Моя мать сделала меня чудовищем

Алена Климова

Моя мать сделала меня чудовищем

Глава 1

Железная дверь конвойного помещения лязгнула за моей спиной. Восемь месяцев в следственном изоляторе пропитали мою кожу вонью хлорки и дешевого табака. Сегодня утром конвоиры специально не дали мне вымыть голову и отобрали даже гигиеническую помаду. Я сразу поняла замысел этих продажных тварей. Богатенький хахаль моей сестрицы наверняка заплатил начальнику смены, чтобы меня привезли в суд похожей на вокзальную побирушку. На мне висела мешком чужая выцветшая кофта серого цвета, а сальные пряди волос пришлось стянуть на затылке тугой резинкой. Пристав толкнул меня в спину, заставляя шагать быстрее к стеклянной клетке. Я сгорбилась от боли в затекшей пояснице, переступила порог бокса и услышала за спиной щелчок замка. Подняв голову, я сразу увидела эту святошу на скамье для потерпевших в первом ряду. Марина сидела с идеально прямой спиной в дорогом графитовом жакете, уложив волосок к волоску. Рядом с ней развалился ее миллиардер Игорь Андреевич, закрывая мою драгоценную сестрицу широким плечом. Злость ударила мне в голову от одного вида этой парочки. Обычная поломойка пролезла через постель генерального директора в начальницы и теперь корчила из себя благородную даму. Моя спина моментально выпрямилась. Я шагнула к прозрачной перегородке и со всей силы ударила ладонью по толстому стеклу.

— Думаешь, нашла себе покровителя и стала персоной?! — закричала я на весь зал. Ладонь обожгло от удара о пластик, но я снова грохнула кулаком по преграде, глядя прямо в бесстыжие глаза сестры. — Ты всю жизнь была неудачницей! Квартира должна была принадлежать мне, Артём должен был быть моим! Ты отобрала у меня всё, а теперь сидишь здесь и строишь из себя жертву!

— Обвиняемая, прекратите нарушать порядок! — прикрикнул пристав и шагнул к моей клетке. Мужчина положил ладонь на резиновый ремень у пояса и смерил меня тяжелым взглядом. — Иначе я буду вынужден удалить вас из зала до начала заседания!

Я вцепилась пальцами в металлический край барьера и перевела взгляд на стол защиты, где сидели мама и Артём. От вида моего жениха мне захотелось сплюнуть на пол. Красавчик, за которого я так отчаянно боролась, превратился в облезлого уличного пса. Его впалые щеки заросли грязной щетиной, некогда модный пиджак болтался на худых плечах, а воротник рубашки потемнел от въевшегося пота. Артём сидел с опущенной головой и трусливо разглядывал носки своих пыльных туфель, боясь посмотреть на меня. Рядом с ним тряслась мама, комкая в пальцах мокрый носовой платок. Ее веки опухли от слез, а губы мелко дрожали. Они оба находились на свободе под подпиской, спали в мягких кроватях и ели домашнюю еду, пока я восемь месяцев давилась пресной баландой в сырой камере. В глубине зала распахнулись дубовые створки.

— Встать, суд идет! — объявила секретарь. Все присутствующие поднялись со своих мест. Судья в черной мантии подошла к высокому столу, положила перед собой пухлую папку и опустилась в кресло. По душному залу разнесся стук деревянного молотка. — Прошу садиться. Судебное следствие объявляется открытым. Слово предоставляется стороне государственного обвинения.

Прокурор в синем мундире встал из-за стола, поправил очки на переносице и раскрыл серую картонную папку. Я села на узкую деревянную лавку внутри аквариума и презрительно усмехнулась. Родители продали все мамины золотые украшения и отдали последние сбережения за лучшего адвоката в городе. Сейчас этот юрист разобьет их жалкие бумажки в пух и прах.

— Ваша честь, сторона обвинения представляет выписки с банковских счетов для доказательства причастности подсудимой Алины к организации заказного нападения, — сказал прокурор. Он поднял над столом распечатанные листы с таблицами и повернулся к судье. — Средства переводились на анонимный кошелек теневого посредника.

