
Полная версия:
Моя мать сделала меня чудовищем

Алена Климова
Моя мать сделала меня чудовищем
Глава 1
Железная дверь конвойного помещения лязгнула за спиной, и пристав бесцеремонно толкнул меня в поясницу. Восемь месяцев в следственном изоляторе! Восемь чертовых месяцев вони дешевой хлорки, табачного перегара и бесконечных унижений. А сегодня утром конвоиры специально перекрыли воду в умывальнике перед моим выездом и отобрали даже гигиеническую помаду. Нужно быть круглой дурой, чтобы не понять замысел этих продажных тварей. Богатенький хахаль моей старшей сестрицы наверняка приплатил начальнику смены, чтобы меня доставили в зал суда похожей на вокзальную побирушку. На плечах мешком висела чужая выцветшая кофта мышиного цвета, а немытые пряди волос пришлось стянуть на затылке тугой резинкой.
Переступив порог стеклянного бокса, услышала за спиной щелчок замка и подняла голову. Ну конечно. Вот она, наша святая великомученица, сидит в первом ряду на скамье для потерпевших. Спина идеально прямая, волосок к волоску уложен, на плечах дорогой графитовый жакет из последней коллекции. А рядом развалился ее личный миллиардер Игорь Андреевич Коршунов, закрывая мою драгоценную родственницу широким плечом.
Господи, как же меня тошнит от одного вида этой сладкой парочки! Всю жизнь Марина была бледной немочью и серой тенью за моей спиной. Вечно правильная, тихая старшая сестра, которая даже в институте молча чертила за меня курсовые по архитектуре и слова поперек сказать боялась. Обычная поломойка, которая после нашего скандала устроилась махать тряпкой в корпорацию «Атлант», пролезла через постель генерального директора в большие начальницы и теперь корчит из себя благородную леди!
Злость ударила в голову так, что я забыла про ноющую поясницу. Шагнула к прозрачной перегородке и со всего размаху грохнула ладонью по толстому пластику.
— Думаешь, нашла себе богатого покровителя и стала важной персоной?! — закричала я на весь зал. Ладонь обожгло болью, но я снова ударила кулаком по преграде, глядя прямо в бесстыжие глаза сестры. — Ты всю жизнь была неудачницей! Квартира должна была принадлежать мне, Артём должен был быть моим! Ты отобрала у меня всё, а теперь сидишь здесь и строишь из себя жертву!
— Обвиняемая, прекратите нарушать порядок! — рявкнул пристав, мгновенно вырастая у моей клетки с рукой на резиновой дубинке. — Иначе я удалю вас из зала еще до начала заседания!
Ой, как страшно, уже вся дрожу от ужаса, товарищ вертухай.
Однако связываться с конвоем раньше времени глупо, поэтому я демонстративно замолчала, вцепилась пальцами в железный край барьера и перевела взгляд на скамью защиты. Лучше бы я туда вообще не смотрела. От одного вида моего ненаглядного захотелось сплюнуть на пол. Красавчик и успешный владелец архитектурного бюро, ради которого я в день его свадьбы с Мариной сиганула с крыши и сломала себе бедро, за восемь месяцев превратился в облезлого уличного пса. Впалые щеки заросли неопрятной щетиной, модный пиджак болтался на осунувшихся плечах, а воротник рубашки потемнел от пота. Артём трусливо разглядывал носки своих пыльных туфель и даже глаз в мою сторону поднять боялся. Рядом с ним тряслась мама, комкая в пальцах мокрый платок и размазывая слезы по опухшим векам. Прекрасная картина! Эти двое все восемь месяцев следствия сидели дома на мягких диванах, ели домашние котлеты и пили чай, пока я одна за всех давилась пресной баландой в сырой камере!
В глубине зала распахнулись дубовые створки.
— Встать, суд идет!
Все послушно поднялись, судья в черной мантии опустилась в высокое кресло, стукнула деревянным молотком и открыла судебное следствие. Я уселась на узкую лавку внутри своего аквариума и презрительно усмехнулась, глядя на вставшего прокурора в синем мундире. Родители продали все мамины золотые побрякушки и отдали последние сбережения за лучшего адвоката в столице. Сейчас наш дорогой защитник разнесет обвинения этой поломойки в пух и прах.
