Путь к Величию

Я поправляю мешочек с кристаллами за пазухой, в последний раз окидываю взглядом лес — спокойный, зелёный, равнодушный к чужим расчётам — и трогаюсь с места.

— Веди к древесине, — говорю Хугину. — Начнём с того, что ближе.

* * *

Разрыв ранга Е дышит теплом даже на подходе — не жаром, а той мягкой, слегка приторной духотой, что бывает в теплице после дождя. Хугин садится на обломанную сосну в полусотне шагов от края, складывает крылья и смотрит вниз, на тропу, расчерченную в земле глубокими колеями.

— Телега, — говорит он тихо. — Третий раз КАР за месяц идёт одним и тем же следом. Колея КАР свежая, значит, скоро будут.

Я приседаю за валежиной, обломок коры врезается в ладонь, и жду. Звук появляется раньше, чем сама повозка — скрип несмазанной оси, мерное чавканье копыт по размокшей после ночного дождя земле. Из-за поворота выплывает телега, гружённая стволами — не обычным деревом, а тем самым, с прожилками света под корой, что идёт на артефакты и зачарованные двери. Рядом с возчиком идут двое — оба с короткими тесаками на поясе, оба без видимого Дара, судя по тому, как равнодушно скользит по ним мой взгляд, не цепляясь ни за одну искру.

— Пустые, — шепчу я Хугину. — Значит, без магов сегодня повезло.

— Повезло кому, — хмыкает он.

Я считаю шаги до них, прикидываю углы. Бить насмерть смысла нет: мёртвые не продают информацию и не разносят слухи, а мне нужно и то, и другое. План рождается быстро, почти лениво — холод уже тянется к пальцам сам, будто зверь внутри соскучился по работе.

Первый охранник падает первым — ледяная игла бьёт его точно в колено, не убивая, а превращая ногу в бесполезный кусок дерева. Он валится в траву с коротким вскриком, хватаясь за ногу, и больше ничего сказать не успевает: второй, рванувшийся было к тесаку, получает от спикировавшего Хугина полный набор когтей по лицу — не насмерть, но так, что мир для него теперь состоит из темноты и крови, заливающей глаза.

Всё занимает секунды три. Возчик — пожилой мужик в линялом армяке, с бородой, тронутой сединой клочками, будто мышь погрызла, — замирает на козлах, руки сами взлетают вверх, вожжи падают в грязь.

— Не убивайте, — говорит он хрипло, не глядя ни на меня, ни на ворона, а куда-то в пространство, между нами, как будто надеется, что оно окажется милосерднее. — Христом Богом прошу, не убивайте, я человек маленький, велено было — я вёз…

— Сиди спокойно, — говорю я, выходя из-за валежины. — Никто тебя убивать не собирается. Пока.

Он опускает взгляд, видит меня — и что-то в его лице меняется. Не страх перед разбойником с большой дороги, а узнавание другого рода, более глубокое. Может, слышал уже байки про парня, который голыми руками кладёт бригады барона. Может, просто чует, что я не из тех, кто грабит ради грабежа.

— Ты… тот самый, — выдыхает он. — Про которого Пёс рассказывал. Про которого весь барский двор шепчется третий день.

— Видно, слава бежит впереди меня быстрее, чем я иду, — отвечаю я. — Как звать?

— Лукьян. Лукьян Сивцов, — он всё ещё держит руки поднятыми, будто забыл, что можно опустить. — Возчик я, барону служу три года уже. Не по доброй воле, ваше благородие, жизнь такая — либо вози, либо в яму вместо леса.

— Опусти руки, Лукьян. Разговор у нас будет не тот, который заканчивается ямой.

Он медленно опускает ладони, косится на стонущего в траве охранника, на второго, что уже затих, зажимая разодранное лицо тряпкой.

— Вот что, — говорю я, усаживаясь на край телеги, рядом с гружёными стволами, пахнущими смолой и чем-то едва уловимо электрическим, как перед грозой. — Груз твой пойдёт дальше, по тому же маршруту, тем же людям. Мне он без надобности — продавать краденое дерево через чужие каналы я не собираюсь, своих хлопот хватает. А вот сведения мне нужны. И кусок твоей выручки — за молчание.

Лукьян хмурится, явно не ожидал такого поворота, и я вижу, как в его голове крутятся шестерёнки, сравнивая два страха — передо мной и перед бароном.