— Протестую, Ваша честь! — вскочил со стула мой адвокат. Он одернул полы дорогого пиджака и уверенно оперся костяшками пальцев о столешницу. — Защита настаивает на том, что данные переводы являлись личным займом. Моя подзащитная инвестировала средства в криптовалюту. Нет ни единого прямого доказательства того, что эти деньги предназначались для оплаты нападения на потерпевшую.

Я победно улыбнулась и посмотрела на Марину. Так тебе и надо, тупая поломойка. Попробуй докажи, кому я переводила собственные деньги. Однако прокурор спокойно отложил банковские выписки в сторону и вытащил из папки следующий документ вместе с черным футляром.

— У обвинения есть аудиозапись с телефона потерпевшей, — продолжил прокурор. В зале стало совсем тихо, а я подалась вперед и уставилась на его руки. — На ней подсудимая обычным тоном обсуждала детали избиения своей сестры. Кроме того, у нас есть чистосердечное признание самого наемника. Он подробно описал первое нападение в квартире и второе нападение с ножом на веранде. Исполнитель прямо указывает на подсудимую как на единственного заказчика.

У меня пересохло во рту от бешенства. Какая еще аудиозапись с телефона? Прокурор нажал кнопку на маленькой колонке, и под сводами зала зазвучал мой собственный голос с того самого банкета на открытой террасе. Я сидела на лавке, слушала свои слова про наемника и про чужую квартиру, а ногти сами собой впивались в мои колени. Эта подлая змея записала меня на диктофон! Марина стояла передо мной на том балконе с кротким лицом овечки, хлопала глазами и прятала в вечерней сумочке включенный телефон! Какая же продуманная, скользкая гадина! А тот кретин с ножом, которому я отвалила кучу денег, сдал меня при первом же допросе!

— Ваша честь, показания исполнителя получены под давлением! — крикнул мой адвокат, перекрывая шум в зале. На лбу защитника выступила испарина, он активно взмахнул рукой в сторону обвинителя. — Он пошел на сделку со следствием ради смягчения собственного приговора и готов оговорить кого угодно. А предоставленная аудиозапись вырвана из контекста семейной ссоры!

— Переходим к эпизоду незаконного лишения свободы, — сказал прокурор и перевернул страницу дела. Он посмотрел сквозь очки прямо на мою клетку. — Потерпевшая удерживалась в квартире против ее воли с целью завладения недвижимостью.

— Ваша честь, потерпевшая находилась там добровольно, — возразил мой защитник. Он повернулся корпусом к первому ряду и указал ладонью на Игоря Андреевича. — Она восстанавливалась после травм. Показания свидетеля Игоря Андреевича не могут считаться объективными, так как он является непосредственным начальником и сожителем потерпевшей. Он лицо заинтересованное и намеренно сгущает краски!

— Заинтересованность свидетеля не отменяет фактов, — отрезал прокурор. Обвинитель сделал паузу и кивнул в сторону скамьи рядом с защитником. — Тем более что остальные фигуранты дела, мать потерпевшей и бывший жених Артём, полностью признали свою вину и подтвердили показания свидетеля.

Я медленно повернула голову к маме и Артёму. Ярости было столько, что перед глазами поплыли красные круги. Судья постучала карандашом по столу и велела подсудимой Смирновой Маргарите Ивановне подтвердить свои показания. Мама тяжело поднялась со стула, промокнула платком мокрые щеки и заговорила дрожащим голосом, ни разу не взглянув в сторону моей клетки.

— Ваша честь, я во всем раскаиваюсь, — проговорила мама, прижимая скомканный платок к груди. Она мелко крестилась и кланялась судье, словно нищенка на паперти. — Алина нас заставила! Моя младшая дочь стала совсем неуправляемой после больницы! Она сама где-то достала эти страшные ампулы, сама купила железную цепь с замком и угрожала нам с Артёмом, что покончит с собой, если мы не привезем Марину из клиники! Я просто боялась за ее жизнь и выполняла ее приказы!

Я открыла рот от омерзения, глядя на родную мать. Эта лицемерная старая тварь продала меня с потрохами ради условного срока! Ведь это она всю жизнь шипела мне на ухо, что Марина задушила брата в утробе и испортила нам жизнь! Это она требовала у Марины переписать бабушкину квартиру и пихала Артёма под локоть в больничной палате, когда мы грузили эту идиотку в каталку! Следом со своего места поднялся Артём. Он теребил грязными пальцами пуговицу пиджака и смотрел в пол.