— Ваша честь, сторона обвинения представляет выписки с банковских счетов подсудимой Алины Смирновой для доказательства ее участия в организации заказного нападения, — начал прокурор, поднимая над столом распечатанные таблицы. — Крупные суммы переводились на анонимный кошелек теневого посредника.
— Протестую, Ваша честь! — картинно вскочил мой адвокат, одернув полы идеального пиджака. — Защита настаивает: данные переводы являлись частной инвестицией в криптовалюту. Нет ни единого доказательства того, что личные средства моей подзащитной предназначались для оплаты нападения на потерпевшую!
Я победно улыбнулась и послала Марине воздушный поцелуй. Съела, сестричка? Попробуй докажи, кому и за что я переводила собственные деньги!
Вот только Марина даже бровью не повела, а прокурор спокойно отложил банковские бумаги и достал из папки черный пластиковый футляр.
— В материалах дела имеется аудиозапись с мобильного телефона потерпевшей, — ровным голосом продолжил обвинитель. — На ней подсудимая Алина Смирнова открытым текстом обсуждает детали первого избиения сестры в съемной квартире и подтверждает свое намерение довести дело до конца. Кроме того, следствием получено чистосердечное признание самого исполнителя по обоим эпизодам, включая нападение с ножом на летней веранде ресторана. Наемник прямо указывает на подсудимую Смирнову как на единственного заказчика.
У меня пересохло в горле. Какая еще аудиозапись?!
Прокурор нажал кнопку на портативной колонке, и под сводами зала зазвучал мой собственный голос с корпоративного банкета на открытой террасе. Я сидела на жесткой лавке, впиваясь ногтями в собственные колени, и слушала каждое свое слово. Какая же Марина продуманная, скользкая, двуличная гадина! Стояла тогда передо мной на балконе между кадками с туями, хлопала ресницами с видом забитой овечки, а сама сжимала включенный диктофон! А этот тупоголовый кретин с ножом, которому я отвалила кучу денег, сдал меня следователю на первом же допросе!
— Показания исполнителя получены под давлением! — отчаянно выкрикнул мой адвокат, хотя на его лбу уже выступила мелкая испарина. — Рецидивист пошел на сделку со следствием ради смягчения собственного приговора, а запись с телефона вырвана из контекста обычной семейной ссоры!
— Переходим к эпизоду похищения и незаконного лишения свободы, — невозмутимо перевернул страницу прокурор. — Потерпевшая была тайно вывезена из частной клиники и удерживалась в квартире покойной бабушки на стальной цепи с применением сильнодействующих седативных препаратов с целью принуждения к переоформлению недвижимости.
— Потерпевшая находилась в семейной квартире добровольно и восстанавливалась после травмы! — снова попытался влезть защитник, указывая рукой на первый ряд. — Единственный свидетель обвинения Игорь Андреевич Коршунов является непосредственным начальником и сожителем потерпевшей, а потому намеренно сгущает краски!
— Заинтересованность свидетеля Коршунова здесь ни при чем, — отрезал прокурор и повернул голову к скамье защиты. — Остальные соучастники преступления, мать потерпевшей Маргарита Ивановна и бывший жених Артём Светлов, еще на этапе следствия полностью признали вину и дали исчерпывающие показания против организатора.
Я медленно повернула голову к маме и Артёму. От ярости перед глазами поплыли красные пятна. Судья постучала карандашом по столу и велела подсудимой Смирновой Маргарите Ивановне подтвердить свои слова. Мать тяжело поднялась со стула, прижала мокрый платок к груди и заговорила дрожащим, плаксивым голосом, даже не глядя в сторону моей клетки.
— Ваша честь, я во всем чистосердечно раскаиваюсь, — запричитала мама, мелко кланяясь судье, словно нищенка на церковной паперти. — Это всё Алина нас заставила! Моя младшая доченька после перелома стала совсем неуправляемой! Она сама достала через знакомых эти страшные ампулы, сама купила на рынке железную цепь с замком и грозилась выброситься из окна, если мы с Артёмом не поможем ей забрать Марину из больницы! Я просто боялась за жизнь своего ребенка и выполняла ее приказы!
Я смотрела на родную мать и не верила собственным ушам. Вот же лицемерная старая тварь! Продала любимую младшую дочку с потрохами ради условного срока! А кто мне с самого детства каждый божий день шипел на ухо, что Марина задушила нашего братика в утробе и испортила всей семье жизнь? Кто требовал отобрать у неблагодарной старшей сестры бабушкину двушку и лично толкал Артёма под локоть в больничной палате, когда мы грузили сонную Марину на каталку?
