Читать книгу Моя мать сделала меня чудовищем (Алена Климова) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Моя мать сделала меня чудовищем
Моя мать сделала меня чудовищем
Оценить:

3

Полная версия:

Моя мать сделала меня чудовищем

— Это что за порнография, Раиса? — холодным тоном спросил хозяин, бросая куртку на раскройный стол. — Здесь на всей партии детали выкроены с перекосом долевой нити на пятнадцать градусов! Рукава винтом идут, мембрану на спине тянет по диагонали! Заказчик завернет эту партию в первую же минуту и выставит мне неустойку! Кто кроил эти пять рулонов ткани?!

Лицо Раисы Павловны пошло красными пятнами, она быстро метнула взгляд на свою запертую стеклянную каморку, а затем развернулась и ткнула пухлым пальцем прямо в побелевшую за оверлоком Дашу:

— Так это всё Дашка криворукая натворила, Илья Сергеевич! Я вчера вечером велела ей разложить лекала на пяти рулонах мембраны и обмелить по долевой, а сама отлучилась накладные заполнить! Эта слепая курица разложила лекала вкривь и вкось, я утром по ее разметке ножом прошла и не заметила! Четыре рулона элитной ткани коту под хвост, сто двадцать тысяч рублей чистого убытка! Высчитайте всю сумму из ее зарплаты по акту!

Даша выронила из рук распарыватель, прижала ладони к щекам и затряслась:

— Раиса Павловна, да как же так?! Я ведь вчера вечером только края булавочками приколола, а лекала вы сами раскладывали, когда меня домой прогнали! Илья Сергеевич, клянусь вам, я не трогала раскладку, у меня мама лежачая, откуда у меня сто двадцать тысяч?!

— Врет она всё, Илья Сергеевич, выкрутиться хочет! — взвизгнула бригадирша и резко повернулась ко мне. — Смирнова, ты же вчера вечером за крайним столом сидела и видела, как эта паршивка у рулонов с мелом крутилась! Подтверди директору, что Дашка сама раскладку делала, а я тебе завтра же премию выпишу и на легкую операцию переведу!

В цеху повисла тишина. Все мотористки трусливо уткнулись носами в свои машинки, боясь поднять глаза. Раиса Павловна буравила меня требовательным взглядом, недвусмысленно намекая: скажешь одно слово в мою пользу, будешь как сыр в масле кататься, а пойдешь поперек — вылетишь с волчьим билетом к своему капитану Морозову!

Восемь лет назад в такой ситуации я бы не раздумывала ни секунды. Какое мне дело до чужой плаксивой дуры, если на кону стоит мое теплое место и свобода?! Слабых жрут, так учила меня мать, так выживали в третьем отряде на зоне.

Я посмотрела на дрожащую Дашу, которая даже оправдаться толком не умела, перевела взгляд на пустой кусочек фольги от ее булочки с корицей на краю моего стола, и во мне вдруг поднялась такая лютая, обжигающая злость на стоящую передо мной жирную бригадиршу, что я сама от себя не ожидала. Хватит! Тошнит меня от воровок, которые прячут свое крысятничество за спинами безответных тихонь!

Я молча поднялась со своего табурета, взяла со стола свои тяжелые закройные ножницы и вышла к раскройному столу прямо перед Казанцевым.

— Вчера вечером я в этом цеху десятую брезентовую куртку строчила и к вашей мембране близко не подходила, Раиса Павловна, — громко и четко сказала я на весь притихший зал. — Зато я восемь лет проработала на раскрое верхней одежды и прекрасно вижу, почему у вас вся партия пошла винтом. И Даша здесь совершенно ни при чем.

— Ты что несешь, зэчка неблагодарная?! — побагровела бригадирша, шагнув ко мне со сжатыми кулаками, но Илья Сергеевич остановил ее властным жестом руки и повернулся ко мне:

— Продолжайте. Почему партия пошла винтом?

Я подошла к длинному столу, вытащила из-под верстака пластиковый бак с обрезками темно-зеленой мембраны и высыпала треугольные лоскуты перед владельцем цеха.

— Посмотрите на кромку выпадов, Илья Сергеевич, — сказала я, раскладывая обрезки кончиками ножниц. — По технической карте на сорок зимних курток пятьдесят второго размера при прямой раскладке по долевой нити уходит ровно пять стандартных рулонов по тридцать метров. Но вчера вечером на стол раскатали только четыре рулона. Чтобы впихнуть лекала сорока курток в метраж четырех рулонов, раскладку намеренно повернули под углом в пятнадцать градусов и уложили спинки валетом впритык к рукавам. Обычная мотористка Даша до такой хитрой экономии метража в жизни бы не додумалась, тут работал опытный закройщик, которому нужно было списать в расход пять рулонов, а целый рулон припрятать налево.