— Я подтверждаю слова Маргариты Ивановны, Ваша честь, — пробормотал Артём. Его голос дрожал, а плечи трусливо жались к ушам. — Алина шантажировала меня долгами фирмы и заставила вывезти Марину. Я пытался отговорить ее от насилия, но Алина никого не слушала и сама колола сестре препараты.

Жалкий, трусливый слизняк! Ползал за мной на коленях, клялся в вечной любви на крыше отеля, кувыркался со мной на чужих простынях за спиной своей невесты, собственными руками тащил бесчувственную Марину на матрас и зажимал ей рот ладонью, а теперь свалил всю вину на меня одну! Они оба сговорились со следователем за моей спиной и утопили меня, чтобы спасти свои шкуры!

— Подсудимые оговорили мою клиентку из страха! — выкрикнул мой адвокат, пытаясь перебить гул в зале. — Алина просто присутствовала при бытовом конфликте!

— У обвинения есть видеозапись с пожарного балкона офиса, — сказал прокурор и положил на стол последний диск. — На ней зафиксирован прямой сговор Алины с бывшим главным дизайнером Викторией с целью финансового саботажа. Экспертиза подтвердила подлинность голосов и отсутствие монтажа. На записи подсудимая прямым текстом угрожает соучастнице и признает свою связь с теневым посредником.

Тупая, истеричная корова Виктория! Орала в трубку на весь тридцать второй этаж при открытых дверях и подставила меня под монастырь! Мой адвокат открыл рот, посмотрел на прокурора, перевел пустой взгляд на судью и молча опустился на стул. Бесполезный дармоед, за которого родители отдали последние гроши, просто сложил лапки и сдался. Судья захлопнула пухлый том уголовного дела.

— Судебное следствие окончено. Переходим к прениям сторон и последнему слову подсудимых, — произнесла судья. Она посмотрела поверх очков прямо на меня. — Подсудимая Алина, вам предоставляется последнее слово.

Я вскочила с лавки и вцепилась побелевшими пальцами в железный край барьера. Плевать я хотела на эту судью и на ее закон. В этом душном зале сидела только одна виновница всех моих бед, которая смотрела на меня из первого ряда и наслаждалась моим падением.

— Я не признаю вину! — заорала я, глядя сквозь мутное стекло прямо в лицо Марине. — Это она всё подстроила! Она сама спровоцировала эту ситуацию!

— Подсудимая, говорите по существу дела, — оборвала меня судья.

Я с размаху ударила кулаком по стеклу бокса, разбивая костяшки пальцев.

— Ты украла мою жизнь! — сорвалась я на пронзительный визг. Ненависть душила меня, слезы бешенства брызнули из глаз, но я продолжала колотить ладонями по преграде. — Слышишь меня?! Всё, что у тебя есть, должно было быть моим! Квартира, Артём, твоя работа! Ты просто дрянь, которая забрала моё место!

— Обвиняемая, прекратите истерику, иначе суд лишит вас последнего слова, — сказала судья.

— Будь ты проклята! — кричала я, дергая железную ручку запертой двери клетки. — Украла мою жизнь! Ты украла мою жизнь!

Судья стукнула молотком по деревянной подставке.

— Конвой, удалить подсудимую из зала за грубое нарушение порядка. Оглашение приговора пройдет без ее участия.

Замок лязгнул, створка бокса распахнулась, и двое здоровых приставов схватили меня за плечи. Они заломили мне руки за спину так сильно, что в суставах хрустнуло. Я забилась в их пальцах, пинаясь ногами по щиткам и царапая воздух, пока меня волокли по проходу к железной двери.

— Пустите! — визжала я на весь зал, выворачивая шею, чтобы в последний раз плюнуть взглядом в сидящую рядом с миллиардером сестру. — Она украла мою жизнь! Украла мою жизнь!

Металлическая дверь конвойного помещения захлопнулась, отрезав от меня зал суда. Меня швырнули на холодную бетонную лавку в узком каменном мешке без окон. Через час в коридоре загремели ключи, окошко в двери открылось, и конвоир сунул мне на подпись лист с приговором. Девять лет колонии общего режима за организацию покушения, незаконное лишение свободы и мошенничество. А моей драгоценной мамочке и тряпке Артёму дали по три года условно со штрафом за их показное раскаяние. Я скомкала казенную бумагу в кулаке и швырнула ее в угол камеры. Девять лет. Эта поломойка сломала мне жизнь, опозорила перед всеми и упекла за решетку, но я клянусь, что доживу до конца срока и заставлю ее захлебнуться собственным счастьем.