Следом поднялся Артём. Плечи вжаты, пальцы нервно теребят пуговицу пиджака, взгляд приклеен к паркету.
— Я полностью подтверждаю показания Маргариты Ивановны, Ваша честь, — промямлил мой ненаглядный мужчина. — Алина шантажировала меня финансовыми проблемами моей фирмы и заставила вывезти Марину из клиники. Я пытался отговорить ее от насилия, но Алина никого не слушала и лично колола сестре снотворное.
Жалкий, трусливый слизняк! Когда нужно было прятаться от кредиторов и выбивать из Марины дарственную на квартиру, он ползал передо мной на коленях, клялся в неземной страсти и собственными руками зажимал моей сестре рот ладонью на грязном матрасе! А как запахло жареным, оба моих верных союзника побежали наперегонки к следователю и утопили меня одну, чтобы спасти свои бесценные шкуры!
— Ваша честь, соучастники оговорили мою клиентку из страха перед реальным сроком! — выкрикнул адвокат.
— У государственного обвинения имеется видеозапись с пожарного балкона офиса корпорации «Атлант», снятая потерпевшей на телефон, — спокойно добил его прокурор, выкладывая на стол последний диск. — На записи зафиксирован телефонный разговор бывшего главного дизайнера Виктории Рябовой с подсудимой Алиной Смирновой о коммерческом подкупе и саботаже строительного проекта. В разговоре Рябова прямо называет имя подсудимой и подтверждает ее связь с теневым посредником.
Идиотка Виктория! Орала тогда в телефон на весь тридцать второй этаж при открытых дверях балкона и подвела нас всех под монастырь! Мой хваленый адвокат открыл рот, беспомощно посмотрел на судью, захлопнул папку и молча сел на место. Бесполезный дармоед, за которого отдали все семейное золото, просто сложил лапки!
— Судебное следствие окончено, после прений сторон подсудимой Алине Смирновой предоставляется последнее слово, — произнесла судья, глядя на меня поверх очков.
Какое еще последнее слово?! Плевать я хотела на ваш продажный суд и ваши законы! В этом зале сидела только одна виновница всех моих бед, которая смотрела на меня из первого ряда и наслаждалась моим позором! Я вскочила с лавки и с размаху ударила кулаками по прозрачной стенке бокса.
— Я не признаю никакую вину! — заорала я во все горло, глядя прямо в бледное лицо Марины. — Это она всё подстроила! Ты всю жизнь прикидывалась бедной овечкой, а сама только и ждала момента, чтобы утопить меня!
— Подсудимая, говорите по существу дела! — строго оборвала судья.
— Ты украла мою жизнь! — сорвалась я на визг, колотя разбитыми костяшками по толстому стеклу. От ненависти перехватило дыхание, злые слезы брызнули из глаз. — Слышишь меня, дрянь?! Всё, что у тебя есть, должно было принадлежать мне! Квартира, Артём, твоя должность, твои деньги! Ты просто воровка, которая заняла мое место!
Судья резко ударила молотком по подставке.
— Конвой, удалите подсудимую из зала за грубое нарушение порядка! Оглашение приговора состоится без ее участия!
Замок лязгнул, дверца клетки распахнулась, и двое здоровых приставов скрутили мне руки за спиной. Я билась в их железных лапах, пиналась ногами и выворачивала шею до самого порога конвойной комнаты, продолжая кричать в ненавистное лицо старшей сестры проклятия. А через час в узком каменном мешке без окон мне сунули через кормушку лист с приговором на подпись. Девять лет колонии общего режима! Девять лет моей молодости и красоты, пока предательница мамаша и трусливый пес Артём отделались тремя годами условно со штрафом за свое примерное раскаяние! Я скомкала казенную бумагу и швырнула ее в угол камеры. Ничего, дорогая сестрица. Я выживу в любом аду, вернусь и заставлю тебя заплатить за каждый день моих мучений.
