Читать книгу Моя мать сделала меня чудовищем (Алена Климова) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Моя мать сделала меня чудовищем
Моя мать сделала меня чудовищем
Оценить:

3

Полная версия:

Моя мать сделала меня чудовищем

Я выдернула локоть из ее пальцев, забрала со стола листок с рублевским адресом Марины и сунула его в карман джинсов.

— Убери от меня руки, — произнесла я, поднимая с пола сумку с ножницами. — Мне пора в инспекцию, в твой подвал я больше не вернусь.

— Алиночка, постой, куда же ты пойдешь без гроша?! — кинулась было за мной мать, но я уже выскочила в коридор и с грохотом захлопнула дверь.

В районном отделении инспекции инспектор капитан Морозов долго листал мое дело, сверил данные в мониторе и посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Интересная картина получается, Смирнова, — сказал капитан, откидываясь на спинку стула. — В документах об освобождении указан адрес твоей прописки в квартире родителей. Только по базе эта квартира пять лет как продана с торгов за долги, а новые собственники выписали вашу семью через суд. Где ты ночевала сегодня?

— У матери на первом этаже нашего дома, товарищ капитан, — ответила я. — Она там работает уборщицей, старшая по подъезду выделила ей каморку под лестницей.

— Подвальная щитовая без окон жилым помещением не является, — отрезал Морозов и положил передо мной бланк предписания. — На учет в электрощитовой я тебя не поставлю. По условиям освобождения ты обязана проживать по официальному адресу, находиться там после десяти вечера и работать. Даю тебе три дня на решение вопроса с жильем и две недели на трудоустройство. Принесешь мне договор найма комнаты или справку из общежития, тогда поговорим. Явишься к пятнице без адреса, подам рапорт в суд об отмене УДО и поедешь этапом обратно в колонию досиживать девятый год. Вопросы есть?

— Никаких вопросов, товарищ капитан, к пятнице договор будет у вас на столе, — ответила я и расписалась в бланке.

Вот только на улице за порогом инспекции уверенности у меня поубавилось. Начинался холодный дождь, травмированное бедро ныло от сырости, а в кармане джинсов лежало триста рублей мелочью. С такими грошами мне не светила даже койка в ночлежке.

И тут я вспомнила! Однокомнатная квартира Артёма! Наше тайное гнездышко. Мать вчера рыдала, что Артём забрал деньги от нашей трешки и семейное золото. Значит, у бывшего жениха водились деньги. Пусть только попробует выставить меня за порог или зажать мою долю после всего того, что было!

Через час езды на метро и тряски в автобусе я свернула в запущенный двор с гаражами и пятиэтажками. Поднялась по ступенькам на этаж, остановилась перед обитой дерматином дверью и вдавила кнопку звонка. Замок щелкнул через минуту. На пороге показалась крашеная блондинка в леопардовом халате, поверх которого висела куртка. От девицы за версту несло дешевыми духами и табаком.

— Чего надо? — спросила она, оглядывая мой помятый кардиган.

Я молча отодвинула нахалку плечом и шагнула через узкую прихожую на прокуренную кухню. За клеенчатым столом среди пивных бутылок сидел обрюзгший мужчина в растянутой майке. Редкие волосы на макушке слиплись, а под мутными глазами набрякли мешки. Я уставилась на этого пьяницу и остановилась посреди кухни. Вот это расплывшееся существо с пивным брюхом и есть мой неотразимый Артём, ради которого я сиганула с крыши отеля и пошла под суд?! Да если бы мне сейчас до зарезу не требовалась крыша над головой с регистрацией для инспектора, я бы к этому деграданту на пушечный выстрел не подошла! Оставалось только выставить вон его крашеную шавку.

— Тёма, это еще что за оборванка к нам вломилась? — крикнула с порога блондинка, заходя следом за мной. — Ты чего сидишь как истукан, гони ее в шею!

Артём при виде меня побледнел, уронил вилку в тарелку и неуклюже поднялся из-за стола, растягивая губы в кривой улыбке.

— Алиночка, ты уже вышла?! — пробормотал он, вытирая ладони о майку. — Господи, какая встреча! А мне твоя мать говорила, что тебе еще целый год сидеть! Зойка, уйди в комнату и прикрой дверь, нам надо поговорить!

— Щас, бегу и падаю! Это моя кухня! — огрызнулась Зойка, скрестив руки на груди.