---

Автозак затрясся на ухабах и остановился во дворе колонии. Снаружи залаяли овчарки и заскрипели ворота. Конвоир распахнул дверцу фургона, ударил дубинкой по железному борту и велел выходить по одной. Я спрыгнула на мерзлый гравий и пошатнулась на затекших ногах. Ветер сразу продул мою выцветшую кофту серого цвета, в которой меня вчера возили в зал суда. К груди я прижимала свою дорожную сумку из мягкой кожи. В день ареста восемь месяцев назад следователи забрали меня из дома вместе с собранными вещами. Всё время следствия эта сумка пролежала под пломбой в каптерке изолятора. Сегодня утром перед отправкой на этап конвоиры вернули мне мой багаж. Всю дорогу в душном фургоне я тешила себя надеждой на нормальные условия. Я считала, что в колонии общего режима люди живут в обычных комнатах вроде того рабочего общежития Марины. Мне хотелось поскорее содрать с тела вонючую тряпку из изолятора и вымыть сальные волосы. Внутри моей сумки лежали чистые блузки, баночка крема и кашемировый кардиган. Нас пригнали в приемное отделение с облупившимися стенами. В холодном коридоре разило карболкой и сыростью. За широким столом стояла грузная надзирательница в погонах прапорщика.

— Новенькие, сумки на стол и раздеваться догола! — скомандовала прапорщик. Она взяла со стола металлические ножницы и ткнула ими в мою сторону. — Смирнова, ты глухая или особого приглашения ждешь? Вываливай барахло на досмотр, живо!

Я поджала губы и шагнула к столу. Еще год назад мы с Артёмом выбирали эту сумку в столичном бутике, а потом пили шампанское в панорамном ресторане. Я сорвала бумажную бирку со змейки и расстегнула молнию. Мои пальцы потянулись к мягкому кардигану, чтобы сразу накинуть его на озябшие плечи. Прапорщик перехватила мою руку, запустила свои толстые пальцы внутрь и перевернула сумку вверх дном. На жестяную обивку стола посыпались кружевные сорочки, стеклянная баночка крема, шелковый платок, косметичка и флакон духов. Надзирательница сгребла мои сокровища пятерней и смахнула их в холщовый мешок на полу.

— Вы что творите?! — крикнула я. Мои пальцы вцепились в край грубого мешка, я попыталась достать обратно баночку с кремом. — Следствие уже закончилось! Этот крем стоит как ваша месячная зарплата! У меня сухая кожа, мне без него нельзя, и я хочу переодеться в свои чистые вещи!

— Руки убрала от мешка, шалава городская! — рявкнула прапорщик. Она с размаху ударила меня тяжелой папкой по запястью. — Стекло, духи, шелковые тряпки и гражданская одежда на зоне запрещены! Всё твое барахло пойдет на склад до конца твоего девятилетнего курорта! Снимай свою серую кофту, штаны и белье, живо!

Я потерла ушибленное запястье и с ненавистью уставилась в ее красное лицо. У дверей стояли двое конвоиров и лениво смотрели на меня. Под их взглядами мне пришлось стянуть через голову опостылевшую кофту и снять потертые джинсы. Я осталась совершенно голой на бетонном полу и покрылась мурашками от ледяного сквозняка. Прапорщик заставила меня присесть три раза, заглянула мне в рот и проверила сбившиеся в ком волосы. Моя старая одежда из изолятора улетела в угол. К моим босым ступням бросили сверток грубой ткани и пару кирзовых ботинок с тупыми носами. Я подняла казенную робу, от которой несло чужим потом и хозяйственным мылом. С отвращением я натянула куртку и мешковатую юбку на голое тело. Жесткие швы сразу врезались в ключицы, а черная косынка стянула виски. На полу у ножки стола я заметила пластиковый тюбик клубничного геля для душа, который выкатился из моей косметички во время обыска. Я нагнулась за ботинком и незаметно сунула тюбик в карман юбки.