~ * ~ * ~
Если вы думаете, что восемь месяцев в следственном изоляторе готовят человека к реальной зоне, то вы глубоко ошибаетесь. Всю дорогу в промерзшем автозаке я сжимала на коленях свою возвращенную со склада кожаную сумку из столичного бутика и наивно тешила себя надеждой на нормальные бытовые условия. Все-таки общий режим, а не строгий! В моем представлении мы должны были жить в обычных комнатах вроде рабочего общежития. Мне до дрожи хотелось стянуть с тела вонючую серую кофту из изолятора, вымыть голову, намазать лицо дорогим французским кремом из баночки и надеть свой мягкий кашемировый кардиган.
Иллюзии разбились о чугунную реальность в первые же минуты на приемке. Нас пригнали в обшарпанный корпус с облупившимися зелеными стенами, где в ледяном коридоре до рези в глазах воняло карболкой и плесенью. За широким столом, обитым грязной мятой жестью, возвышалась грузная надзирательница в погонах прапорщика. Красное лоснящееся лицо, тяжелый подбородок и столько хозяйской спеси во взгляде, будто перед ней не живые люди стоят, а бессловесная скотина на убой.
— Новенькие, сумки на стол и раздеваться догола! — рявкнула прапорщица прокуренным басом. Она взяла со стола длинные металлические ножницы и ткнула ими прямо в меня. — Смирнова, ты глухая или особого приглашения ждешь? Вываливай барахло на досмотр, живо!
Сама ты барахло, жаба в погонах. Эта сумка вообще-то из лимитированной итальянской коллекции, тебе на такую три года зарплату копить надо!
Впрочем, качать права с порога я не решилась. Только сильнее поджала губы, шагнула к убогому столу и поставила на ржавую жесть свою красавицу из мягкой телячьей кожи. Еще год назад мы с Артёмом выбирали эту дорожную сумку в столичном бутике, а потом пили охлажденное шампанское в панорамном ресторане и смеялись над моей правильной сестрицей Мариной. Господи, как же давно это было, словно в прошлой жизни!
Я расстегнула молнию и сразу потянулась озябшими пальцами к своему кашемировому кардигану. Сейчас бы поскорее стянуть с себя вонючую серую кофту из изолятора, укутаться в мягкую домашнюю шерсть и наконец-то согреться.
Как бы не так! Прапорщица грубо перехватила мою руку, запустила свои толстые пальцы с обкусанными ногтями внутрь и одним рывком перевернула сумку вверх дном.
На грязную жестяную столешницу посыпались мои кружевные сорочки, шелковые блузки, любимый платок, бархатная косметичка, флакон французских духов и тяжелая стеклянная баночка ночного крема. Надзирательница брезгливо поворошила мое белье кончиками ножниц, а затем сгребла все мои сокровища широкой пятерней и одним движением смахнула в грубый холщовый мешок на полу.
Тут моя выдержка дала трещину.
— Вы что творите?! — взвизгнула я, вцепившись обеими руками в край пыльного мешка, и попыталась вытащить обратно хотя бы баночку с кремом. — Следствие уже закончилось, я имею полное право на личные вещи! Верните немедленно, этот крем стоит как ваша месячная зарплата! У меня очень сухая кожа, мне без него нельзя, и я хочу переодеться в чистое!
— Руки убрала от мешка, шалава городская! — гаркнула прапорщица и со всего размаху ударила меня тяжелой папкой прямо по запястью.
Я вскрикнула и отдернула ушибленную кисть к груди, а эта садистка с довольной ухмылкой затянула горловину мешка тугой веревкой.
— Стеклянная тара, духи, шелковые тряпки и гражданская одежда на зоне запрещены! — отчеканила надзирательница, отшвыривая мешок с моими вещами к стене. — Всё твое добро пойдет на склад и пролежит там до конца твоего девятилетнего курорта! А теперь снимай серую кофту, штаны и белье! Живо, пока я тебе помочь не решила!
Чтоб ты подавилась своей властью, деревенщина немытая! Будь здесь сейчас мой адвокат или прежние связи, ты бы у меня завтра же привокзальные туалеты зубной щеткой драила!
Я потерла пульсирующее запястье и с ненавистью уставилась в ее красную физиономию. Вот только спорить было бесполезно. У входных дверей стояли двое конвоиров с дубинками на поясе и лениво, с каким-то липким интересом поглядывали в мою сторону. Деваться было некуда.