— Пусть стоит и слушает, — сказала я, глядя на бывшего подельника. — Ты выманил у моей матери деньги от залога трехкомнатной квартиры, забрал наше золото и свел моего отца в могилу. Поэтому расклад такой, Тёма: твоя девка прямо сейчас снимает мамины серьги, собирает свои пожитки и освобождает помещение. Жить здесь теперь буду я, а ты напишешь мне согласие собственника на проживание для инспектора.

Артём сглотнул, покосился на побагровевшую Зойку и заюлил:

— Алиночка, клянусь тебе, никаких денег давно нет! Я тогда хотел спасти ваше имущество, вложил наличные в строительный подряд для оплаты твоих адвокатов, а меня партнеры кинули! А в эту квартиру я тебя пустить никак не могу, мы тут с Зоей живем!

Боже, какой трусливый слизняк!

— Сказки про партнеров будешь собутыльникам рассказывать, — отрезала я. — Раз мои миллионы ты пропил, будешь рассчитываться квадратными метрами. Инспектор дал мне три дня, чтобы предоставить адрес жилья и договор. Пусть твоя шалава выметается в подъезд, иначе я сама выставлю ее за дверь вместе с чемоданами!

При этих словах Зойка взвизгнула, а лицо Артёма пошло красными пятнами. Он сжал кулаки, шагнул ко мне вплотную и схватил меня пятерней за воротник кардигана.

— Слишком борзая стала на казенных харчах?! — заорал Артём, брызгая слюной. — Хрен тебе, а не моя квартира! Да кому ты сдалась, зэчка позорная, чтобы я тебя к себе пускал и прописывал?! Молись, чтобы я сейчас наряд не вызвал и не заявил о твоем вторжении, живо обратно на зону улетишь! Проваливай отсюда!

Он толкнул меня в коридор к входной двери, пытаясь вышвырнуть на лестницу. Забыл, кретин, где я провела последние восемь лет! Моя рука скользнула в расстегнутую сумку на плече, пальцы сомкнулись на кольцах закройных ножниц, и я со всего маху ударила тяжелым металлом по его запястью!

Артём взвыл и прижал ушибленную кисть к животу, а я выставила острые лезвия прямо перед его небритым кадыком.

— Только пикни про полицию, Тёма, и я проткну твое поганое горло раньше, чем ты дотянешься до телефона, — тихо сказала я, глядя в его побелевшее лицо. — А ты, крашеная, живо сняла с ушей чужие серьги и положила на тумбочку!

Артём вжался спиной в обои, подняв трясущиеся руки вверх. Зойка торопливо расстегнула замки сережек, бросила их на обувную полку.

Я посмотрела на притихшую парочку и трезво оценила обстановку. Мда... стоит мне уснуть и эти двое воткнут мне нож в спину. Придется забрать хотя бы то, что можно сдать в ломбард, и искать комнату на стороне.

Не сводя взгляда с Артёма, я забрала с тумбочки мамины серьги, вытащила из лежавшего рядом потертого бумажника две мятые тысячные купюры и сдернула с вешалки свою старую шубу.

Выйдя на лестничную клетку, я быстро спустилась во двор под моросящий дождь. До метро пришлось добираться пешком. У входа на станцию я заметила желтую вывеску «Ломбард. Скупка золота» над ступеньками в подвал.

В тесном помещении пахло сырой штукатуркой и растворимым кофе. За мутным бронестеклом сидел лысый приемщик в жилетке и листал ленту в телефоне. Я подошла к окошку и выложила в узкий металлический лоток мамины серьги.

— Золото на продажу, — сказала я. — Без выкупа, сразу за наличные.

Оценщик отложил телефон, вставил в глазницу черную лупу и подцепил серьги пинцетом. Проверив клейма, он сделал надпил, капнул реактивом из пузырька и бросил изделия на электронные весы.

— Семь тысяч за пару, — сказал он, отодвигая весы. — Камни тут синтетика советская, ценности не имеют, а припой на замках я из общего веса вычитаю.

Я уперлась ладонями в прилавок. Этот барыга держал меня дурочку, которая не знает расценок на металл!

— Какой еще припой, вы кого лечите?! — возмутилась я, кивая на табло курса над окошком. — Здесь семь граммов золота пятьсот восемьдесят третьей пробы! Даже за вычетом корундов тут чистого веса больше пяти граммов, а скупка у вас по тысяче восемьсот за грамм идет!

