глаза закрыты. — Если бы ты видела, как Эйлан спорил с Анной из-за расположения последних отводящих магистралей... Анна победила, пригрозив отключить линию обогрева воды, что ведет в его спальню. А еще, говорят, старейшины Совета вчера вызвали Морана на разговор, но в итоге бежали оттуда, как побитые собаки, потому что перепугались до полусмерти новым потокам магии в стенах. Моран обещал разогнать их всех и набрать молодняк.

Сева тихо усмехнулся.

— Пределы передают, что стало безопаснее на границах и что магия теперь достает до самых отдаленных деревень. А замок теперь дышит, как один большой организм. Ты должна почувствовать, как он согрелся, Фи. Тебе просто нужно открыть глаза и...

— Севастьян... — раздался тихий, ломкий, как сухая трава, голос.

Сева замер, не веря, что это не очередная галлюцинация от недосыпа. Но голос прозвучал снова, на этот раз с отчетливой, знакомой хрипотцой и слабой искрой иронии:

— Я всегда знала, что ты любишь поболтать... но сейчас ты превзошёл сам себя. Мои уши скоро отвалятся от количества новостей.

Парень резко поднял голову. Фиона смотрела на него — её глаза медленно фокусировались на его лице. Она выглядела ужасающе бледной и худой, но ее тонкие зрачки постепенно расширялись, просыпаясь от долгого сна.

— Фи... — выдохнул он, имя застряло в горле. — Ты очнулась. Ты здесь. Ты правда здесь...

— Где же мне еще быть, — она едва заметно улыбнулась, и её пальцы слабо, почти невесомо сжали его ладонь в ответ. — Кто-то же должен следить, чтобы вы не разнесли этот замок своими нововведениями. Помоги мне сесть... и, ради потока, Сева, чем от тебя пахнет? Ты не мылся ещё со Змеиного пруда?

Он смеялся и плакал одновременно, прижимаясь лбом к её руке, а за дверью уже слышался шум подготовки к тому самому дню.

АННА

Я откинулась на спинку стула и устало потерла виски. Мы закончили все дела еще вчера, и сегодня у нас был законный выходной. Тень мурчал у меня на коленях. Животина моментально привыкла ко мне и почти сразу перебралась в мои покои, пока принц наигранно фыркал и хмурился, называя его предателем.

— Работает, — удовлетворенно выдохнул Эйлан, садясь рядом.

Он поставил на стол две кружки с дымящимся чаем и начал доставать из карманов местные сладости, к которым я уже успела привязаться.

— Ты совершила чудо, Ань. А говорила, что ничего не смыслишь, гуманитарий.

— Я и сейчас не смыслю, Эйлан, — я улыбнулась, рассматривая принесённые дары и выбирая, с чего бы начать. — Мы оба действовали по наитию, и нам просто повезло не ошибиться на первом же повороте.

Эйлан внимательно посмотрел на меня. Помедлив секунду, он тяжело выдохнул, и я приготовилась к тяжелому разговору.

— Завтра день церемонии. — Чай в моей кружке потерял свой вкус. — И Моран говорит, это идеальный момент для перехода.

Внутри всё сжалось. Хотя я посчитала это уже давно. Но кроме скорой разлуки меня беспокоило и то, что если здесь прошел почти месяц — тяжелый, полный боли, копоти и побед, то там...

— Я знаю… Но я не знаю, как мне вернуться... Я будто прожила здесь целую жизнь, а там еще даже не наступил вечер, — голос предательски дрожал, пока я пыталась подобрать слова, глядя в окно на почти полный диск луны. — Я ушла утром и вернусь к ужину. Мама сделает мне чай, спросит, как дела и что с моими руками. А я не смогу ей ничего рассказать.

Я сжала кружку, обжигая руки.

— Это самое странное. Вся эта боль, все эти бессонные ночи, для моего мира, для подруги, для мамы, их просто не существует. И я не смогу рассказать ей о дяде.

Эйлан мягко накрыл мою ладонь своей.

— Зато они существуют для нас. Для меня. Для Морана, Севы, Фионы и для перепуганных до смерти твоими нововведениями советников. Для этого замка, который теперь дышит благодаря тебе. И для всего нашего мира.

— Я понимаю. — Я подняла на него глаза, пытаясь отогнать набегающие слезы. — Но я понятия не имею, как мне завтра вернуться на мою маленькую кухню и сделать вид, что я всё та же Аня, которая просто прогуляла важную лекцию.

— Тебе не нужно делать вид. — Эйлан сжал мои пальцы, делясь своим спокойствием. — Ты вернешься той, кто ты есть. Человеком, который спас целое королевство и одного непутевого принца.

— А мы... — я осеклась, не решаясь закончить вопрос. — Ведь мы...

Слова застревали в горле.

