Читать книгу Моя мать сделала меня чудовищем (Алена Климова) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Моя мать сделала меня чудовищем
Моя мать сделала меня чудовищем
Оценить:

3

Полная версия:

Моя мать сделала меня чудовищем

Мать прижалась мокрой щекой к моему плечу и с надеждой заглянула мне в глаза:

— Солнышко мое, ты ведь с утра на Рублевку к Марине ездила? Скажи, что ты виделась с ней и она дала тебе денег! У нее же миллионы куры не клюют, для нее пятьдесят тысяч как копейка, она обязана откупить тебя от этого шакала!

— Ничего она мне не дала, мама, — ответила я. — Меня охрана на пушечный выстрел к воротам не подпустила, я у них в черном списке. А сама Марина проехала мимо на внедорожнике и даже в мою сторону не глянула.

Лицо матери исказилось от ненависти, она сжала узловатые кулаки:

— Какая же она бессердечная тварь! Знает, что родная сестра из-за нее восемь лет отмучилась, и копейки пожалела! Что же нам теперь делать, доченька?! У меня за душой ни гроша, а если до воскресенья не отдадим Артёму пятьдесят тысяч, он в понедельник утром принесет справку из травмпункта твоему капитану! Надо еще раз к поселку ехать, выследить Марину на дороге без охраны и заставить ее раскошелиться!

В этот момент дверь кабинета открылась, и на пороге появился капитан Морозов с папкой в руках. Он окинул взглядом рыдающую мать и перевел взгляд на меня.

— Смирнова, заходи, — сказал капитан. — А вы, гражданка, идите домой, никто вашу дочь сегодня не арестовывает.

Оставив всхлипывающую мать у окна, я вошла в кабинет и положила на стол перед инспектором договор найма из общежития «Уют». Морозов проверил печать, вбил реквизиты конторы в базу на компьютере и кивнул.

— Жилье засчитано, — сказал он, подшивая копию в папку. — Сегодня после десяти вечера участковый проверит твое наличие в комнате четыреста двенадцать. Мать твоя тут с восьми утра дежурит, всё расспрашивала, не поступало ли на тебя заявлений из полиции. Я не знаю, что ты там уже успела натворить за сутки на воле, Смирнова, но предупреждаю сразу: поступит хоть одна жалоба или протокол из травмпункта, поедешь обратно в колонию без разговоров. У тебя осталось двенадцать дней на трудоустройство. Направление на биржу труда дворником брать будешь или сама работу найдешь?

— Сама найду, товарищ капитан, — ответила я. — Пойду по профилю в швейную мастерскую, на днях принесу трудовой договор.

~ * ~ * ~

Через сорок минут я уже шла вдоль железнодорожных путей к длинному кирпичному ангару с облупившейся штукатуркой. Железная лестница вела вниз, в полуподвальное помещение с зарешеченными окошками под потолком. Едва я потянула на себя тяжелую дверь, в уши ударил стрекот промышленных машинок. В воздухе висела серая пыль от дешевого синтепона, пахло машинным маслом, паленой синтетикой и потом. Вдоль рядов под тусклыми лампами сидели сгорбленные женщины в косынках и гнали темно-синие куртки для дорожных рабочих. От одного взгляда на эти ватники у меня свело скулы: восемь лет я мечтала вырваться из тюремной швейки, а на воле первым делом спустилась в точно такой же подвал!

В конце прохода у гор нарезанного кроя стояла коренастая женщина лет пятидесяти в стеганой жилетке и пересчитывала готовые куртки, покрикивая на работниц. Я подошла к ней и достала из сумки бланк предписания из инспекции.

— Вы начальница цеха? — спросила я, перекрывая гул моторов. — Я по объявлению на вакансию швеи.

Женщина смерила меня цепким взглядом, взяла бланк и прочитала строчки со штампом уголовно-исполнительной инспекции. Губы тронула кривая усмешка.

— Раиса Павловна я, — сказала бригадирша, возвращая мне листок. — С пятой колонии откинулась, значит? Знаю ваше производство, бушлаты и рукавицы там шить умеют. Мне как раз к восьми вечера надо сдать на склад заказчика партию утепленных курток, а две сменщицы запили и на работу не вышли. Сядешь вон за крайнюю машинку у стены. Норма до восьми часов: десять курток, втачивание рукавов на ватине и пришив тракторных молний с планкой. Сделаешь всю стопку без кривых строчек, поставлю тебе печать конторы в справку для инспектора и выдам две тысячи на руки. Забудешь закрепить шов или не вытянешь норму, ни печати, ни денег не увидишь. Устраивает?