— Корунды выколупывать мне время тратить надо, да и металл старый, с примесями, — поморщился приемщик. — Восемь тысяч дам, если паспорт при себе. Не нравится, идите в другое место.

— Камни из лапок выжимаются круглогубцами за десять секунд, а советское золото со звездой в пробе чище любого современного ширпотреба, — отрезала я и протянула руку к лотку. — Двадцать две тысячи на руки, или возвращайте серьги, я через дорогу в ювелирную мастерскую зайду.

Лысый прищурился, еще раз глянул на массивные дужки сережек и пожевал губами.

— Ладно, двадцать одна тысяча потолок, — буркнул он, придвигая к себе бланк квитанции. — Давай паспорт в лоток, счетовод.

Я достала из сумки паспорт, припрятала в ладони вложенную внутрь справку об освобождении и протолкнула документ под стекло. Через пять минут в моем кармане рядом с двумя тысячами Артёма лежала пухлая пачка купюр на двадцать одну тысячу рублей.

Я свернула за угол ломбарда в крытые ряды вещевого рынка. Между контейнерами с пуховиками я нашла павильон с вывеской «Ремонт кожи и перешив меха», где за прилавком скучала полная тетка с сантиметровой лентой на шее. Оценив наметанным глазом потертые манжеты и прокуренный подол моей норки, хозяйка павильона сначала скривилась, но я развернула перед ней целую спинку из двенадцати пластин меха. Сторговались мы за три минуты: я оставила ей старую шубу, а взамен забрала с вешалки новую теплую куртку на синтепоне и три тысячи рублей доплаты. Переодевшись прямо там, я с наслаждением швырнула провонявший нафталином кардиган в уличный бак для мусора, а в ларьке связи у метро купила дешевую сим-карту и подзарядила у стойки свой старый смартфон.

С новой сим-картой дело пошло быстрее. Я зашла в привокзальную чебуречную, взяла стакан горячего чая и принялась листать объявления о сдаче комнат. Частники требовали залог за два месяца вперед и наотрез отказывались подписывать договор для инспекции. Через полчаса поисков внизу страницы мелькнул баннер коммерческого общежития на окраине промзоны: заселение в день обращения, отчетные документы. Доехав на метро до конечной станции, я еще двадцать минут брела вдоль бетонного забора автобазы под колючим дождем. Впереди из сумерек вынырнула пятиэтажная коробка из серого кирпича с решетками на окнах первого этажа. Вывеска над железным крыльцом гордо гласила: «Общежитие Уют».

Уютом внутри пахло специфически: из коридора тянуло пережаренным луком, дешевым табаком и хлоркой. Холл перегораживала металлическая вертушка, а в застекленной будке вахты сидела грузная женщина с фиолетовыми волосами и в пуховой безрукавке. Перед ней на столе орал маленький телевизор, рядом на блюдце громоздилась горка семечковой шелухи.

— Мне нужна отдельная комната на месяц, — сказала я, наклонившись к круглому окошку в стекле. — И официальный договор найма с печатью вашей конторы.

Вахтерша нажала кнопку пульта, убавив звук телевизора, и смерила меня взглядом с головы до ног.

— Койка в четырехместной комнате стоит восемь тысяч, — ответила она, сплюнув шелуху в кулак. — Отдельных хором не держим. Есть только бывшая гладильная на четвертом этаже, узкая, без балкона. Двенадцать тысяч наличкой, ключ сразу даю.

Делить комнату еще с тремя соседками после восьми лет в общем бараке на тридцать человек я бы не согласилась ни за какие коврижки. Хватит с меня чужого храпа и воровства по тумбочкам.

— Гладильная подойдет, — сказала я и положила паспорт на деревянную полочку перед окошком. — Оформляйте договор с сегодняшнего числа.

Комендантша раскрыла мой паспорт на странице с пропиской, увидела штамп о выписке по решению суда и перевернула корочку. Из обложки выскользнул сложенный вдвое бланк справки об освобождении. Женщина развернула казенную бумагу, пробежала глазами строчки и хмыкнула:

— Так ты, красавица, с зоны откинулась и бумажку для ментов ищешь? С этого бы разговор и начинала. С судимыми у нас тариф особый: пятнадцать тысяч в месяц за комнату и договор с печатью.

Я оперлась ладонью о полку, глядя прямо в ее подведенные голубым карандашом глаза. Куда ни плюнь в этом городе, каждая мелкая сошка норовит содрать с тебя три шкуры за твое прошлое!