В подвале стало так тихо, что было слышно гудение лампы под потолком. Лицо Раисы Павловны из багрового сделалось землистым. Она отступила на шаг к своей стеклянной каморке, загораживая дверь широкой спиной.

— Да что вы эту уголовницу слушаете, Илья Сергеевич! — закричала бригадирша, размахивая руками. — Она без году неделя с зоны вышла, сейчас наговорит вам с три короба, чтобы подружку свою выгородить! Все пять рулонов в крой ушли, вот обрезки в баке лежат!

— Отойди от двери, Раиса, — тихо сказал Казанцев.

Хозяин цеха шагнул к стеклянной будке, обошел застывшую бригадиршу и толкнул дверь внутрь. За столом с накладными у дальней стенки лежали сваленные в кучу мешки с дешевым ватином. Казанцев одним движением сбросил верхний мешок на пол. Под ним в заводской пленке с нетронутыми пломбами блеснул тридцатиметровый рулон темно-зеленой мембраны.

Илья Сергеевич медленно выпрямился и повернулся к бригадирше. Ни единого крика не последовало, но от его спокойного тона даже мне стало не по себе:

— Рулон на складе списан вчера по твоей подписи, а сегодня ты пыталась повесить сто двадцать тысяч убытка за испорченную партию на двадцатилетнюю девчонку. Ключи от цеха и склада на стол. Через десять минут чтобы духу твоего здесь не было, а стоимость четырех изрезанных рулонов я удержу из твоей расчетной ведомости за месяц. Попробуешь пикнуть, поедешь в отдел полиции по статье за кражу.

Раиса Павловна судорожно сглотнула, бросила связку ключей на край стола, схватила с вешалки пуховик и, метнув на меня полный ненависти взгляд, выскочила вверх по железной лестнице. По рядам мотористок прокатился вздох облегчения.

Казанцев вышел из каморки, остановился у раскройного стола и внимательно посмотрел на меня:

— Фамилия?

— Смирнова Алина Николаевна, — ответила я, не опуская взгляда.

— Значит, с первого взгляда определила косую раскладку по обрезкам, — сказал он, кивая на сваленные куртки. — А что делать с этими сорока штуками, ты тоже знаешь, или вся партия пойдет на тряпки? Срок отгрузки в магазины завтра вечером.

Я взяла со стола перекошенную куртку и расправила рукав по шву:

— Спинки и полочки еще можно спасти, там перекос уйдет в боковые утяжки на кулиске. Главная беда в рукавах: их крутит винтом вдоль локтя. Если распороть рукава по локтевому сгибу и вставить туда продольный клин шириной шесть сантиметров из пятого рулона, который вы нашли в каморке, натяжение ткани спадет, и рукав сядет по руке прямо. Одного целого рулона с лихвой хватит на клинья для всей партии и на перекрой бракованных воротников.

Казанцев взял куртку из моих рук, прикинул линию разреза на рукаве и впервые за весь разговор коротко кивнул:

— Дельно. Встаешь за раскройный стол старшим мастером смены прямо сейчас. Оклад сорок пять тысяч плюс процент от сдачи каждой партии без брака. До завтрашнего вечера перекроишь клинья из пятого рулона, а девки за машинками перешьют рукава за двойную ставку. Справишься?

— Справлюсь, Илья Сергеевич, — ответила я.

Когда за владельцем цеха закрылась входная дверь, я взяла со стола портновский мел и металлическую линейку. Ко мне тут же подбежала раскрасневшаяся Даша. За толстыми стеклами ее очков блестели слезы, она попыталась схватить меня за руку.

— Алина, господи, спасибо тебе огромное! — горячо зашептала девчонка. — Если бы ты сейчас за меня не заступилась и не нашла тот рулон в каморке, на меня бы сто двадцать тысяч долга повесили! Я бы вовек с мамой не расплатилась! Ты меня просто спасла!

Я брезгливо отдернула локоть и смерила ее холодным взглядом:

— Сопли утри, блаженная, и не вздумай мне тут на шею вешаться. Очень ты мне сдалась, спасать тебя! Я воровку Раиску с хлебного места скинула, чтобы самой на оклад в сорок пять тысяч встать и за гроши пальцы об молнии не сдирать. Так что бери распарыватель, неси сюда все сорок курток и пори локтевые швы, пока я тебе самой штраф за простой не выписала!