— Барон… — начинает он и осекается.

— Барон далеко, — говорю спокойно. — А я вот он, рядом. И судя по тому, что сейчас видел твой товарищ, — киваю на охранника с разодранным лицом, — у меня с бароном разговор куда более предметный, чем у тебя.

Он молчит с минуту, потом вдруг как-то обмякает, будто груз, который он тащил не телегой, а собственной шеей, наконец с неё свалился.

— Что надо знать? — спрашивает тихо.

— Маршруты. Сроки. Кто принимает груз на том конце, сколько платят, куда прячут. И раз в неделю — весточку через условное место, если что меняется у барона. За это — пятая часть того, что тебе платят сейчас, и моё слово, что тебя не тронут, пока ты не трогаешь меня.

Лукьян кивает, медленно, но твёрдо, будто принял решение раньше, чем я договорил.

— По рукам, — говорит он и тут же крестится, будто сделка с чёртом, а не со мной.

Я поворачиваюсь к охранникам. Тот, что с ногой, смотрит на меня со смесью боли и животного ужаса, второй всё ещё баюкает лицо.

— Вы оба идёте домой, — говорю им. — Расскажете барону ровно то, что я скажу рассказать: напал кто-то сильный, с лёгкой руки положил охрану, ничего не взял, кроме времени. Про Лукьяна — ни слова. Понятно?

Оба кивают быстро, с готовностью людей, которым только что подарили жизнь и очень не хочется, чтобы подарок передумали забрать обратно.

Хугин садится мне на плечо, когти привычно впиваются сквозь ткань, и тихо каркает, глядя, как телега со скрипом трогается дальше по колее.

— Первая нить, — говорит он.

— Первая, — соглашаюсь я, провожая взглядом исчезающую за поворотом повозку. — Дальше будет интереснее.

* * *

Лукьян мнёт в пальцах старую свою шапку, и слова из него теперь идут сами, без понукания, будто плотину прорвало.

— Через три дня ещё один обоз пойдёт, — говорит он, понизив голос, хотя кроме нас да скрипящей вдали телеги слушать некому. — Не мой это маршрут, но я возчиков тех знаю, вместе по весне груз возили. Кристаллы везут, да ещё… — он запинается, — части какие-то, от тварей разных. В ящиках, соломой переложены, чтоб не звенело. Через старую лесопилку пойдут, в объезд, там пост таможенный спит крепко, уж два года как прикормлен.

— Сколько людей при обозе? — спрашиваю я буднично, будто уточняю прогноз погоды.

— Да как обычно. Возчиков двое, да охраны четверо, один из них с Даром, огневик вроде, не шибко сильный, но сигарету прикурить может без спичек. — Лукьян неловко усмехается своей же остроте, тут же гасит улыбку, будто вспомнив, с кем говорит.

Хугин наклоняет голову, щёлкает клювом — верный признак, что он что-то прикидывает в своей птичьей башке.

— Четверо охраны КАР и обоз из двух телег — это КАР не сборщики с топорами, — говорит он вполголоса, только мне. — Это уже серьёзный груз. Такое дешёвыми КАР мужиками не возят.

— Во сколько выходят? — продолжаю я, не отрывая взгляда от Лукьяна.

— На рассвете, часа за два до света ещё, чтоб засветло уже через лес пройти. Путь неблизкий, они к полудню третьего дня должны уже на тракт выйти, там их свои машины ждут.

Я киваю, прикидывая в уме: три дня — время есть на разведку, время есть подтянуться к месту заранее, осмотреться, не лезть сослепу. Мелкую бригаду сборщиков прищучить — это царапина. А вот обоз с готовым товаром, идущий прямиком к покупателю, — это уже не рука барона, это его кровеносный сосуд. Перережь такой — и затрясёт всё тело.

— Через три дня, на старой лесопилке, — повторяю я, вбивая дату в память крепче гвоздя. — Я буду там заранее.

— Благослови вас… — начинает Лукьян и тут же осекается, не зная толком, кого поминать в такой компании: ворона или парня с мёртвыми глазами, который час разговаривал с ним как с равным, хотя мог бы вбить в землю одним жестом.

— Езжай, Лукьян, — говорю я мягче. — И помни уговор.