— За воздух накидываете, уважаемая? — спросила я. — Две секунды назад комната стоила двенадцать тысяч, а за один оттиск резинового штампа вы три тысячи сверху просите?

— За риск я прошу, девка, — отрезала комендантша и отодвинула мой паспорт к краю окна. — Мне потом инспектор твой с проверками каждую неделю пороги обивать станет. Не устраивает цена, ступай на вокзал, там бесплатно ночуют. А у меня без бумажки ты в пятницу обратно за колючку поедешь.

Крыть было нечем: комендантша прекрасно знала правила надзора и понимала мое положение. Пришлось сунуть руку в карман куртки и отсчитать из вырученной в ломбарде пачки пятнадцать тысяч рублей.

— Пишите договор, — сказала я, придвигая купюры под стекло. — Только реквизиты юрлица и фактический адрес впишите без ошибок, инспектор завтра каждую букву по базе пробьет. И комплект целого белья выдайте.

Комендантша пересчитала деньги, спрятала три тысячи в карман безрукавки, а остальные убрала в железный ящик стола. Заполнив типовой бланк в двух экземплярах, она шлепнула внизу синюю печать, бросила мне ключ с номером «412» и выдала сверток серого белья.

Я забрала свой экземпляр договора и пошла по бетонной лестнице наверх. Травмированное бедро гудело от бесконечной ходьбы за день, приходилось держаться за холодные перила. На четвертом этаже коридор освещала тусклая лампочка. Стены были выкрашены до половины масляной краской болотного цвета, точь-в-точь как в нашем третьем отряде. Из общей кухни в торце этажа несло горелым маргарином: у плиты стоял мужик в растянутых трениках и переворачивал вилкой котлеты на сковородке, а возле умывальника плакал чей-то ребенок. Отличная свобода, ничего не скажешь! Из одного барака переехала в другой, только теперь еще и за собственные деньги.

Дверь с цифрой «412» нашлась у пожарного щита. Я провернула ключ в заедающем замке и толкнула фанерную створку внутрь. Бывшая гладильная оправдывала свое название: комнатушка шириной в два шага напоминала каменный пенал. Вдоль облупленной стены стояла железная кровать с панцирной сеткой и полосатым матрасом, у мутного окна притулился колченогий стол с табуреткой, а в углу торчала чугунная труба стояка. Я заперла дверь изнутри на железный крючок, бросила казенную простыню на матрас и поставила сумку с закройными ножницами на табуретку. Выложила на стол остатки денег и пересчитала: после всех трат от двадцати шести тысяч у меня осталось десять с половиной тысяч рублей. На пустые макароны хватит, а через две недели капитан Морозов потребует трудовой договор.

Я расстегнула куртку, достала из кармана джинсов сложенный вчетверо листок в клеточку, который утром дала мне мать, и разгладила бумагу на столешнице. Поселок «Сосновый бор», участок четырнадцать, Коршунова Марина Николаевна. Я посмотрела на треснутое стекло окна, за которым в дождевой мгле дымили заводские трубы, и сжала края листка. Ну уж нет, дорогая сестрица, так легко ты от меня не отделаешься. Завтра с самого утра я поеду в твой закрытый поселок и посмотрю, как ты встретишь родную кровь на пороге своего дворца!

Глава 2


В шесть утра в бывшей гладильной я проснулась от грохота чугунного стояка в углу. Труба затряслась, гулко булькнула ржавой водой и осталась ледяной. Из щелей рассохшейся рамы тянуло сквозняком, от которого старый перелом в бедре опять ныл. Я села на скрипучей сетке кровати, потерла ладонями замерзшие плечи и посмотрела на стол: по клеенке возле моей сумки деловито полз рыжий таракан. Смахнув усатую тварь на пол, я поднялась, взяла полотенце с куском дешевого мыла и вышла в коридор.

На четвертом этаже вовсю кипела утренняя суета. Между дверями комнат на бельевых веревках сушились чужие трико и простыни, с которых капала вода на вздувшийся линолеум. Из общей кухни тянуло пригоревшим молоком и табачным перегаром. Я протолкалась мимо заспанного мужика в майке и толкнула облезлую дверь умывальной. В тесном помещении с растрескавшимся кафелем стоял густой пар. Из четырех раковин работали только две.