Даша поспешно закивала, но вместо обиды на ее худом лице расплылась благодарная улыбка. Она побежала к вешалке за куртками, а я развернула на столе рулон мембраны и провела мелом первую прямую линию. Я врала и ей, и самой себе: когда я выходила к столу перед Казанцевым, я в открытую рисковала вылететь на улицу с волчьим билетом ради беззащитной дурехи, которая поделилась со мной булкой с корицей. И самое странное заключалось в том, что впервые за много лет на душе у меня было спокойно.

Впрочем, спокойствие продлилось недолго. Если тихоня Даша смотрела на меня как на спасительницу, то две мордатые подружки выгнанной бригадирши, Светка и Зоя, встретили мое назначение волчьими взглядами. Терять халявную вольницу, которую покрывала воровка Раиса, им не хотелось. До восьми вечера я стояла за раскройным столом и кроила из пятого рулона мембраны восемьдесят продольных клиньев для переделки рукавов. На следующее утро во вторник я раздала детали по рядам и села проверять первые перешитые куртки за Светкой.

Я взяла верхнюю куртку из ее стопки, вывернула рукав наизнанку и потянула шов пальцами. Проклеенная на термопрессе водозащитная лента тут же лопнула с треском, обнажив оплавленную до дыр мембрану! Я подошла к термопрессу в углу: регулятор нагрева был выкручен на двести двадцать градусов вместо положенных ста тридцати. Светка сидела за своей машинкой и с наглой ухмылкой наблюдала за мной, переглядываясь с напарницей. Расчет у баб был простой: сдать к вечеру партию со скрытым прожигом внутри рукавов, чтобы при приемке на складе заказчика куртки расползлись по швам, и Казанцев вышвырнул меня на улицу с волчьим билетом!

Раньше я бы просто вцепилась этой гадине в волосы, но драка в цеху означала звонок капитану Морозову и этап в колонию. Поэтому я подошла к рубильнику на стене и одним движением вырубила питание всего правого ряда машинок. Гул моторов стих.

— Внимание всем, — громко сказала я, поднимая над головой куртку с сожженным рукавом. — Наша уважаемая Светлана только что выкрутила термопресс на максимум и сожгла мембрану на трех куртках, рассчитывая подставить меня перед директором. Только она забыла одну деталь: Илья Сергеевич вчера ясно сказал, что двойную ставку за смену бригада получит исключительно при сдаче всей партии без единого брака! Из-за этих трех испорченных рукавов в восемь вечера без двойной оплаты останется весь цех, включая вас всех!

Лица швей в ряду мгновенно вытянулись. Одно дело злорадствовать над новой начальницей с зоны, когда за чужой спиной тихо, но терять собственные деньги из-за чужой пакости дураков не нашлось!

— Светка, ты совсем рехнулась?! — тут же взвизгнула ее вчерашняя подружка Зоя, вскакивая из-за оверлока. — Мы тут вторые сутки без продыху строчим ради двойного тарифа, а ты нам карман режешь?!

— А я не стану чужие убытки из своего кошелька закрывать, — добавила я, бросая три испорченные куртки на стол перед побледневшей Светкой. — Сейчас я составляю акт на удержание стоимости трех курток лично из твоей зарплаты, а ты за свой счет остаешься после смены и перекраиваешь эти три рукава из остатков рулона. Еще одна выходка, и пойдешь за ворота вслед за своей ненаглядной Раисой. Включайте моторы, работаем!

Светка стиснула зубы, но под злыми взглядами товарок молча взяла распарыватель и принялась пороть сожженные швы. Больше проверять меня на прочность в цеху никто не пытался.

К семи часам вечера вторника все сорок охотничьих курток висели на стойке отпаренными и выверенными до миллиметра. Приехавший со склада Илья Сергеевич лично вывернул наизнанку пять курток подряд, проверил втачанные клинья на локтях и проклейку ленты. Не найдя ни единого перекоса, владелец цеха достал из папки ведомость и отсчитал мне на стол десять тысяч рублей аванса и премиальных за спасенный заказ.

Я расписалась в ведомости и взяла купюры в руки. Десять тысяч рублей! Заработанные моей собственной головой и моими руками за честное дело! По дороге к метро я завернула в горячую пекарню на углу, купила пакет свежих пирожков с яблоками и мясом, вернулась к проходной, где меня ждала со смены Даша, и сунула теплый сверток ей в руки.