Я посмотрела на стопку толстого прорезиненного брезента, от которого у обычных портних через час отваливаются руки. Эта продуманная барыга сразу смекнула свою выгоду: бесправная условно-досрочница ради заветного штампа для полиции перелопатит за полдня тяжелую норму и пикнуть не посмеет!

— Устраивает, Раиса Павловна, — ответила я, снимая свою куртку и вешая ее на гвоздь у колонны. — Показывайте крой.

Следующие шесть с половиной часов слились в непрерывный грохот иглы. Жесткая ткань с толстым слоем ватина не желала лезть под лапку, пластмассовые зубья молний обдирали кожу на больших пальцах в кровь, а от синтепоновой пыли першило в горле. Поясницу и травмированное бедро ломило от деревянного табурета, но я стиснула зубы и гнала строчку за строчкой, не поднимая головы. В начале восьмого вечера последняя, десятая куртка легла на прилавок приемки.

Раиса Павловна проверила швы на трех верхних куртках, подергала замки молний и кивнула. Пройдя в свою стеклянную каморку в углу цеха, она поставила круглую печать на мой бланк для инспекции, расписалась, а затем выложила передо мной на стол тысячу пятьсот рублей мятыми купюрами.

— Здесь полторы тысячи, а мы договаривались на две, — сказала я, прижимая ладонью справку с печатью.

— Пятьсот рублей я удержала за амортизацию оборудования и две сломанные на брезенте иглы, — отрезала бригадирша, глядя на меня в упор. — Не нравятся мои порядки, давай справку обратно, я сейчас же позвоню твоему инспектору и скажу, что ты устроила скандал и нам не подошла.

Пальцы сжались в кулак, до того хотелось смахнуть со стола ее калькулятор, но я вовремя взяла себя в руки. Именно этого она и добивалась: спровоцировать меня на крик, чтобы не платить вообще ничего. Молча забрав со стола справку с печатью и жалкие полторы тысячи рублей, я надела куртку и вышла из душного подвала на улицу.

Обратно в общежитие я ехала в переполненном вагоне метро, глядя на свои распухшие, исколотые пальцы. В кармане вместе со вчерашним остатком лежало двенадцать тысяч рублей. За шесть с половиной часов каторжного труда я заработала полторы тысячи! При таких расценках на пятьдесят тысяч для шантажиста Артёма мне еще пахать в этом подвале больше месяца без выходных, а деньги требовались к воскресенью.

В калитку общежития «Уют» я зашла без четверти десять, прихрамывая на гудящую ногу. Фиолетововолосая комендантша в будке проводила меня взглядом через стекло и сделала пометку в журнале: в комендантский час я уложилась. Поднявшись на четвертый этаж, я подошла к двери четыреста двенадцать и увидела на ручке сложенное вафельное полотенце. От ткани пахло хозяйственным мылом: утренний урок у раковины мордатая соседка усвоила отлично.

Я зашла в комнату, заперла крючок и опустилась на край железной кровати. Ровно в десять часов двадцать минут в коридоре раздались шаги, и в фанерную дверь постучали. На пороге стоял молодой лейтенант полиции со списком в планшете, а за его спиной маячила комендантша.

— Смирнова Алина Николаевна? — спросил участковый, сверяя мое лицо с фотографией в бланке.

— Так точно, товарищ лейтенант, — ответила я, отступая на шаг и показывая комнату. — Проживаю по договору, режим соблюдаю, сегодня устроилась на швейное производство.

Офицер поставил галочку в ведомости, кивнул и пошел дальше по этажу. Закрыв дверь, я положила на шаткий стол справку с печатью цеха и двенадцать тысяч рублей. Оба требования капитана Морозова я закрыла, но угроза Артёма висела над головой.

Я села на табуретку, обхватила голову руками и заставила себя отбросить панику, которой утром заразила меня мать. Стоп. Давай-ка разберемся без истерик: с чем именно этот трусливый алкаш собрался идти в понедельник в полицию? С заявлением о том, что я забрала у него из квартиры женскую норковую шубу и старые серьги с гранатами?!