— В помывочную марш, десять минут на душ! — крикнула прапорщик. Она толкнула железную дверь в конце коридора.

В душевой стоял густой пар, а со стен свисали лохмотья плесени. Я вошла внутрь вслед за двумя осужденными с нашего этапа и брезгливо остановилась у порога. В бабушкиной квартире, которую Марина так нагло заграбастала себе, стояла белоснежная ванна. Там я часами нежилась в лавандовой пене под тихую музыку. Здесь же под потолком тянулись ржавые трубы. Из трех дыр без всяких насадок хлестали струи ледяной пополам с кипятком воды, а на полу в мыльной жиже валялся обмылок хозяйственного мыла. Я встала под крайнюю трубу в углу, быстро скинула робу и выдавила на ладонь каплю своего клубничного геля. По кафельной комнате сразу поплыл ягодный аромат. Стоявшая под соседней струей жилистая женщина с татуировкой на ключице и шрамом над бровью повернула голову в мою сторону. Она подошла ко мне по грязной воде и без спроса выхватила розовый тюбик прямо из моих пальцев.

— Ты что себе позволяешь, воровка облезлая?! — взвизгнула я. Моя рука потянулась к ее запястью. — Отдай сейчас же, это моя вещь!

— Пасть захлопни, кукла крашеная, пока я тебе этим тюбиком зубы не пересчитала, — процедила женщина. Она понюхала горлышко флакона и сплюнула себе под ноги. — Меня Жанной зовут, а для таких тупых первоходок я Клещ. На зоне твоего ничего нет и не будет, уяснила?

Я замахнулась, чтобы вырвать гель силой, но Жанна коротко пнула меня под колено голой пяткой. Мои ноги разъехались на скользком кафеле, и я со всего размаху рухнула бедром в мыльную лужу у самого слива. Сустав пронзила боль, грязная вода залила мне лицо. Жанна наступила ступней на мою брошенную на лавку робу, оставила на серой ткани мокрый след и вышла из душевой вместе с моим гелем. Я с трудом поднялась с пола, размазала по щекам злые слезы и сполоснула волосы под ржавой струей. Руки тряслись от бешенства, когда я натягивала сырую одежду на тело. Все они здесь были дикими шавками из подворотни, которые не стоили даже грязи под моими ногтями.

Через полчаса меня завели в длинный барак третьего отряда. Вдоль стен в два яруса тянулись тридцать коек с полосатыми матрасами. В помещении пахло старым тряпьем, луковой шелухой и табачным дымом. На нижних ярусах в центре барака сидели пятеро женщин в расстегнутых телогрейках, пили крепкий чай из эмалированных кружек и курили. Я демонстративно задрала подбородок, стараясь не хромать на ушибленную ногу, подошла к нижней кровати возле окна и бросила на синее одеяло свое казенное полотенце. Разговоры за столом сразу стихли. С табуретки поднялась широкоплечая баба с перебитым носом, седыми волосами и повязкой дневальной на рукаве.

— Это кто у нас тут такой смелый нарисовался? — пробасила дневальная. Она подошла к кровати, двумя пальцами подцепила мое полотенце и швырнула его на деревянный пол. — Ты чью шконку своим тряпьем запачкала, овца приблудная?

— Меня зовут Алина! — отрезала я. Я скрестила руки на груди и посмотрела ей прямо в перебитое переносье. — Эта кровать свободна, на ней нет чужих вещей, поэтому спать здесь буду я. А полотенце вы сейчас же поднимете и отстираете!

В бараке грянул такой хохот, что зазвенели стекла в рамах. Подошедшая сзади Жанна толкнула меня в плечо, и я ударилась лопатками о железную стойку кровати. Дневальная шагнула вплотную, схватила меня пятерней за подбородок и больно сдавила щеки, заставляя открыть рот.

— Слушай сюда, Алина, и запоминай с первого раза, — сказала дневальная. От ее пальцев разило табачной гарью и селедкой. — Меня зовут Тамара, для всех в этом отряде я Шпала. Нижние шконки у окна стоят десять блоков сигарет с фильтром и три пачки листового чая. Здесь рубли твои никому не нужны, у нас одна валюта, и это сигареты. За место в тепле у батареи нужно платить сигаретами. За кипяток вне очереди или кусок нормального мыла тоже платят сигаретами. Сколько блоков ты привезла в отряд на общак, принцесса?