Он подбирает вожжи, причмокивает, телега со скрипом ползёт дальше по колее, и я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом, где лес смыкается плотной зелёной стеной.

.

Глава 18

Три дня — это долго, если считать по старому миру, где на вахте сутки сливаются в одну серую кашу из смен, обедов и сна урывками. В лесу, под открытым небом, три дня тянутся иначе: каждый час отмечен сменой света, птичьим гомоном, запахом смолы, который к вечеру густеет и становится почти съедобным. Я провожу их не впустую.

Разжигаю маленький костёр в стороне от тропы, там, где дым растворится в кронах раньше, чем поднимется выше макушек, и начинаю с того, что когда-то казалось мне баловством: учусь брать у зверя внутри по кусочку, а не всей пастью сразу.

Протягиваю руку к пламени, останавливаю ладонь в вершке от огня и тяну — не весь холод, который рвётся наружу вместе с чешуёй и когтями, а тонкую нить его, как сварщик тянет шов, экономя электрод. Огонь шипит, жмётся, гаснет на пятачок меньше, чем был. Ладонь остаётся ладонью, пальцы — пальцами, никакой серебристой корки.

— Опять, — говорю я вслух, и голос мой звучит буднично, будто я отчитываюсь перед бригадиром за смену.

Второй раз холод выходит чище, третий — почти без усилия, будто я наконец нащупал вентиль, который все эти недели крутил не в ту сторону. Внутри что-то довольно урчит, драконье, тяжёлое, но урчит тихо, не рвётся наружу целиком. Я вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и усмехаюсь — чешуя потом, думаю я, звериная морда потом. Сегодня нужен скальпель, а не кувалда.

Хугин возвращается под вечер второго дня, тяжело падает на нижнюю ветку сосны, роняя пару иголок мне на плечо.

— Два воза, — говорит он без предисловий, деловито, будто докладывает начальству. — Лукьян не соврал. Охраны КАР четверо, как и сказано: двое при передней КАР телеге, двое — замыкающими. Огневик на вторую КАР телегу садится, трясётся, как перед дракой, каждый КАР привал за цигарку хватается, не прикуривая. Нервный.

— Боится собственного Дара или просто дурак?

— Слабый. Знает свой потолок КАР и боится за него выйти, — Хугин щёлкает клювом, что у него означает нечто среднее между усмешкой и презрением. — Такие опаснее с перепугу, чем КАР с умения. Шарахнет шире, чем рассчитывал, и спалит своих же.

Я киваю: с перепуганными сложнее договориться, зато проще предсказать.

— Маршрут тот же?

— Тот же. К старой лесопилке КАР выйдут завтра к обеду, если темп держат. Там тропа КАР сужается, остовы брёвен с обеих сторон, телеге не развернуться. — Хугин склоняет голову набок, глаз блестит, как намасленная пуговица. — Хорошее место. Я бы сам там КАР засаду ставил.

Старую лесопилку я уже видел издали в первый день разведки: покосившийся сруб, обвалившаяся крыша, сквозь которую пророс молодой осинник, и узкий проезд между поваленных брёвен, где телега проходит едва-едва, цепляя бортами мох на остатках стен.

— Там и встанем, — говорю. — Перед изгибом, где брёвна с двух сторон. Телеги притормозят сами, никого подгонять не придётся.

— А план на бой? — Хугин смотрит на меня так, как смотрит бригадир на новенького перед первой самостоятельной сменой: с сомнением, но уже без желания отговаривать.

— Правило одно, — говорю я медленно, вколачивая слова, как гвозди. — Никого не убиваем, если не придётся. Возчики, охрана — живые говорят, мёртвые молчат. Мне нужны не трупы, мне нужны имена, маршруты, кто кому платит и куда прячет концы. Барона я свалю бумагами раньше, чем мечом.

Внутри, там, где ворочается дракон, что-то отзывается глухим предупреждением, не словами — ощущением. Память о прошлом бое всплывает сама: как я сорвал счёт дыхания против «музыкантов», как сила хлынула через край и чуть не выжгла меня самого, прежде чем выжгла врагов. Цена за лишнее тогда оказалась выше выигрыша. Сегодня я не собираюсь занимать у себя завтрашнего — экономия силы не трусость, а расчёт, который я усвоил на собственной шкуре, и шкура эта до сих пор ноет при резком вдохе.