Я даже выпрямилась на табуретке от озарения. Это ведь была моя собственная шуба и мамины советские серьги, которые Артём вынес из нашей квартиры пять лет назад! Ни единого чека на эти вещи у него нет и быть не может. А во второй коробке у матери в дворницкой, среди старых альбомов и квитанций, наверняка сохранились наши семейные фотографии, где мать снята в этих гранатовых серьгах!

На губах сама собой появилась злая усмешка. Какой же ты дешевый врун, Тёма! Решил взять нас с матерью на испуг, зная, как условно-досрочницы трясутся перед полицией! Стоит мне положить перед ним бирки от вещей и фотографии, как любое его заявление в полицию превратится в чистосердечное признание о хранении краденого имущества семьи Смирновых, а его Зойка пойдет по статье как соучастница! Завтра суббота, в цеху у меня выходной. С самого утра я наведаюсь к матери в подвал, заберу доказательства на наши вещи и устрою дорогому Артёму веселые выходные!

Субботним утром я поехала к родительскому дому. Дождь закончился, с серого неба сыпалась водяная пыль. В подъезде на первом этаже стояла тишина. Я спустилась по ступенькам под лестничный пролет и постучала костяшками пальцев в железную дверь дворницкой. Замок щелкнул, на пороге показалась мать в кофте поверх халата. Увидев меня, она всплеснула руками и втянула меня внутрь за рукав.

— Алиночка, приехала! — зашептала мать, запирая засов. — Достала деньги? Артём вчера вечером снова звонил на вахту, кричал, что в воскресенье ждет расчет, иначе в понедельник с утра идет к твоему капитану!

— Ни копейки он от нас не получит, — ответила я, проходя в угол к коробкам. — Я вчера вечером всё обдумала, мама. С чем он пойдет в полицию? Жаловаться, что я забрала из его квартиры свою норковую шубу и твои серьги с гранатами?

Я сняла крышку с коробки, где лежали семейные альбомы, и принялась листать плотные страницы. В бархатном альбоме я быстро нашла крупный снимок с маминого юбилея: она сидела за праздничным столом, а в ее ушах отчетливо виднелись серьги с темными гранатами. Перевернув лист, я вытащила две фотографии со своей зимней прогулки в парке, где я стояла в норковой шубе с фигурной брошью у воротника.

— Вот доказательства, что вещи принадлежали нашей семье еще десять лет назад, — сказала я, положив снимки на стол. — У Артёма нет ни единого чека на женскую шубу и твои серьги. Любой участковый при виде этих фотографий развернет дело против самого Артёма и его сожительницы за хранение краденого. Давай сюда телефон, я прямо сейчас наберу его номер и популярно объясню, куда ему засунуть свои угрозы.

Мать замялась и попыталась спрятать лежащий на краю стола кнопочный телефон в карман халата:

— Не звони ему, доченька! Мало ли что этот пьяница со злости наболтает, давай лучше я сама с ним переговорю!

— Хватит перед ним пресмыкаться, — отрезала я и забрала аппарат из ее пальцев. Найдя в журнале вызовов вчерашний номер Артёма, я нажала кнопку набора и включила громкую связь.

— Ну что, старая, наскребли с дочуркой полтинник? — раздался из динамика прокуренный голос бывшего жениха.

— С тобой говорит Алина, Тёма, — сказала я, положив телефон на стол. — Можешь забыть про пятьдесят тысяч. Я только что достала из семейного альбома фотографии десятилетней давности со штампами фотоателье на обороте. На них я снята в своей норковой шубе, а мать сидит в тех гранатовых серьгах, которые я позавчера забрала у твоей крашеной девки. Рискни только пойти в понедельник к капитану Морозову! Как только ты заикнешься в полиции про шубу и серьги, ты сам подпишешь признание, что пять лет хранил у себя дома вещи, которые украл из нашей квартиры в тот вечер, когда довел моего отца до инсульта! Мы с матерью сразу подадим встречное заявление о краже, а твоя Зойка пойдет под суд как соучастница!

В трубке послышалось злое сопение, а затем Артём рявкнул на всю каморку:

— С больной головы на здоровую не вали, припадочная! В мусарню я из-за твоих старых тряпок и так идти не собирался, это я твою мамашу на понт взял! И батю своего на меня не вешай: когда мы с твоей матерью квартиру в банк закладывали, твой папаша уже две недели как в реанимации без памяти валялся! Сами его вдвоем до удара довели, вот сами и жрите друг друга, нищебродки!