Глотая злые слезы, я стянула через голову опостылевшую серую кофту, расстегнула потертые джинсы и сняла белье. Ледяной сквозняк из коридора тут же обжег голую кожу, тело до самого позвоночника покрылось крупными мурашками. Стоять совершенно раздетой на грязном бетонном полу под взглядами мужиков и этой жирной хамки было настолько унизительно, что мне хотелось провалиться сквозь землю. Но прапорщице этого показалось мало. Она с видимым удовольствием заставила меня трижды присесть, бесцеремонно заглянула мне в рот и проверила пальцами мои сбившиеся в тугой ком волосы.
Моя старая одежда из изолятора улетела в мусорный угол. Взамен к моим посиневшим от холода босым ступням швырнули сверток грубой серой ткани и пару тяжелых кирзовых ботинок с тупыми уродливыми носами.
Я подняла с пола казенную робу. Господи, от этой тряпки за версту несло чужим кислым потом! Пересиливая подступившую к горлу тошноту, я натянула колючую куртку и мешковатую юбку прямо на голое тело. Жесткие внутренние швы мгновенно впились в ключицы и натерли кожу на бедрах, а черная косынка стянула виски.
Я уже нагнулась за тяжелым ботинком, когда в тени у самой ножки стола заметила знакомое розовое пятнышко. Маленький пластиковый тюбик моего клубничного геля для душа! Он выкатился из расстегнутой косметички во время обыска и бесшумно упал к железной опоре.
Сердце забилось чаще. Я быстро покосилась на прапорщицу. Та как раз записывала опись в толстом журнале и в мою сторону не смотрела. Стараясь двигаться медленно и незаметно, я потянулась за вторым ботинком, накрыла холодный пластиковый флакончик ладонью и одним быстрым движением спрятала его в глубокий карман казенной юбки.
Хоть какая-то вещь из нормальной жизни останется со мной в этой проклятой дыре!
— В помывочную марш, десять минут на душ! — скомандовала прапорщица, захлопывая журнал, и толкнула железную дверь в конце коридора.
Правда, радовалась я своей маленькой краже ровно пять минут.
В душевой стоял такой густой пар, будто там варили грешников, а с низкого потолка свисали черные лохмотья плесени. Я переступила порог вслед за двумя забитыми девчонками из нашего этапа и брезгливо поморщилась. В бабушкиной квартире, которую Марина так бессовестно прибрала к рукам, стояла глубокая белоснежная ванна. Там я часами нежилась в густой лавандовой пене под тихую музыку. Здесь же под потолком тянулись три ржавые трубы без всяких насадок, из дыр хлестали струи ледяной воды пополам с кипятком, а на склизком зеленом кафеле в мыльной жиже кис бурый обмылок.
Впрочем, особого страха перед местными обитательницами я не испытывала. За восемь месяцев в следственном изоляторе я сидела в маленькой четырехместной камере для первоходок вместе с пожилой бухгалтершей и двумя тихими воровками из супермаркета. Те боялись даже дышать в мою сторону, стоило мне повысить голос или рассказать про связи нашего дорогого адвоката. Мне казалось, что и здесь достаточно сразу поставить себя выше этой серой массы, чтобы ни одна тварь не смела ко мне приближаться.
Я брезгливо прошла по мокрой плитке в дальний угол, скинула вонючую робу на деревянную лавку и выдавила на ладонь густую розовую каплю своего спасенного геля. По протухшей комнате мгновенно поплыл сладкий аромат свежей клубники.
Моющаяся под соседней трубой осужденная тут же повернула голову на запах. На вид она была совсем невзрачной и щуплой: на полголовы ниже меня, тощая как стиральная доска, с жидкими мышиными волосенками и выцветшей синей татуировкой на костлявой ключице. Единственным, что портило образ забитой уличной крысы, был старый белесый шрам над левой бровью да цепкий взгляд мелких буравчиков. Я смерила эту заморашку высокомерным взглядом и уже отвернулась к воде, как вдруг она подошла ко мне и без всяких предисловий выдернула розовый тюбик из моих мыльных пальцев.
У меня от такой наглости даже дыхание перехватило. Эта мелкая глиста, которую я при желании одной рукой переломлю пополам, смеет грабить меня средь бела дня?!
— Ты что себе позволяешь, воровка облезлая?! — взвизгнула я и решительно схватила ее за тонкое запястье. — Отдай сейчас же, это моя личная вещь!