— Держи, матери отнесешь, — буркнула я, глядя в сторону дороги. — Терпеть не могу ходить в должниках за вчерашнюю булку.

— Спасибо, Алина! — просияла девчонка, прижимая пакет к груди. — Ты сегодня так здорово эту Светку на место поставила, ее ведь весь цех боялся!

— Пусть теперь меня боится, — хмыкнула я и зашагала к станции метро.

~ * ~ * ~

В свою каморку четыреста двенадцать в общежитии я вернулась после девяти вечера. От двух дней стояния у раскройного стола травмированное бедро гудело, а веки слипались от усталости. После вечернего обхода участкового я заперла крючок, рухнула на скрипучий матрас и провалилась в глубокий сон.

Запах жареного маргарина из коридора и холод чугунного стояка растворились в воздухе, уступив место аромату сушеной мяты и печеных яблок. Каменные стены бывшей гладильной раздвинулись, и у края моей железной кровати снова появилась покойная бабушка в сером платье и чистом переднике. Только сегодня ее выцветшие глаза смотрели на меня без прежней суровости.

— Сегодня ты впервые за долгие годы поступила по совести, Алина, — тихо сказала бабушка. — Защитила слабую девочку от напраслины и заработала свой хлеб честным трудом.

— Для себя я старалась, место старшего мастера выбивала! — по привычке огрызнулась я во сне, садясь на матрасе. — И вообще, зачем ты опять пришла? Если снова хочешь защищать свою святую Марину, то можешь не трудиться! Я в субботу своими глазами видела в папиной папке черновик дарственной на ее имя! Пока я гнила на зоне, родной отец хотел подарить ей половину нашей квартиры и оставить меня на улице! А когда папа умер, Марина со своим миллиардером даже меня в черный список на воротах внесла, чтобы я к ней не смела приблизиться!

Бабушка покачала седой головой и протянула ко мне узловатую ладонь:

— Ты увидела половину правды на бумаге и снова поспешила осудить сестру, чтобы заглушить собственную боль от смерти отца. Пора тебе увидеть вторую ночь, внучка, и узнать, что осталось за строчками той дарственной и почему твой старый грех не смог разлучить любящие сердца. Дай мне руку.

Я нехотя коснулась ее пальцев, и комната общежития исчезла в снежном вихре. Мы снова стояли у темных гаражей за нашим родительским домом в январский вечер двадцать пять лет назад. Двенадцатилетняя Марина в старом пальтишке только что ушла домой, так и не услышав за воем ветра слабый писк из глубокой ямы за железным контейнером, куда я швырнула ее белого котенка с черным пятнышком на носу. Я смотрела на сугроб, уверенная, что тогда погубила беззащитного зверька.

Но вдруг из-за угла гаражей по тропинке через пустырь вышел худощавый подросток лет четырнадцати в темной куртке. Он остановился у контейнера, прислушался к ветру и шагнул прямо в глубокий снег за гаражом. Наклонившись над ямой, мальчишка бережно вытащил из ледяного крошева белого котенка с черным пятнышком на носу, расстегнул молнию куртки, спрятал дрожащий комочек за пазуху к теплу и быстро зашагал прочь по улице.

Картина мигнула, и перед нами открылась светлая гостиная загородного дома восемь лет назад. На диване под пледом сидела бледная Марина со свежим швом на боку после удара ножом моего наемника, рядом стоял взрослый Игорь Андреевич Коршунов, а на коленях у Марины громко мурлыкал и терся мордой о ее ладонь старый кот с тем же черным пятнышком на носу!

— Это ведь Снежок, — прошептала я, глядя на белого кота. — Он не замерз тогда за гаражами... Его спас Игорь?!

— Судьба возвращает добро тем, кто умеет любить, Алина, — ответила бабушка. — Твоя злоба не смогла погубить котенка двадцать пять лет назад, а спасенная жизнь спустя годы свела твою сестру с человеком, который стал ее защитой.

Гостиная растаяла, сменившись светлым кабинетом с панорамными окнами в центре Москвы пять лет назад. За рабочим столом сидела Марина, а напротив нее на стуле, низко опустив поседевшую голову, сидел наш папа. Он был еще жив и здоров, только руки его мелко дрожали, когда он протягивал Марине через стол черновик дарственной на половину трехкомнатной квартиры.