Не успела я намылить ладони, как дверь умывальной распахнулась от пинка ноги. Внутрь вплыла баба в махровом халате, с пластмассовыми бигуди на голове и сигаретой в углу рта. Не говоря ни слова, она бесцеремонно пихнула меня тяжелым бедром в сторону от раковины, сдернула мое полотенце с крючка и бросила его на залитый мыльной жижей пол.

— Отошла в очередь к двери, новенькая, — пробасила тетка, ставя на край фаянса пластмассовую косметичку. — Этот кран для старожилов этажа, а из кладовки умываются последними, когда люди на смену уйдут.

Я посмотрела на свое полотенце в грязной луже у слива. Восемь лет назад в тюремной помывочной точно так же начиналось мое знакомство с воровкой Жанной Клещ, которая сбила меня с ног и уронила лицом в кафель. Только те времена давно прошли, и глотать обиды от всякой швали вонючей ночлежки я больше не собиралась.Молча шагнув вплотную к нахалке, я перехватила ее толстую кисть за большой палец и резким рывком вывернула сустав вверх, одновременно прижав локтем ее шею к чугунной трубе водопровода. Сигарета выпала из ее рта и зашипела в мокрой раковине.

— Ай, пусти, психованная, палец сломаешь! — взвизгнула соседка, беспомощно хватая свободной рукой воздух.

— Слушай меня внимательно, корова облезлая, — тихо сказала я ей на ухо, надавив на сустав чуть сильнее. — Я вчера вышла после восьми лет общего режима за то, что людям вроде тебя горло перегрызала. Еще раз тронешь мои вещи или разинешь пасть в мою сторону, я тебе эти бигуди вместе с ушами в кипятке сварю. Поняла меня?

— Поняла, пусти ради бога! — прохрипела баба, сползая по кафельной стене на корточки.

— Полотенце мое с пола подняла, пошла в прачечную и выстирала хозяйственным мылом, — скомандовала я, разжимая пальцы. — Вечером принесешь к двери четыреста двенадцать чистым и выглаженным. Пошла вон отсюда!

Соседка трясущимися руками сгребла с плитки мокрое полотенце, прижала к животу косметичку и задом выскочила в коридор. Стоявшая у соседней раковины худая девчонка с зубной щеткой во рту вжалась в стену и поспешно отвернулась к зеркалу. Я спокойно умыла лицо холодной водой, вытерла руки подолом кофты и вернулась в свою каморку. С волками жить, по-волчьи выть: по крайней мере на этом этаже ко мне больше ни одна тварь не сунется. Забрав со стола договор найма для инспектора и сумку с закройными ножницами, я нащупала в кармане куртки сложенный листок с адресом Марины и вышла из общежития на утренний дождь.

Дорога до Рублево-Успенского шоссе отняла полтора часа. Пригородная маршрутка высадила меня на пустой остановке посреди соснового леса. От шоссе вглубь бора уходила асфальтированная аллея, вычищенная от опавшей хвои до блеска. Вдоль обочины тянулся четырехметровый забор из темного камня с камерами наблюдения на каждом столбе. Я поправила лямку сумки на плече и зашагала к массивному зданию контрольно-пропускного пункта со шлагбаумами и коваными воротами. Всю дорогу в маршрутке я прокручивала в голове предстоящий разговор со старшей сестрой. Конечно, радостных объятий я от нее не ждала, но выставить родную кровь за порог на глазах у прислуги правильная Марина ни за что не решится!

У будки охраны с зеркальными стеклами мне преградил путь плечистый охранник в черном бушлате и с рацией на груди. Он окинул взглядом мою дешевую куртку с рынка, стоптанные ботинки и потертую сумку.

— Проход закрыт, — сказал он. — Частная территория. Вы к кому?

— На четырнадцатый участок, к Коршуновой Марине Николаевне, — ответила я, вскинув подбородок. — Позвоните в дом и передайте, что к ней приехала родственница.Охранник переглянулся с напарником за бронестеклом будки и шагнул к двери терминала.

— Паспорт предъявите.

Я достала из сумки документ и протянула ему через металлическую стойку. Сотрудник охраны зашел внутрь павильона, приложил развернутую страницу к сканеру и уставился в монитор. Через десять секунд он вышел обратно на крыльцо. Звонка на участок не последовало: мужчина просто вернул мне паспорт и указал рукой в сторону шоссе.

— Гражданка Смирнова, вам допуск на территорию поселка закрыт, — сказал охранник. — В базе службы безопасности владельца четырнадцатого участка на ваше имя стоит прямой запрет на приближение к объекту.Я отступила на полшага, сжимая паспорт в пальцах. Запрет в базе! Значит, они заранее раздали охране ориентировки с моей фотографией, словно на бродячую собаку!

