Читать книгу Моя мать сделала меня чудовищем (Алена Климова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Моя мать сделала меня чудовищем
Моя мать сделала меня чудовищем
Оценить:

3

Полная версия:

Моя мать сделала меня чудовищем

Вечером в отряде я как ни в чем не бывало принесла Шпале к окну кружку свежего чая и чистое полотенце:

— Пейте на здоровье, Тамара, я вам сегодня подушку взбила и простыню поправила, чтобы спалось мягче.

— Ладно, вали, подлиза.

Спи сладко, королева барака. Последняя ночка у теплой батареи как-никак, завтра будешь бетон в изоляторе боками греть.

Перед самым отбоем, вынося мусорное ведро в коридор, я незаметно протолкнула в щель ящика для обращений к начальнику оперчасти сложенный листок бумаги, где печатными буквами вывела одну-единственную строчку про спрятанный в матрасе дневальной телефон.

Утро выдалось просто незабываемым! В шесть часов десять минут дверь нашего барака распахнулась, и вместо обычного дежурного внутрь вошел сам начальник режима с тремя прапорщиками. Прочитанная утром записка явно пришлась майору по душе. Шпала, ни о чем не подозревая, важно вышла из строя с красной повязкой на рукаве и открыла рот для утреннего рапорта.

И ровно в шесть пятнадцать из-под ее кровати на весь притихший барак грянула веселая трель телефонного будильника!

О, я никогда не забуду лицо Шпалы в эту секунду! Ее челюсть отвисла до самого пола, глаза вылезли из орбит, а майор в два шага оказался у ее койки, вспорол ножом обшивку матраса. Когда на одеяло вывалился орущий мобильник, дневальная попыталась заорать, что ее подставили, но ей тут же заломили руки за спину и под конвоем поволокли на два месяца в ледяной карцер.

Я стояла во втором ряду строя, скромно потупив глазки в пол, и с трудом удерживала рвущуюся наружу улыбку. Вот теперь расчет был полным! В тот же день начальник отряда назначил новую дневальную из тихих пожилых женщин, а меня, как лучшую портниху цеха с больной ногой, официально переселили с верхней полки у туалета на освободившуюся нижнюю кровать Шпалы прямо у теплой батареи.


Чтобы окончательно закрепиться на теплом месте, я за пару лет освоила сложный крой и начала перешивать форму и гражданские платья для всей женской охраны колонии.

— Какая же ты рукодельница, Смирнова, золотые у тебя руки! — довольно ворковала та самая прапорщица на приемке, крутясь перед зеркалом в идеально посаженном по ее необъятной талии мундире. — Напишу сегодня рапорт начальнику отряда на очередное поощрение к твоему условно-досрочному!

— Спасибо вам огромное, Галина Петровна, я так рада стараться, — кротко улыбалась я, ползая перед ней на коленях с портновскими булавками в губах.

Радуйся, жаба толстозадая. Знала бы ты, как мне хочется воткнуть эти булавки тебе прямо в горло за тот первый день на бетонном полу.

Никто из этих самодовольных вертухаев и психологов из комиссии даже не догадывался, какая черная, ледяная ненависть кипела во мне все эти бесконечные восемь лет. За весь срок ко мне ни разу не приехали ни мать с отцом, ни мой бывший жених Артём. От них не пришло ни одной жалкой открытки, ни пачки дешевого чая, ни рубля на лицевой счет! Моя семья просто стерла меня ластиком, бросила гнить заживо за колючей проволокой, пока они наслаждались свободой! Только одна мысль заставляла меня каждое утро подниматься по ревуну, шить чужие тряпки и вежливо кланяться охране: выйти на волю и поквитаться со всеми, кто сломал мне жизнь. И когда за год до конца срока суд наконец удовлетворил мое ходатайство об условно-досрочном освобождении за примерное поведение, я стояла перед комиссией со слезами благодарности на глазах, а внутри торжествующе смеялась.

~ * ~ * ~

Железная калитка проходной захлопнулась за спиной в промозглое октябрьское утро. Свобода встретила меня растрескавшимся асфальтом, колючей моросью в лицо и моими собственными вещами со склада, которые за восемь лет в холщовом мешке насквозь пропитались нафталином и сырой плесенью. Когда-то модные джинсы и кашемировый кардиган теперь жалко болтались на моих исхудавших плечах, а старый перелом в левом бедре заныл от холодного ветра. В кармане лежали справка об освобождении, направление в районную инспекцию и жалкие гроши казенных подъемных, которых едва хватило на билет в холодной пригородной электричке.