— Я не курю эту вонючую дрянь! — выкрикнула я. Я вырвала лицо из ее шершавой ладони и вытерла кожу рукавом. — У меня нет никаких сигарет!

— Раз сигарет у тебя нет, значит, ты тут пустое место и нищенка бесправная, — усмехнулась Шпала. Она указала рукой в темный угол барака, откуда тянуло вонью хлорки и нечистот. — Твое место вон на той верхней шконке возле самого туалета. И за то, что ты на мою кровать без спроса покусилась, будешь всю неделю после отбоя полы в проходе драить. А пикнешь вертухаям, мы тебя ночью одеялом накроем и ребра пересчитаем, поняла меня?

Я стиснула зубы до боли в скулах, подобрала с пола свое грязное полотенце и пошла в вонючий угол под улюлюканье всего барака. Забравшись по железным перекладинам на верхний ярус у самой двери уборной, я уткнулась лицом в колючую подушку. В этом аду я оказалась только из-за Марины. Пока меня тут унижает беззубое уголовное отребье и заставляет дышать парашей, эта лицемерная дрянь спит на чистых простынях в особняке Игоря Андреевича! Из коридора раздался звонок и крик дежурной строиться на ужин.

Столовая встретила нас длинными столами из обшарпанного пластика и запахом тухлой рыбы. Мы двигались вдоль раздачи в затылок друг другу и держали в руках алюминиевые подносы. Когда очередь дошла до меня, толстая раздатчица в засаленном колпаке зачерпнула половником из бака перловую жижу и плюхнула ее в мою миску. Сверху на кашу шлепнулся кусок разваренного минтая с мутным глазом, а рядом лег кирпичик черного хлеба. Я посмотрела на это месиво и вспомнила ресторан, где полгода назад официант подавал нам с Артёмом телячьи медальоны и белое вино. От одного вида этой тухлятины меня замутило. Я с силой толкнула миску обратно в окошко раздачи.

— Уберите от меня эту помойку! — потребовала я на всю столовую. — Этим месивом только свиней на скотобойне кормить! У меня гастрит, я требую куриное филе или свежие овощи, и дайте мне чистую вилку!

Раздатчица замерла с половником в руке, а гул голосов в столовой сразу оборвался. Сидевшая за крайним столом Шпала отложила ложку, поднялась со скамьи и подошла ко мне. Она молча взяла мою миску с раздачи и одним движением опрокинула перловую кашу вместе с рыбьей головой прямо на мой поднос и на подол моей робы. Липкая жижа потекла по ткани на мои ботинки.

— Вилок тут не держат, падаль белоручка, чтобы такие психованные дуры друг другу глотки не попротыкали, — сказала Шпала. Она смотрела на меня сверху вниз под одобрительный гул заключенных. — Не нравится казенная сечка, будешь жрать воздух до завтрашнего утра. Хлеб ее заберите на наш стол, а эта краля пусть идет на мойку котлы от жира скоблить!

Жанна подскочила сбоку, стащила с моего подноса кусок хлеба с кружкой компота и унесла к своему столу. Я стояла посреди зала в залитой баландой юбке, сжимала пустой поднос дрожащими пальцами и смотрела на щербатые рожи вокруг. Ни одна тварь не отвела глаз. От голода у меня кружилась голова, ведь я не ела со вчерашнего вечера перед судом, но я скорее бы сдохла на этом полу, чем стала собирать рассыпанную кашу. Я с грохотом швырнула поднос в корыто для грязной посуды и пошла в посудомоечный цех оттирать ледяной водой огромные чаны из-под варева. Поздно ночью в бараке погасили верхний свет и оставили только синюю лампочку над дверью. Я лежала на своей верхней шконке у туалета и дула на кровоточащие от соды ладони. Из-за перегородки тянуло смрадом, внизу храпели сытые бабы, а я от голода и ненависти не могла сомкнуть глаз. Я кусала губы в темноте и мысленно перечисляла всех виновников моих мучений. Первой в этом списке стояла моя сестрица Марина, за ней шли продажная тварь мамаша и трусливый пес Артём. Я выживу в этой клоаке назло им всем и заставлю каждого из них захлебнуться кровавыми слезами.