— Экономим, — говорю я, скорее себе, чем ворону. — Точечно. Никакой чешуи напоказ, никакой полной морды. Холод — по месту, нож — по необходимости.

Хугин спрыгивает с ветки мне на плечо, цепляется когтями через ткань рубахи, не больно, привычно.

— До рассвета часа три, — говорит он. — Выдвигаемся затемно, займём место раньше, чем они продерут глаза.

Мы идём к лесопилке в густой темноте, когда даже звёзды кажутся приглушёнными сквозь кроны, и устраиваемся в тени обвалившейся стены, там, где сруб ещё держит форму, но крыша давно сдалась времени. Я сажусь спиной к холодному бревну, чувствую сквозь куртку его шершавую кору, и жду, пока восток не начнёт сереть, пробуя дыхание ровным, как учил Кузьмич, — четыре на вдох, четыре на паузу, четыре на выдох.

Где-то вдалеке, там, где лес расступается перед трактом, скрипят первые колёса.

Два воза, гружённых под завязку: мешковина натянута поверх ящиков так туго, что углы продавливают ткань. Четверо при них — двое верхами по бокам, двое пешком у задних колёс. Тот самый, нервный, дёргает кистью перед собой, разминая пальцы, будто сейчас зима и у него мёрзнут суставы. Огневик. Лукьян не соврал.

— Первый твой, — шепчет Хугин откуда-то сверху, с перекладины обвалившейся крыши. — Остальных беру частично на себя.

— Частично, — повторяю я одними губами. — Красиво формулируешь для птицы.

Выжидаю, пока головная телега не поравняется с остовом лесопилки, там, где дорога сужается меж двух завалов брёвен. Возчик натягивает поводья, лошадь всхрапывает, притормаживая сама — она тут главный специалист по технике безопасности, не я.

Огневик щёлкает пальцами — привычка, нервный тик перед каждым привалом, Хугин подметил это ещё с облёта, — и я бью раньше, чем искра успевает родиться между его пальцами.

Не волна, не чешуя, не половина меня в драконьей шкуре. Тонкая игла льда, толщиной в карандаш, вылетает из раскрытой ладони и впивается в запястье — туда, где сухожилия сгибают пальцы. Огневик вскрикивает коротко, зажимает руку другой рукой, рука не слушается, кисть заледенела до костяшек, и рукав чернеет инеем в месте удара. Он падает с лошади мешком, не от боли — от неожиданности, и тут же хватается здоровой рукой за стремя, пытаясь не свалиться под копыта.

Второй, тот что верхом, разворачивает коня на звук, тянет из-за спины что-то вроде короткого копья, но Хугин уже рядом — чёрная молния с когтями, вцепляется в плечо, долбит клювом в висок, не насмерть, точно рассчитано, и всадник валится назад, запутавшись ногой в стремени, тащится за конём пару шагов, прежде чем нога выскальзывает.

Третий, пеший, кидается на меня с топориком — не боевым, хозяйственным, тем, каким дрова колют, и у меня внутри что-то дёргается от узнавания: отцовский топор был точно такой же, с косым сколом на обухе. Я ухожу под замах, перехватываю его запястье, выворачиваю на излом — коротко, без замаха, без эффектности, — и топор выпадает в пыль раньше, чем он успевает понять, что рука больше не его.

— На колени, — говорю я, и голос выходит ровный, без крика, как у прораба, который устал повторять технику безопасности в сотый раз. — Будешь дёргаться — сломаю руку по-настоящему.

Он садится в пыль сам, без лишних уговоров.

Четвёртый бежит. Этот — не дурак, понял раньше остальных, что дело пахнет не грабежом, а зачисткой, и рванул напрямик к деревьям, не оглядываясь, спотыкаясь о корни. Догонять его я не собираюсь — трата сил ради удовольствия вида, как он падает мордой в грязь, роскошь, которую я себе сегодня не позволяю.

Вместо этого вытягиваю руку вслед, собираю холод в узкий поток, не шире ладони, и кидаю его под ноги беглецу — туда, где земля рыхлая после недавнего дождя. Иней ложится полосой, вода в почве схватывается мгновенно, и его ступни вмерзают в землю по щиколотку, будто кто-то залил вокруг них бетон. Он падает вперёд, растягивается, дёргает ногами — безуспешно, лёд держит крепко, не до кости, просто достаточно, чтобы он больше никуда не убежал.