Через четыре часа Москва оглушила меня ревом машин, стеклянными небоскребами и толпами нарядных людей, которые брезгливо шарахались в метро от моей пахнущей нафталином одежды и старой кожаной сумки. Плевать я хотела на их косые взгляды. Ноги сами несли меня по знакомым с детства переулкам к нашему кирпичному дому, где на четвертом этаже в просторной трехкомнатной квартире спокойно жила моя родная мамочка. Уж сегодня эта предательница ответит мне и за свой лживый спектакль в суде, и за восемь лет гробового молчания!

Вошла в чистый подъезд, поднялась на лифте на четвертый этаж и вдавила кнопку звонка нашей квартиры. Замок щелкнул почти сразу, но вместо матери на пороге выросла незнакомая полная тетка в махровом халате и с половником в руке. Из нашей прихожей завоняло жареным луком, а на месте маминого трюмо стоял чужой детский велосипед!

— Вам кого? — подозрительно сощурилась толстуха, загораживая проход мощным корпусом и оглядывая мой помятый кардиган. — Старые вещи мы не покупаем и милостыню не подаем, идите отсюда.

Сама ты побирушка, корова в халате!

— Какую еще милостыню, ты кто вообще такая?! — я шагнула вперед и уперлась ладонью в дверной косяк. — Это квартира семьи Смирновых, я здесь прописана! Немедленно позови Маргариту Ивановну, пока я полицию не вызвала!

— Полицию сейчас вызову я, если руки от моей двери не уберешь! — взвизгнула хозяйка и сунула мне под нос связку ключей. — Мы эту трешку пять лет назад у банка с официальных торгов выкупили! Бывших хозяев судебные приставы за долги со скандалом выселили, так что катись отсюда подобру-поздорову!

Дверь с грохотом захлопнулась перед самым моим носом и дважды лязгнула стальным засовом. Я осталась стоять на площадке с открытым ртом. Как это выкупили с торгов у банка?! Каким образом моя расчетливая мать умудрилась потерять огромную трешку в престижном районе Москвы?! Неужели святоша Марина со своим злопамятным миллиардером не удовольствовалась моим сроком и отобрала у родителей даже единственное жилье по каким-нибудь судебным искам?!

Пальцы сами сжались в кулаки, я резко повернулась к лестнице и услышала снизу тяжелое шарканье подошв по бетону. На площадку медленно поднялась сгорбленная старуха в застиранном синем халате уборщицы с оцинкованным ведром и мокрой шваброй в руках. Из-под грязного платка торчали редкие седые пряди, лицо изрезали глубокие морщины. Уборщица поставила ведро у мусоропровода, с трудом разогнула спину и подняла на меня мутные, слезящиеся глаза. Я отшатнулась к перилам. Передо мной с вонючей половой тряпкой в красных руках стояла моя собственная мать.

— Алина? — прошептала она, роняя серую мешковину на кафель и хватаясь мокрыми пальцами за ворот халата. — Господи, Алиночка, доченька… Тебя выпустили? А ведь еще целый год оставался…

— Выпустили, мамаша, можешь не изображать бурную радость! — отрезала я, брезгливо уклоняясь от ее протянутых рук и кивая на запертую дверь нашей бывшей квартиры. — Это что за цирк здесь происходит?! Почему в нашем доме живут чужие люди, а ты моешь подъезды в этой рванине?! Где папа и где Артём?!

— Тише ты, дочка, Христа ради, не кричи на весь подъезд! — испуганно запричитала мать, оглядываясь на соседские двери и торопливо хватая свое ведро. — Меня старшая по дому из чистой милости полы мыть взяла, услышат жильцы скандал и в тот же час на улицу вышвырнут! Пойдем ко мне вниз, я тут в бывшей дворницкой под лестницей живу, там всё и расскажу.

С трудом подавив приступ тошноты, я спустилась за ней на первый этаж к узкой железной двери под лестничным пролетом. В крошечной бетонной каморке без окон разило сырой землей, дешевым корвалолом и кислой капустой. Продавленный топчан у облупленной стены, колченогий стол с одноконфорочной плиткой да пара картонных коробок вместо шкафа. Какая злая ирония судьбы: восемь лет назад точно в такую же убогую дыру мы с матерью и Артёмом выгнали Марину, чтобы занять бабушкину квартиру!