Принц шагнул ближе, не дав мне закончить. Тусклый свет кристаллов выхватывал из полумрака безупречные черты, те, что стали знакомы до мелочей, но всё так же будоражили кровь. Он взял мои руки в свои, и сквозь жар пробивалась его неровная, едва сдерживаемая дрожь.

— Аня... — его шепот отзывается по моему телу волной тепла. — Если бы я только мог. Если бы это зависело только от меня, я бы не позволил тебе уйти. Я бы встал перед тобой на колени. Я бы завтра же надел на тебя корону. Отдал бы тебе все, лишь бы просто быть рядом и всю оставшуюся жизнь восхищаться тем, как ты видишь этот мир.

Его губы так близко. Я с трудом понимаю смысл, лишь заворожённо смотрю, как они двигаются.

— Ты исцелила меня. Ты спасла меня. Ты дала мне и моему королевству будущее, которого у него уже не было.

Он сжал мои ладони чуть крепче, заглядывая прямо в глаза.

— Но я знаю правду. Это место не принесет тебе счастья. Ты здесь, как редкая птица, которая оказалась бы в золотой клетке из наших проблем и условностей. Твой дом и твоя семья — там, за той шторой. И твоя мама... она уже потеряла брата, я не имею права лишать её еще и дочери. Я не смею даже думать о том, чтобы украсть тебя у нее и твоего мира.

Эйлан горько усмехнулся, глядя на карту, которая переливалась яркими ровными отсветами благодаря нам.

— Любить тебя — значит позволить тебе уйти. Потому что я знаю, как ты тоскуешь по дому. Ты и так отдала нам всё, что могла. Я не хочу, чтобы через год или два ты проснулась в этом замке и поняла, что ненавидишь его за то, что он отрезал тебя от дома. И меня — за то, что заставил тебя выбирать.

Он осторожно коснулся кончиками пальцев моей щеки.

— Завтра ты увидишь наш общий триумф. Увидишь, что мы всё сделали правильно. И уйдешь с гордо поднятой головой. А я останусь здесь — хранить то, что ты построила. И каждый раз, когда эти стены будут дышать теплом, я буду знать: это ты.

Это честное, пропитанное горькой нежностью признание выбило опору из-под меня сильнее, чем любой магический сбой. Я смотрела на наши руки — его широкие, надежные ладони, сжимающие мои, дрожащие и холодные пальцы.

— Я не знаю, как мне вернуться, Эйлан, — прошептала я, и мой голос сорвался. — В плане... я знаю, что Моран откроет переход. Но как мне смотреть на мир, в котором нет этого гула в стенах? Как мне забыть вас, тебя? Как объяснять себе по утрам, что это был не сон, и я не сошла с ума?

Я подняла на него глаза, полные слез, которые уже не пыталась скрыть. Принц мягко, едва касаясь, стер слезинки с моих щек. Все, что мне хотелось, — это закрыть глаза и слушать, как он убеждает меня остаться.

Мне хотелось сказать, что мама, возможно, поймет. Что в этом мире мне есть ради кого остаться. Но я знала: он прав. И если бы Эйлан вдруг начал настаивать, чтобы я осталась, я сама бы привела ему те же доводы в противовес.

Гомон мыслей стих, когда Эйлан осторожно наклонился ближе. Мерцание кристаллов и стены размылись в сплошное пятно — остались только его глаза напротив.

Мгновение — и его теплые губы едва ощутимо коснулись моего лба, невесомой россыпью поцелуев прошли по виску, опустились к щекам, на секунду соскользнули на шею и, словно испугавшись моего судорожного вздоха, вернулись обратно. Он искал и запоминал каждую черточку, каждый изгиб, пока его губы наконец не нашли мои — в коротком, почти призрачном касании.

И никакого «всё изменилось», и никакого «последнего шанса». Наше личное «прощай», запечатанное одним выдохом на двоих.

Эйлан попытался благородно отстраниться, пытаясь сохранить эту красивую, чистую иллюзию. Настоящий принц, будь он неладен. Но мне к черту не сдалось его благородство.

Я схватила его за жесткий воротник куртки и рывком притянула обратно.

Вся его сдержанность рухнула в одну секунду. Наши губы столкнулись, и короткое замешательство Его Высочества мгновенно сменилось полной, до дрожи, самоотдачей. Его руки скользнули по моим плечам, сминая ткань рубашки, и рывком притянули к себе так настойчиво, что я в то же мгновение подалась навстречу, перебираясь к нему на колени.

Когда его пальцы запутались в моих волосах на затылке, я не смогла сдержать короткий тихий стон. Мы замерли, уткнувшись лбами друг в друга, пытаясь восстановить дыхание. На миг стало неловко — так громко и часто стучали наши сердца в абсолютной тишине комнаты.

Но Эйлан аккуратно взял мое лицо в свои теплые ладони и заглянул мне в глаза. В его взгляде, на самом дне зрачков, плясали золотистые искры.

— Что ж… Кажется, теперь я понял, что там происходило в этом вашем кино, — тихо протянул он.