Из динамика раздались короткие гудки. В каморке повисла тишина. Я стояла над столом, глядя на погасший экран телефона, и в голове у меня медленно складывались слова Артёма. Когда они с матерью закладывали квартиру в банк, папа уже две недели лежал в реанимации без памяти?! Но ведь в первый вечер мать клялась мне за этим столом, что отец слег с инсультом после похода в банк, когда узнал о побеге Артёма с кредитными деньгами!

Я подняла взгляд на мать. Она стояла у плитки, побелев как мел, и торопливо тянула руку к открытой коробке с документами на полу, пытаясь захлопнуть картонную крышку.

— Подожди, мама, — сказала я и перехватила ее руку. — Ты позавчера сказала мне, что папу разбил инсульт из-за того, что Артём украл наличные из банка. Почему Артём сейчас сказал, что во время оформления залога в банке папа уже две недели лежал в реанимации?!

— Да мало ли что этот алкаш плетет! — взвизгнула мать, пытаясь оттолкнуть меня от коробки. — У него от пьянки мозги высохли, он все года и числа перепутал! Забудь про него, Алиночка, не пойдет он к твоему капитану, пронесло нас!

Она так отчаянно загораживала собой ящик с бумагами, что последние сомнения у меня отпали: Артём не врал. Я молча отвела ее в сторону, опустилась на колени перед коробкой и выдернула из-под фотоальбомов толстую папку с надписью «Документы отца». Мать вскрикнула и вцепилась в мой рукав, но я рывком раскрыла картонные корки.

Сверху лежала больничная выписка и свидетельство о смерти. Я пробежала глазами строчки с датами: отец поступил в реанимацию с обширным инсультом и комой десятого ноября, а умер девятого декабря, не приходя в сознание. Под выпиской лежал экземпляр банковского договора залога квартиры, подписанный матерью по генеральной доверенности от отца. Дата на договоре стояла двадцать четвертое ноября! Мать заложила квартиру и отдала деньги Артёму, когда папа уже две недели умирал в коме на больничных аппаратах!

Я перевернула банковский договор, и из папки на бетонный пол выпали еще два листа. Первый оказался нотариальным черновиком дарственной, где отец завещал свою половину трехкомнатной квартиры Коршуновой Марине Николаевне. А вторым был тетрадный лист в клеточку, исписанный моим почерком, со штемпелем тюремной цензуры от девятого ноября. Мое письмо из колонии, которое пришло домой за сутки до папиного инсульта! На третий год срока, зная, что все сбережения ушли на адвоката в суде, я бесилась от гробового молчания родителей и сама требовала пустить в ход оставшееся имущество. Бумага на сгибах стерлась до дыр и пошла темными пятнами, словно лист комкали в кулаке. Я увидела свои же строчки, выведенные черной ручкой: «Почему от вас ни слуху ни духу?! У вас трехкомнатная квартира в Москве, заложите ее или продайте, но наймите защитников и вытащите меня из этого барака! Или вам квадратные метры дороже родной дочери?! Не вздумайте слать мне слезливые открытки без денег и адвоката, иначе вы оба для меня сдохли!»

Я медленно подняла голову от смятого письма и посмотрела на мать. Та стояла у стены, прижав кулаки к губам, а по ее щекам катились слезы.

— Папу разбил удар не из-за Артёма, — тихо проговорила я, поднимаясь с колен с письмом и черновиком дарственной в руках. — Его хватил инсульт десятого ноября, когда он получил это мое письмо из колонии. Зачем ты мне соврала, мама?!

— А что мне было тебе сказать, Алиночка?! — закричала мать, падая на колени прямо передо мной на бетонный пол и хватаясь за подол моей куртки. — Ты же с первых месяцев на зоне запретила нам слать письма без адвокатов и требовала заложить трешку! А отец после поездки в ту деревню к Марине как помешанный стал! Наотрез отказывался трогать жилье, твердил каждую ночь: мы изуродовали жизнь старшей дочке, я пойду к нотариусу и перепишу свою половину квартиры на Марину! Я писать тебе с пустыми руками боялась, всё надеялась его переломить! А десятого ноября почтальон принес это твое письмо! Я бросила конверт отцу на стол, чтобы он увидел, как ты там страдаешь! Он дочитал твои слова до конца, схватился за грудь и рухнул на кухонный пол, сжимая твой листок в кулаке!

— И ты сразу вызвала скорую? — спросила я одеревеневшими губами, глядя в ее искаженное слезами лицо.