Мать суетливо щелкнула выключателем тусклой лампочки под потолком, опустилась на край топчана и принялась вытирать углом платка мокрые щеки.

— Никого у нас больше не осталось, Алиночка, совсем никого, — всхлипнула она, глядя на свои стоптанные тапки. — После твоего приговора у Артёма дела совсем под откос пошли, все заказчики отвернулись, фирму за долги забрали, а кредиторы из подпольного клуба грозились его в лесу прикопать. Мы тогда с отцом и Артёмом даже в глухую горную деревню к Марине ездили, когда она от своего Игоря сбегала, на коленях умоляли ее помочь нам деньгами или квартиру бабушкину продать, да только она нас со двора прогнала. А Тёмочка ведь мне как родной сын стал, ночами у меня на кухне плакал, клялся, что через столичных прокуроров добьется пересмотра дела и вытащит тебя из колонии, если я помогу ему от бандитов откупиться. Вот я и заложила нашу трешку в частном банке под проценты ради вашего спасения. А этот ирод неблагодарный получил наличные в кассе, вынес из дома все золотые украшения вместе с норковой шубой и бесследно сбежал! Папа твой такого удара не пережил, в тот же вечер слег с обширным инсультом, а через месяц я его на Кузьминском кладбище похоронила.

Я смотрела на нее, и у меня темнело в глазах от бешенства.

— Ты отдала нашу трехкомнатную квартиру и мою норковую шубу этому трусливому ничтожеству?! — заорала я на всю каморку. — Ты восемь лет ни разу ко мне на свидание не приехала, ни одного письма не написала и ни пачки чая на зону не прислала, зато содержала здесь этого смазливого альфонса и пустила семью по миру?! Да ты еще тупее, чем я думала!

— Я же от стыда к тебе ехать боялась, доченька! — зарыдала мать, вжимая седую голову в плечи и закрывая лицо руками. — С чем бы я к тебе на свидание явилась, когда с нас за судебные издержки половину пенсии приставы списывают?! Это всё Марина виновата, будь она трижды проклята! Живет со своим миллиардером в загородном дворце на Рублевке, дочку ему родила, даже на похороны к родному отцу не приехала, а нас как паршивых собак на помойку выкинула!

— Заткнись! — рявкнула я, отворачиваясь от ее опухшего, мокрого лица к облупленной стене. — Слушать твои жалкие сопли тошно! Бросай мне матрас на пол и гаси свет, завтра утром я сама со всем разберусь.

Мать всхлипнула еще пару раз, вытащила из угла старый ватный тюфяк с колючим пледом и щелкнула выключателем. Я толкнула ногой стоявшую у стены картонную коробку со старым барахлом, которое приставы выбросили из нашей квартиры при выселении. Сверху среди пожелтевших папок с документами и старых учебников по дизайну блеснула тяжелая кованая сталь. Мои профессиональные закройные ножницы, которые я покупала еще в студенчестве для работы с плотным текстилем! Надо же, мародер Артём побрезговал железом и оставил инструмент в куче хлама. Я бесшумно подняла холодные стальные кольца, проверила пальцем острое как бритва лезвие и спрятала ножницы во внутренний карман своей дорожной сумки.

Устроившись на жестком тюфяке и подложив сумку под голову, я уставилась в темноту подвала. Под трубами скреблись мыши, на топчане тяжело вздыхала мать, а от бетонного пола тянуло могильным холодом. Восемь лет я шила чужие тряпки в колонии и терпела унижения, чтобы вернуться на пепелище! Отец лежит в сырой земле, подлый вор Артём гуляет где-то на наши деньги, мать моет подъезды за кусок хлеба, а я ночую на полу в крысиной норе! И всё это из-за одной-единственной твари, моей сестрицы Марины! Если бы эта тихоня не включила тогда диктофон на балконе и не натравила на нас своего всемогущего Коршунова, наша семья жила бы сейчас в полном достатке. Ничего, дорогая сестренка, теперь мне терять нечего. Завтра я найду способ выяснить, где находится твой рублевский дворец, и тогда никакая охрана тебя не спасет.

~ * ~ * ~

С этой сладкой мыслью о скорой расправе я закрыла глаза и провалилась в сон, но подвальная вонь прелой капусты и корвалола вдруг исчезла. Вместо нее в воздухе отчетливо запахло сушеной мятой, горячим утюгом и свежей домашней сдобой с корицей. Сырые бетонные стены растворились в мягком янтарном свете старого торшера с бахромой. Я сидела на своем ватном тюфяке, а прямо передо мной на венском стуле в чистом сером платье и белом накрахмаленном переднике сидела покойная бабушка. Узловатые руки спокойно лежали на коленях, а выцветшие глаза смотрели на меня с такой тихой, бездонной печалью, что меня даже во сне перекосило от злости.