Я замерла, пытаясь сообразить, о чем он вообще говорит, и наконец вспомнила ту дурацкую сцену из сериала, которую мы вместе видели в аномалии. И, уже не сдерживаясь, прыснула, спрятав лицо у него на плече. Эйлан тихо рассмеялся в ответ, утыкаясь подбородком мне в макушку. Его руки мягко поглаживали мою спину, и в этом жесте было столько невысказанной нежности, что у меня снова свело горло.

Смех ушел так же быстро, как и появился, оставив после себя щемящую пустоту.

Я медленно отстранилась и заглянула ему в лицо.

— Значит, ты просто меня отпускаешь? — С горькой усмешкой я вытерла тыльной стороной ладони уже почти высохшие слезы.

Эйлан отозвался улыбкой, полной тоски, и аккуратно коснулся моих волос, собранных в привычный хвост. Пряди скользнули сквозь его пальцы и упали мне на плечо одна за другой.

— Это самое трудное «просто» в моей жизни. — Его прикосновение было коротким, почти невесомым, но мне хватило, чтобы мое сердце рассыпалось на кусочки от нежности и отчаяния.

Я прижалась лбом к его плечу, вдыхая уже знакомый запах. В горле так и стоял ком. Он был прав. Каждое его слово было правдой, от которой хотелось выть. Я действительно не смогла бы быть счастлива, зная, что где-то там мама сходит с ума от горя. Но и уйти теперь... было невыносимо тяжело.

— Это нечестно, — прошептала я в никуда. — Ты не должен был быть таким понимающим. Мне было бы легче, если бы ты оказался эгоистом.

Завтра я проснусь в замке. Завтра я увижу передачу договора. Завтра я вернусь домой.

Но сегодня, в этом тягучем полумраке, я всё ещё принадлежала этому миру. Я всё ещё была частью этой боли, этой любви и этого человека, чью руку не могла заставить себя отпустить. Время загустело, даря нам последние секунды тишины перед тем, как реальность окончательно расколет меня на тысячи осколков, каждый из которых будет резать по живому.

ЭЙЛАН

Золотистые блики плясали на плитах пола, выплескиваясь прямо из камня стен и наполняя зал дыханием живого тепла. Магистрали, которые мы с Анной прокладывали, теперь работали на полную мощность.

Я стоял в строгом парадном камзоле, который казался мне тесным и чужим после рабочей рубахи, но плечи расправлялись сами собой. В первых рядах стояла Фиона, даже опираясь на сильную руку Севы, величественная, как всегда. Себастьян же сиял так, что мог бы заменить собой один из наших накопителей. Советники окружали меня полукругом, а отец, уже немного окрепший, стоял прямо передо мной.

Но мой взгляд всё время возвращался к Анне.

Она стояла по другую сторону от Фионы, и я не мог отвести глаз. Вчера я преподнес ей подарок — это было меньшее, что я мог сделать, и, возможно, самое тяжелое из того, что мне когда-либо приходилось вручать.

Я хотел усыпать ее драгоценностями нашего мира, шелками, которые не тускнеют веками, и мехами горных кошек. Я хотел, чтобы она ушла отсюда как королева, которой она для меня и являлась. Но Анна отказалась: наши камни, наши странные артефакты, могли стать обузой или опасностью в её мире. Там не ценят магию и взявшееся из ниоткуда вычурное богатство.

В итоге я уговорил её взять лишь несколько золотых украшений. Потому что золото — это золото в любом из миров. Я постарался выбрать самые невзрачные на вид, простые обручи, но самые тяжелые, из чистейшего самородного металла. Анна лишь взглянула на них и едва заметно улыбнулась, сделав вид, что не раскусила мою хитрость и не заметила, как сильно оттягивают руку эти «скромные» подношения. Широкое кольцо, нарочито грубое, словно смятое чьей-то сильной рукой, заняло место на её пальце. Не на том, что предназначалось мужу, но тяжесть золота на её руке грела мне душу больше, чем любое обещание.

Её одежда износилась еще в бесконечных переходах, пропахла гарью наших кузниц и пылью складов. Я распорядился, чтобы лучшие швеи королевства сшили ей платье. Оно было из дорогой, глубокого синего цвета ткани, но главный секрет скрывался в отделке. Я приказал украсить каждый край, каждый шов и подол сотнями золотых бусин.

Я не мог просить её остаться. Я не мог бросить этот замок и уйти с ней. Я не мог защитить её там, за чертой. Но я был готов поклясться, что слышал когда-то от неё: в их мире богатство облегчает жизнь. И если я не мог быть рядом, чтобы подставить плечо, пусть хотя бы это золото станет её броней. Пусть оно купит ей покой и уверенность в завтра.

Глядя на неё сейчас, в сиянии Тронного зала, я видел, как тяжело колышется подол её платья при каждом шаге. Этот груз — моя последняя попытка сделать ее жизнь хоть немного легче.