Мать затряслась всем телом и спрятала глаза, уткнувшись лбом в мои колени:

— Он лежал на линолеуме, а на столе лежал этот проклятый черновик дарственной на Марину! Я знала: если врачи приедут сразу и откачают его, он первым делом подпишет бумаги у нотариуса, отдаст полквартиры этой гадине Марине, а ты так и сгниешь за решеткой! Я убрала телефон на холодильник и прождала два часа, пока он не затих и не потерял сознание! А пока он месяц лежал в реанимации на аппаратах, я взяла его старую доверенность и заложила квартиру в банке для Артёма, потому что после смерти отца доверенность бы сгорела и Марина отсудила бы наследство! Я даже похороны от нее скрыла! А когда Артём сбежал с деньгами банка и меня выселили, я до смерти боялась написать тебе правду: знала, что ты меня проклянешь и никогда не простишь! Я ведь ради тебя одной на этот грех пошла, доченька! Ради твоего спасения!

Я отшатнулась от нее, ударилась лопатками о железную дверь дворницкой. Бумаги выпали из моих пальцев на бетон. Я смотрела на ползающую передо мной в слезах старуху, и меня била крупная дрожь.

Мой взгляд упал на валяющийся у ботинок нотариальный черновик дарственной, где черным по белому стояло имя Коршуновой Марины Николаевны, и к горлу подкатила горячая, удушливая ярость. Значит, вот как! Я сидела в промерзшем бараке, шила рукавицы до кровавых мозолей и ждала помощи из дома, а родной отец в это время собирался подарить половину нашей единственной квартиры святой Мариночке! Той Марине, у которой уже была бабушкина двушка и богатый покровитель! Даже папа в конце концов предал меня и выбрал старшую сестру, решив оставить меня после зоны на улице! Всюду эта правильная тихоня вставала поперек моей судьбы: забрала себе любовь бабушки, вышла замуж за миллиардера, да еще и отца перед смертью перетянула на свою сторону! А когда я написала папе правду о его равнодушии, его слабое сердце не выдержало, и теперь этот камень тоже повис на моей шее!

— Алиночка, девочка моя, не молчи, скажи хоть словечко! — завыла мать, пытаясь обнять мои колени. — Мы же с тобой теперь совсем одни против мира остались!

— Не трогай меня! — выкрикнула я, с отвращением отдергивая ногу от ее цепких рук. — Ты больная на голову, мамаша! Не смей ко мне приближаться!

Нащупав за спиной холодную задвижку, я рванула железную дверь на себя и выбежала из подвала во двор. В кармане куртки лежал сложенный листок с рублевским адресом Марины. Раньше я думала прийти к ней за подачкой, но теперь подачки мне были не нужны. Сначала я выберусь из этой грязи сама, встану на ноги, а потом мы еще посмотрим, госпожа Коршунова, кому из нас двоих судьба осталась должна!


Глава 3


В понедельник к девяти утра я принесла справку из швейного цеха в районный отдел инспекции. Капитан Морозов проверил синий оттиск печати ООО «Текстиль-Пром», подшил бумагу в мое личное дело и поднял на меня взгляд.

— Обязательные условия ты выполнила, Смирнова, — сказал капитан, закрывая папку. — Жилье и работа у тебя теперь официальные. Только не думай, что на этом контроль закончился. Раз в неделю по четвергам являешься ко мне на отметку, а в цех я буду звонить лично и проверять твою табельную ведомость. Вылетишь с работы за прогул или драку, поедешь досиживать срок в колонию. Ступай на смену.

Я молча кивнула, вышла из участка и поехала к товарной станции.

В полуподвальном цеху «Текстиль-Прома» с утра стоял привычный гул моторов и пар от гладильных прессов. Вместо дешевых рабочих ватников на длинных раскройных столах сегодня громоздились рулоны дорогой темно-зеленой мембранной ткани и коробки с импортной фурнитурой. Бригадирша Раиса Павловна распределила нас по машинкам: до вечера требовалось отшить срочную партию зимних курток для сети охотничьих магазинов.

Мое место оказалось в крайнем ряду по соседству с худенькой белокурой девчонкой лет двадцати в очках с подклеенной пластырем дужкой. Звали соседку Дашей. Не успела я заправить нить в иглу, как к столу Даши подошли две мордатые мотористки из старожилов цеха и без всякого стеснения свалили поверх ее кроя охапку криво простроченных капюшонов.