— Зачем ты мне снишься?! — крикнула я, сжимая кулаки. — Явилась с того света полюбоваться, как твоя нелюбимая младшая внучка на грязном полу в дворницкой валяется?! Это всё из-за тебя началось! Ты всегда меня ненавидела, всю жизнь только вокруг своей ненаглядной Мариночки крутилась и двухкомнатную квартиру ей одной завещала, чтобы мне жизнь сломать!

— Глупая ты девочка, Алина, — негромко ответила бабушка самым теплым голосом из моего детства, и в нем не прозвучало ни капли обиды. — Никогда я тебя не ненавидела и вас обеих одинаково жалела. Марину мне приходилось защищать от вашей матери, а за твою темную душу я до последнего своего вздоха молилась. Когда тебя восемь лет назад в ту железную клетку посадили, я ведь специально приходить к тебе не стала. Надеялась, что долгие годы в неволе станут для тебя горьким уроком и выжгут из твоего сердца слепую зависть. Ждала, когда ты оглянешься назад и поймешь, что собственными руками разрушила свою судьбу.

— Я ничего не разрушала! — я вскочила с матраса и с вызовом шагнула к ее стулу. — Меня все предали и обокрали, а твоя святая егоза отняла у меня молодость, дом и отца! И я заставлю ее за всё заплатить, слышишь меня?!

— Значит, тюрьма тебя ничему так и не научила, — тяжело вздохнула бабушка, поднимаясь со стула и расправляя складки белого передника. Огонек торшера тревожно мигнул, тени по углам сгустились. — Ты вышла на волю еще более жестокой и слепой, чем была восемь лет назад, и теперь стоишь в одном шаге от своей окончательной гибели. Раз земное наказание не пошло впрок, придется мне самой открыть тебе глаза на правду, прежде чем ты пустишь в ход железо из сумки. Дай мне руку и смотри.

Прикасаться к покойнице мне совершенно не хотелось, я попыталась отшатнуться, но бабушка легко коснулась прохладными пальцами моего запястья. Подвальная каморка мгновенно растаяла в сером тумане, а под моими ногами оказался теплый лакированный паркет нашей старой родительской кухни. На круглом столе стояло синее блюдо с румяными плюшками, а на табуретке сидела десятилетняя девочка в нарядном розовом платьице и беззаботно болтала ногами. Это была я двадцать пять лет назад! Маленькая Алина откусила верхушку булки, посмотрела в темное заснеженное окно и злорадно хихикнула. Я подошла к стеклу и глянула вниз с четвертого этажа. Под желтым светом фонаря у гаражей бродила по глубоким сугробам двенадцатилетняя Марина в старом пальтишке без варежек, разгребала красными окоченевшими пальцами мерзлый снег и плача звала своего белого котенка Снежка, которого я час назад сама швырнула в ледяную яму.

— Подумаешь, какое великое преступление века! — фыркнула я, скрестив руки на груди и поворачиваясь к бабушке. — Эта плакса сама виновата. Мне надоело смотреть, как она весь вечер с ним носится, вот я и выкинула его обратно на мороз!

— Ты выкинула живую душу умирать на стуже только ради того, чтобы увидеть слезы старшей сестры, а мать в соседней комнате тебя за это по голове гладила, — тихо сказала бабушка и махнула рукой в сторону коридора. — А теперь посмотри на главную тайну своей матери, которой прикрывали всю твою жестокость с самых пеленок.

Кухня исчезла, и вокруг нас закружилась ночная снежная метель на пустой загородной трассе. По скользкому асфальту на огромной скорости неслась знакомая вишневая машина нашей матери, которую я видела на старых фотографиях. За рулем сидела молодая Маргарита с огромным животом на последнем месяце беременности, ее лицо было искажено истерикой и ревностью, она одной рукой рулила, а другой набирала номер на старом кнопочном телефоне. На крутом повороте колеса попали на черную наледь, машину страшно занесло поперек дороги и со всего маху ударило водительской дверью и капотом о стальной дорожный отбойник! Молодую мать бросило животом прямо на рулевое колесо. Картина мигнула, и вот мы уже стоим в белом кабинете провинциального роддома, где бледная Маргарита после экстренных родов сует толстый конверт с деньгами пожилому врачу.