— Мариночка, дочка, возьми эту дарственную, христом богом прошу, — глухо говорил отец, не смея поднять на нее глаз. — Мать с Артёмом совсем разум потеряли, хотят заложить всю квартиру под проценты, они же пустят жилье по ветру и останутся на улице! А перед тобой я виноват кругом: всю жизнь молчал, когда мать тебя гнобила. Возьми мою половину квартиры себе, спаси хоть часть дома, а когда Алина из колонии выйдет, не дай ей пропасть на улице!

Марина мягко положила ладонь поверх отцовской руки и отодвинула черновик дарственной обратно к нему:

— Я не возьму у вас ни одного метра, папа. У меня есть бабушкина квартира и своя семья, мне чужого не нужно. Оставь эту долю себе и Алине, ей после освобождения нужно будет куда-то вернуться. Только береги себя и не подписывай никаких бумаг для Артёма, он вас обманет. И пообещай мне: если вам станет совсем худо, просто позвони мне, но к матери и Артёму я больше никогда не приду.

Я стояла посреди кабинета, словно громом пораженная. Отец не предавал меня! Он хотел переписать половину квартиры на Марину только для того, чтобы спасти жилье от афериста Артёма и сохранить угол для меня самой к моему выходу из колонии! А Марина отказалась брать нашу квартиру и просила отца оставить всё мне!

Кабинет растворился в дождевой мгле, и мы оказались на тихой аллее Кузьминского кладбища. На сорок восьмом участке стоял строгий памятник из черного гранита с портретом отца, а у подножия в каменной вазе белел свежий букет хризантем. Возле калитки стояли Марина в кашемировом пальто и Игорь Андреевич под черным зонтом.

— Моя служба безопасности внесла твою сестру в стоп-лист на въезде в поселок, — сказал Коршунов, поддерживая жену под локоть. — Она вчера вышла по УДО. Если она сунется к нашему дому или попытается приблизиться к тебе, мои люди вернут ее обратно за решетку в два счета.

Марина посмотрела на портрет отца на холодном камне и тихо покачала головой:

— Не трогай ее, Игорь, пока она сама не переступит закон. Папа в последнюю нашу встречу просил меня дать ей шанс начать заново. Она заплатила за прошлое восемью годами неволи. Пусть живет спокойно.

Кладбище начало таять в предрассветном тумане, и я проснулась на своем узком матрасе в общежитии с мокрыми от слез ресницами.

Глава 4


Утром в среду я проснулась рано. После двух тяжелых смен и сдачи срочной партии нам дали законный выходной, поэтому бежать к станкам не требовалось. В комнате было холодно, за мутным стеклом окна занимался серый рассвет, а перед глазами всё ещё стояла аллея Кузьминского кладбища из ночного сна. В прошлый раз бабушка указала мне на двойное дно коробки с маминой справкой из роддома, и каждое ее слово подтвердилось наяву. Я быстро оделась, выпила кружку теплой воды и поехала на метро к станции «Кузьминки». Мне нужно было увидеть всё своими глазами.

В восемь утра кладбищенские аллеи были пустынны. Купив у ворот четыре темные гвоздики, я заглянула в контору администрации, узнала по книге учета дорогу к седьмому сектору и пошла по мокрому асфальту мимо часовни. У кованой калитки с номером сорок восемь я остановилась. Всё было в точности как во сне: гранитная плитка без единой травинки, строгая стела из черного камня с выгравированным портретом папы и каменная ваза у подножия, в которой стоял свежий букет белых хризантем.

Я толкнула калитку, подошла к памятнику и положила свои гвоздики на холодную плиту рядом с хризантемами Марины. С камня на меня смотрело спокойное лицо отца. Пять лет назад он ходил к старшей дочери просить прощения за нас с матерью и пытался спасти для меня крышу над головой, а я добила его своим проклятым письмом из барака. Марина же, которую мы с матерью травили всю жизнь и держали на цепи в подвале, отказалась забирать нашу квартиру, поставила отцу памятник и запретила мужу преследовать меня после освобождения.

Я провела ладонью по мокрому граниту, затем достала из кармана куртки сложенный листок в клеточку с рублевским адресом сестры. Всю жизнь я считала Марину воровкой, которая отняла мое счастье, но правда заключалась в том, что я сама превратила свою жизнь в выжженную пустыню. Я разорвала листок с адресом на мелкие клочки и выбросила их в урну на углу аллеи. Больше я к дому Марины не подойду.

У самых ворот кладбища в моем кармане зазвонил телефон. Я достала аппарат: на экране высветился номер Даши.