— Вы даже не позвонили ей! — крикнула я, шагнув к железному турникету. — Это самоуправство, а я приехала к сестре! Наберите номер дома прямо сейчас и скажите, что я стою у ворот!

— Покиньте прилегающую территорию в течение двух минут, — ответил охранник, положив ладонь на кобуру на поясе. — Вы находитесь под административным надзором после условно-досрочного освобождения. Если вы не уйдете к остановке, я вызову дежурный экипаж полиции и передам запись с камер вашему инспектору как попытку незаконного проникновения.

Я стиснула зубы. Проклятый Коршунов! Даже здесь он перекрыл мне кислород своими связями! Спорить с мордоворотом под прицелом видеокамер было бесполезно: один звонок в полицию перечеркнет мое освобождение за пять минут.

В этот момент на выездной полосе загудел мотор, кованые створки ворот плавно разошлись в стороны, и из поселка выкатился черный внедорожник. Машина притормозила у шлагбаума в трех шагах от меня. Сквозь боковое стекло салона я увидела Марину. Она сидела на пассажирском месте в кашемировом пальто, уложенные мягкой волной волосы блестели, а на лице играла спокойная улыбка. Марина полуобернулась назад, поправляя розовый шарфик на шее темноволосой девочки лет пяти в детском кресле, и что-то ласково ей сказала. Сестра даже не повернула головы в сторону промокшей фигуры за решеткой турникета. Шлагбаум поднялся, тяжелый внедорожник обдал мои ботинки брызгами из лужи и умчался по чистому асфальту к шоссе.

Я стояла на мокрой обочине, провожая взглядом красные огни машины, и ногти сами впивались в ладони. У нее было всё: холеная внешность, безопасность, ребенок, богатство. А меня на пушечный выстрел не подпустили даже к ее забору!

Обратная дорога в Москву прошла в злом оцепенении. К одиннадцати часам утра я добралась до районного отдела инспекции со свежим договором из общежития. Едва я поднялась на второй этаж и свернула в коридор с казенными скамейками, как со стула у двери кабинета поднялась сгорбленная фигура в болоньевом плаще. Мать! Она поджидала меня под дверью инспектора, прижимая к груди клеенчатую сумку.

— Алиночка, живая, слава тебе господи! — всхлипнула мать, бросаясь ко мне и хватая меня за руки. — Я тут с восьми утра под дверью сижу, вся извелась! Ты вчера ушла, я до тебя и дозвониться не могу, я всю ночь глаз не сомкнула, думала, тебя уже в полицию забрали!

— С чего бы меня забрали? — спросила я, осторожно высвобождая ладони из ее пальцев и отступая. — Я сняла комнату в общежитии, сейчас сдам договор капитану.

Мать испуганно оглянулась на дверь кабинета Морозова, шагнула ко мне вплотную и зашептала, глотая слезы:

— Беда у нас, доченька! Ты зачем вчера к этому извергу Артёму на квартиру пошла?! Он вечером ко мне в подъезд прибежал с перевязанной рукой, злой как черт! Кричал на весь первый этаж, что ты к нему вломилась, ножницами руку пробила, деньги из бумажника забрала и серьги с шубой унесла! Орал, что прямо с утра снимет побои в травмпункте и придет сюда к твоему инспектору заявление на тебя писать за вооруженный грабеж!

Я прислонилась спиной к подоконнику. Значит, этот трусливый шакал побоялся сразу звонить в полицию, но побежал отыгрываться на матери!

— И что же он к инспектору не пошел? — спросила я.

— Да я же ему в ноги кинулась на лестнице! — запричитала мать, поглаживая рукав моей куртки дрожащей рукой. — Ползала перед этим подлецом на коленях, умоляла не губить тебя! Понимаешь, что с тобой сделают за нападение с ножницами во время УДО?! Тебя же прямо из этого коридора в наручниках увезут и еще десять лет добавят, а я этого не переживу, ты у меня одна на белом свете осталась! Еле вымолила у этого паразита отсрочку до воскресенья, пообещала, что мы ему за серьги и за разбитую руку пятьдесят тысяч рублей соберем! Алиночка, родная моя, я сюда ни свет ни заря примчалась караулить, боялась, что он тебя обманет и все-таки к капитану заявится!

bannerbanner