— Мой муж в Москве считает, что я гостила у тетки, он ни в коем случае не должен узнать про ночную аварию на трассе и удар животом о руль! — лихорадочно шептала молодая мать, хватая врача за халат. — Напишите в выписке, что у меня начались внезапные роды и второй плод из двойни задохнулся в утробе сам, потому что девочка пережала ему пуповину! Николай всю жизнь мечтал о сыне, если он узнает, что я сама угробила мальчика, он меня бросит! Пусть лучше считает виноватой эту выжившую девчонку!

Я стояла посреди больничного кабинета, словно меня ударили тяжелым обухом по темени. Как это сама угробила в разбитой машине?! Ведь мама всю мою жизнь, как я родилась, клялась нам с папой, что Марина еще в утробе задушила нашего братика и лишила отца наследника! Мать с самого детства травила меня этой историей, внушала мне, что Марина проклятая убийца, которая не заслуживает ни любви, ни красивых игрушек, ни бабушкиного наследства, ни хорошего мужа! Которая все у всех отнимает. У брата жизнь, у меня Артема и квартиру. Она лепила из меня цепную собаку, чтобы оправдывать свою ненависть к старшей дочери, которая напоминала ей о собственном грехе на ночной трассе!

— Мать калечила тебя ложью, Алина, но руки в кровь ты пачкала по собственной воле, — прозвучал над моим ухом голос бабушки, и роддом сменился светлой одиночной палатой платной клиники восемь лет назад.

На высокой кровати с загипсованным после прыжка с крыши отеля бедром лежала я в голубой шелковой сорочке и спокойно подкрашивала губы перед зеркальцем. Едва за дверью послышались тихие шаги, моя прошлая копия тут же сунула косметику под подушку и притворилась спящей. В палату робко вошла промокшая под осенним ливнем Марина в дешевой куртке. Под глазами сестры залегли черные круги, но в озябших руках она бережно несла теплый сверток из фольги и бутылку молока.

— Алин, я принесла твою любимую домашнюю булочку с корицей, — тихо и ласково сказала Марина, ставя сверток на тумбочку у моего изголовья. — Пожалуйста, давай просто поговорим, я так за тебя боялась вчера…

В ответ лежащая на кровати Алина посмотрела на сестру с ледяной ненавистью, дождалась, когда в коридоре покажутся шаги матери и Артёма, и с торжествующей ухмылкой одним рывком выдернула иглу капельницы из собственного локтя! А потом с силой расцарапала себе шею ногтями до крови и заорала на все отделение, что Марина ворвалась в палату и пыталась ее задушить! Вбежавший Артём с размаху отшвырнул ошеломленную Марину к стене, мать налетела на нее с проклятиями, а теплый сверток с домашними булочками упал на пол под каблук мужского ботинка.

— Хватит! — закричала я во сне, зажимая уши ладонями и отступая от бабушки. — Зачем ты мне всё это тычешь в лицо?! Да, я вырвала тогда капельницу, потому что хотела навсегда отвадить Артёма от этой правильной зануды! Я боролась за свою любовь и свое счастье как умела!

— Думаешь, показанное мной — просто дурной сон? — тихо ответила бабушка, растворяясь в утреннем сумраке. — Проснись и загляни на дно картонной коробки, где ты взяла ножницы. Там лежат копии бумаг из роддома и протокол аварии, которые следователи отдали твоей матери. Проверь сама, на какой лжи выросла твоя ненависть.

~ * ~ * ~

Я резко открыла глаза на ватном тюфяке в дворницкой. В каморке было пусто, а из-за железной двери с лестничной клетки доносились шарканье метлы и звяканье ведра.

В ушах всё ещё звучал наказ бабушки. Я рывком села на полу, отбросила плед и подползла к двум коробкам у стены. В первой лежали старые кастрюли вперемешку с зимним тряпьем, а во второй сверху стопкой громоздились мои студенческие папки и учебники по дизайну, откуда я вчера забрала ножницы. Я вывалила тяжелые книги на бетон, поддела ногтями плотный лист картона, закрывавший дно, и обнаружила под ним спрятанный конверт с документами для оформления инвалидности. Открыла его и вытянула пожелтевший лист со штампом областного архива двадцатисемилетней давности.