— Алина, прости, что в твой выходной дергаю, у нас беда! — затараторила в трубку перепуганная девчонка. — Раиса Павловна ночью своим дубликатом открыла цех и унесла все папки с базовыми лекалами! А в два часа приезжает закупщик из сети «Спорт-Маркет» принимать образец новой зимней куртки! Илья Сергеевич рвет и мечет, велел срочно разыскать тебя и передать, что заплатит двадцать тысяч сверху за выход в нерабочий день, если приедешь прямо сейчас!

— Через сорок минут буду, включай парогенератор и готовь миллиметровку, — ответила я и побежала к метро.

Без четверти десять я уже спускалась по железной лестнице в цех «Текстиль-Прома». У раскройного стола стояла бледная Даша, а перед металлическим шкафом для лекал хмурился сам Илья Сергеевич Казанцев. Полки шкафа зияли пустотой: на крючках болтались только старые шаблоны рабочих рукавиц.

— Приехала, Смирнова, — сказал Казанцев, оборачиваясь от шкафа. — Бывшая бригадирша ночью вынесла все базовые лекала зимней коллекции и папки с градацией размеров. Замки я уже велел сменить, но через четыре часа приезжает закупщик из «Спорт-Маркета» смотреть эталонный образец новой куртки-аляски на гусином пуху. На кону годовой контракт на три миллиона рублей, а кроить образец не по чему: старая дрянь утащила всю конструкторскую базу.

Даша всплеснула руками:

— Илья Сергеевич, да как же мы без лекал куртку соберем?! На построение новой базы у конструктора на фабрике три дня уходит!

Казанцев сжал челюсти и потянулся за телефоном, собираясь отменять встречу с заказчиком. Если цех сейчас потеряет годовой контракт из-за мести Раисы, мы все останемся без заказов, а мой новый оклад накроется медным тазом.

— Не звоните закупщику, Илья Сергеевич, — сказала я, снимая куртку и берясь за рулон плотной миллиметровки в углу. — Технический эскиз с промерами готового изделия у вас в папке остался?

Мужчина остановил руку с телефоном и посмотрел на меня с сомнением:

— Таблица промеров и эскиз у меня в кабинете. Но выстроить лекало пуховика с цельнокроеным капюшоном и ветрозащитной юбкой с нуля за четыре часа нереально.

— На бумаге за три дня строят те, кто потом неделю посадку на манекене подгоняет, — ответила я, раскатывая миллиметровку по столу и придавливая углы чугунными грузиками. — В архитектурном институте меня три года учили пространственному черчению и геометрии объемов, а на зоне мы по одной фотографии из журнала генеральским женам пальто на сложные фигуры за полдня сажали. Давайте сюда таблицу промеров, длинную линейку со склада и не мешайте мне полтора часа. А Даша пусть пока пух-пакеты для подкладки набивает и стачивает.

Казанцев окинул меня изучающим взглядом, в котором мелькнул откровенный интерес, молча достал из кожаного портфеля листы со спецификацией и положил передо мной на миллиметровку.

— В черчении и кройке я не разбираюсь, мое дело с поставщиками и сетями договоры бить, — сказал он и снял свое пальто, оставшись в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. — Но таскать тяжелые рулоны со склада тебе одной не дам. Сделаешь образец к двум часам дня, получишь двадцать тысяч премии наличными и должность главного конструктора цеха. Говори, какую ткань подавать на стол.

Следующие три часа превратились в гонку со стрелками часов. Впервые в жизни знания по черчению и геометрии, которые я когда-то лениво зубрила в институте между гулянками с Артёмом, сработали на полную катушку в паре с тюремным опытом кройки. Я выстраивала сетку чертежа прямо на крафтовой бумаге, рассчитывала растворы вытачек и пройму под пуховый пакет, а Казанцев стоял по ту сторону стола, без всякой директорской спеси поднимал со стоек тяжелые рулоны графитового нейлона и закреплял их на металлической штанге. В один момент, когда тяжелый тридцатикилограммовый вал ткани сорвался с крепежа и покатился прямо на мои пальцы с раскройным ножом, Илья Сергеевич мгновенно перехватил рулон одной рукой, а второй накрыл мою кисть, отводя лезвие в сторону. От прикосновения его горячей ладони я вздрогнула и подняла голову. Казанцев смотрел на меня в упор с расстояния вытянутой руки, и в его серых глазах не было привычной для окружающих брезгливости к бывшей зэчке: он смотрел на меня с уважением.

bannerbanner