— Дашка, мы тут на десяти капюшонах строчку мимо канта пустили, — нагло заявила одна из баб, поправляя косынку. — Распорешь в обед и перешьешь заново по разметке, а то Раиска с нас штраф сдерет.

Я ждала, что девчонка пошлет нахалок куда подальше и скинет чужой брак на пол, но Даша лишь виновато вжала голову в плечи и тихо ответила:

— Хорошо, девочки, я в перерыв всё переделаю, вы только не ругайтесь.

Меня от этой картины передернуло так, будто я лимон целиком проглотила. Господи, ну вылитая моя сестрица Марина! Тот же тихий, угодливый голосок, та же вечная готовность подставить собственную шею под чужие косяки, лишь бы никто вокруг не повысил тона! Восемь лет назад Марина точно так же по ночам чертила за меня курсовые проекты и бесплатно тянула на себе фирму Артёма, глядя на всех глазами побитой овечки.

— Ты совсем блаженная или прикидываешься? — не выдержав, бросила я соседке, когда наглые бабы отошли к своим местам. — С какого перепугу ты за этих коров чужой брак в свой перерыв пороть собралась? Один раз прогнешься, они на тебе до пенсии пахать будут!

Даша испуганно моргнула за толстыми стеклами очков и потупилась в свой оверлок:

— Мне ругаться нельзя, Алина. У меня мама после операции лежит, лекарства дорогие нужны, а если я спорить начну, они Раисе Павловне нажалуются, и меня без расчета уволят. Проще самой тихонько перешить.

Ну конечно, очередная святая великомученица! Терпеть не могу таких бесхребетных тихонь: сами позволяют вытирать о себя ноги, а потом смотрят на тебя так, словно ты им рубль задолжала! Я демонстративно отвернулась к своей машинке и до двух часов дня гнала строчку на рукавах, стараясь даже не смотреть в сторону соседки.

В два часа объявили получасовой перерыв на обед. Швеи потянулись к столу в углу разогревать домашние судки с котлетами и супом. Я осталась сидеть на своем табурете, налив в эмалированную кружку пустого кипятка из бака: тратить оставшиеся десять тысяч рублей на столовую я не могла, впереди был целый месяц до первой получки.

Краем глаза я заметила, как возле моего стола остановилась Даша. Она молча развернула на углу столешницы шуршащую фольгу, положила передо мной румяную домашнюю булочку, густо посыпанную корицей, и подвинула ее к моей кружке.

— Возьми, пожалуйста, — тихо сказала девчонка. — Я вчера вечером сама пекла, там две штуки в пакете, мне одной много, а ты с утра ничего не ела.

Густой, сладкий запах печеного теста и корицы ударил мне в лицо. Я застыла с кружкой кипятка в руке, глядя на блестящую фольгу. В памяти вспыхнула одиночная палата клиники восемь лет назад: промокшая под дождем Марина в дешевой куртке протягивает мне такой же теплый сверток из фольги с моими любимыми булочками с корицей, а я через минуту с ухмылкой выдираю иглу капельницы из вены, чтобы обвинить ее в покушении!

Первым моим порывом было смахнуть это угощение на пол и рявкнуть Дашке, что я в подачках от сердобольных дур не нуждаюсь. Но пустой желудок свело голодным спазмом, а девчонка уже отошла к своему оверлоку и принялась распарывать чужие кривые капюшоны, даже не ожидая от меня благодарности.

— Съем, раз лишняя, — буркнула я себе под нос и откусила кусок теплой сдобы, запивая кипятком.

Развязка наступила в четыре часа дня. Тяжелая железная дверь цеха распахнулась, и вниз по ступенькам спустился высокий мужчина лет тридцати восьми в темном шерстяном пальто и строгом костюме. Это был сам владелец компании «Текстиль-Пром» Илья Сергеевич Казанцев. При его появлении Раиса Павловна мгновенно вытянулась в струнку, натянула на лицо угодливую улыбку и запорхала вокруг длинной вешалки с готовыми охотничьими куртками.

— Илья Сергеевич, как раз заканчиваем первую партию из сорока штук! — запела бригадирша. — К вечеру всё упакуем и отправим заказчику!

Казанцев молча снял с вешалки две верхние куртки, развернул их спинками к свету, затем проверил рукава и резко нахмурился. Его тяжелый взгляд скользнул по волнистым, перекрученным швам на мембране.

bannerbanner