Строчки медицинского заключения ударили по глазам. Дорожная авария на трассе. Тупая травма живота о рулевое колесо. Внутриутробная гибель первого плода двойни вследствие удара за сутки до родов. Мать берегла главное доказательство своего вранья, потому что без этой справки о старой травме таза ей не дали бы прибавку к пенсии по инвалидности!

В коридоре звякнула ручка. Я сунула архивный лист за спину, свалила учебники обратно в ящик и поднялась на ноги.

Дверь отворилась, мать занесла ведро со шваброй в угол, вытерла руки о подол халата и при виде меня радостно засуетилась у стола.

— Проснулась, девочка моя золотая! — ласково заворковала она, наливая заварку в кружки и пододвигая мне табуретку. — Ох, как же у тебя косточки наверное застыли на бетоне, сердце мое кровью обливается. Садись к столу, попей горяченького. Ты на меня за вчерашнее зло не держи, я ведь ночами тут плачу и об одном думаю: как нам справедливость вернуть.

Она присела рядом, погладила меня по руке, и голос ее стал вкрадчивым:

— Разве это по-божески, что ты, с твоей красотой и талантом, восемь лет за решеткой мучилась, а эта серая мышь Марина на твоих костях в рай въехала? Она ведь с рождения всё у тебя крадет, Алиночка. Сначала жизнь у братика твоего в утробе отняла, потом бабушкину квартиру заграбастала, теперь в хоромах на Рублевке как королева живет. Я тут заявление в суд на алименты готовлю, хочу с нее содержание стребовать, да разве мне, старухе, с ее юристами тягаться? А вот ты у меня хваткая.

Мать достала из кармана халата сложенный вчетверо листок в клеточку и придвинула его ко мне по клеенке:

— Я через судебный запрос адрес ее загородного дома раздобыла. Съезди к ней, поговори хорошенько по старой памяти.

Я смотрела на листок с адресом на столе. Значит, вот зачем я была ей нужна! Она снова, как в детстве, натравливала меня на старшую сестру, рассчитывая моими руками вытрясти из Марины деньги!

Я молча вытащила из-за спины архивную выписку из роддома и бросила поверх листка с адресом.

— Марина никого в утробе не душила, мама, — тихо сказала я, глядя прямо в ее глаза. — Здесь написано, что ты сама разбила машину на трассе и убила ребенка ударом об руль за сутки до родов. Ты двадцать семь лет врала мне.

Мать уставилась на штамп роддома, побелела и схватилась за край стола.

— Ты зачем в мои коробки лазила?! — прошипела она, пытаясь выхватить лист, но я прижала его ладонью к столешнице. — Кто тебе позволил рыться в моих вещах?!

— Значит, всё-таки правда, — у меня перехватило дыхание. — Ты сама угробила мальчика в аварии, подкупила врача и свалила свой грех на новорожденную Марину, чтобы папа тебя не выгнал! Ты с трех лет шептала мне на ухо, что Марина проклятая убийца! Когда я в десять лет выбросила ее котенка в сугроб, ты похвалила меня и сказала, что у этой воровки нужно отнимать всё, иначе она сожрет меня первой!

Увидев, что отпираться бесполезно, мать выпрямила сгорбленную спину. В ее мутных глазах блеснула холодная злость.

— Правильно говорила и сейчас каждое слово повторю! — мать стукнула сухой ладонью по столу. — Твой отец бредил наследником, он мне ту ночную поездку век бы не простил! А Марина выжила там, где погиб мой сын! Она с первого дня была чужой породой, вся в свекровь покойную! А потом родилась ты, моя кровиночка, моя принцесса. Кто тебя всю жизнь оберегал? Кто заставлял Марину за тебя уроки делать, проекты в институте чертить и деньги тебе отдавать? Я! Я учила тебя брать от жизни лучшее и идти по головам, потому что в этом мире слабых жрут! Квартиру бабушкину с Артёмом я для кого отвоевывала, для себя, что ли?! Для тебя старалась!

Она вдруг вцепилась руками в мой локоть и заглянула мне в лицо:

— Алиночка, родная моя, не смей меня судить! Мы с тобой одной крови! Кому ты нужна на этом свете с тюремным клеймом и хромой ногой, кроме родной матери?! Артём тебя предал, Марина тебя ненавидит, люди от тебя шарахаются! Только я тебя любую приму и оправдаю! Спрячь эту бумажку обратно, без нее мне врачи инвалидность не оформят, и поезжай к Марине, стребуй с нее наш долг!

bannerbanner