— Пасть захлопни, кукла крашеная, пока я тебе этим флаконом зубы не пересчитала, — совершенно спокойно процедила тощая баба. Она даже не попыталась выдернуть руку, только с удовольствием понюхала крышечку моего геля и сплюнула себе под ноги. — Меня Жанной зовут, а для таких тупых первоходок я Клещ. На зоне твоего ничего нет и больше не будет, уяснила?
Да мне плевать, как тебя зовут, блоха подзаборная! Нашла кого пугать своими дешевыми понтами! Я замахнулась, чтобы дать нахалке звонкую пощечину. Вот только драться по правилам столичных скандалов эта щуплая тварь не собиралась. Я даже моргнуть не успела, как Жанна коротко, по-звериному резко и точно ударила меня голой пяткой прямо под чашечку левого колена.
Опорная нога мгновенно подломилась. Ступни разъехались на мыльном кафеле, и я со всего размаху грохнулась в холодную вонючую жижу у самого слива прямо на свое раненое бедро. Черт!
Сустав пронзила ослепляющая боль, я захлебнулась собственным криком, а в глазах потемнело. Грязная мыльная вода залила мне подбородок и рот. Я беспомощно хватала губами воздух, не в силах сразу подняться, а тощая уголовница преспокойно перешагнула через меня, специально скинула на мокрый пол мою робу и неспешно вышла из душевой вместе с моим гелем.
Две девчонки из моего этапа трусливо вжались в кафельную стену и даже не подумали подать мне руку. Я с трудом встала на четвереньки, размазывая по щекам злые слезы пополам с грязной водой, и впервые с холодным ужасом поняла: это больше не тихая камера изолятора. Здесь мои истерики не стоят ни гроша, а любая тщедушная шавка из подворотни может искалечить меня за секунду, и никто даже головы не повернет.
~ * ~ * ~
Через полчаса конвоир толкнул передо мной тяжелую, обитую железом дверь третьего отряда. Я переступила порог, судорожно прижимая к груди казенное вафельное полотенце, и мечтала только об одном: поскорее упасть на кровать и вытянуть гудящую от боли левую ногу.
В длинном помещении с низким потолком вдоль обшарпанных стен в два яруса тянулись тридцать железных коек с бугристыми полосатыми матрасами. Воздух здесь стоял такой густой и спертый, хоть ножом режь. Воняло сырым тряпьем, луковой шелухой, дешевым табаком и потом. В центре барака вокруг сдвинутых тумбочек вольготно расположились пятеро баб в расстегнутых телогрейках. Они гоняли по кругу эмалированную кружку с черным как деготь чаем, дымили сигаретами и громко перемывали кому-то кости. Там же, закинув ногу на ногу, уже сидела давешняя тощая воровка Жанна и довольно скалила желтые зубы.
— Да я тебе точно говорю, Люська из второго отряда совсем берега попутала! — басила краснолицая толстуха с бородавкой на щеке, звучно прихлебывая из кружки. — Ей вчера заочник с воли передачу прислал, две палки сухой колбасы и блок сигарет с ментолом. Так эта крыса половину в каптерке у кастелянши заныкала, чтобы с отрядом не делиться!
— Ну и дура набитая, — лениво отозвалась рыжая девица со шрамом на щеке, стряхивая пепел в консервную банку. — Кастелянша сама половину сожрет, а остальное куму в оперчасть снесет. Тут за крысятничество быстро башку открутят...
— Ага, а сегодня на швейке еще одну умницу прищучили, она... — подхватила третья и вдруг осеклась на полуслове.
Железная дверь за мной с лязгом захлопнулась. Разговоры за столом оборвались, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Пять голов за столом синхронно повернулись в мою сторону. На верхних и нижних ярусах тоже зашевелились серые тени, с ленивым хищным интересом разглядывая свежую добычу.
Под этими липкими взглядами мне стало жутко неуютно, урока на мокром кафеле мне хватило с головой. Я быстро обвела взглядом ближайший ряд и заметила свободную нижнюю кровать у самого окна возле теплой чугунной батареи. На заправленном синем одеяле не лежало ни единой чужой вещи, даже подушка стояла без наволочки.
Отлично. Раз постель пустая и вещей на ней нет, значит, место свободно. Сейчас просто лягу, отвернусь к стенке и никого трогать не буду.