— Сиди, — говорю я скорее для порядка, чем для него: он всё равно не слышит, воет что-то про матушку и свечку, которую поставит, если выживет.

Я оглядываю поле — бой занял от силы минуту, может, чуть больше, если считать с момента, как Хугин каркнул про «частично беру на себя». Ни одного трупа. Огневик держится за обмороженную кисть и скулит сквозь зубы, второй охранник лежит на боку, оглушённый, но дышит ровно, третий сидит в пыли, баюкая вывернутое запястье, четвёртый орёт из своего ледяного капкана.

Живые. Все до одного. И я не чувствую в себе той выжженной пустоты, что осталась после «музыкантов», — ни ломоты в каналах, ни звона в ушах, ни того тошнотного ощущения, будто занял у себя завтрашнего слишком много и теперь плачу процентами.

— Экономия, — говорю я Хугину, который садится мне на плечо, деловито отряхивая перья клювом, — иногда приятнее победы.

— Я бы сказал, прораб, — каркает он с явным удовольствием, — объект разобран по КАР кирпичику, как и обещал.

Я подхожу к возчикам, поднимаю руку ладонью вверх — без угрозы, просто чтобы они видели пальцы, не сжатые в кулак.

— Слезайте, — говорю. — Мне нужны бумаги, не ваша кровь.

* * *

Первый воз пуст — ну, почти. Солома сверху, мешки с мукой для видимости, а под ними, когда сдвигаю доски в сторону, открывается ряд деревянных ящиков, тесно подогнанных друг к другу. Я поддеваю крышку ближайшего ножом, который снял с Матроса ещё в прошлой жизни — то есть неделю назад, но счёт дням в аномалии вести бессмысленно.

Кристаллы. Десятка два, каждый завёрнут в отдельную тряпицу и уложен в выемку, вырезанную точно по форме камня, — чтобы не звенело, не билось друг о друга на кочках. Кто-то подошёл к делу с умом: не бросил горстью, а рассчитал укладку, как яйца в коробе. Рядом — ящик поменьше, и там уже не камни. Когти, зубы, что-то вроде высушенной перепонки, свёрнутой в трубку. Пахнет химией и немного гнилью, несмотря на пересыпку солью.

— Аккуратисты, — говорю я, разворачивая один из свёртков и глядя, как кристалл ловит утренний свет, разбивая его на мелкие осколки радуги. — Прямо выставочный образец. Жаль, покупателя сегодня нет, а то бы цену набили.

Хугин в это время обходит второй воз, косолапо переступая по доскам, и вдруг замирает над задним бортом.

— Гуннар, — каркает он негромко, без своей обычной ехидцы, а это значит, что он что-то действительно заметил. — Иди глянь.

Подхожу. Он клювом тычет в петли, которыми борт крепится к раме, — петли новые, блестящие, без ржавчины и без той тусклой патины, что должна быть на металле, который месяцами мотается по лесным дорогам. Остальное железо на телеге битое, в рыжих разводах, а эти — как из лавки.

— Дно двойное, — говорю я вслух то, что уже понял и Хугин. — Кто-то не поленился.

Поддеваю доски у борта, и под слоем старых, потрёпанных половиц обнаруживается ровная щель, которую невооружённым глазом и не увидишь, если не знать, куда смотреть. Нож входит легко, рычаг — короткое усилие, и фальшивое дно откидывается с тихим скрипом, будто крышка гроба в дешёвом балагане.

Внутри — окованный железом ларец, небольшой, на один навесной замок. Замок я сбиваю рукоятью ножа, без затей — не сейф, просто формальность для тех, кто не должен был лезть сюда вообще.

В ларце — книга. Простая приходная тетрадь в клеёнчатой обложке, такая, что в любой лавке купишь за полтину, но содержимое внутри стоит, подозреваю, в разы больше, чем весь груз на телегах вместе взятый.

Листаю. Колонки, даты, суммы прописью и цифрой, имена — не полные, сокращённые, явно для своих: «Л. С.», «Кубан — через Фрола», «партия Е, принято 14-го, оплата по факту». На полях, напротив особо крупных записей, стоит оттиск печати — витиеватая вязь, из которой я с третьего взгляда выуживаю знакомую букву «З», обрамлённую лавровым венком. Печать барона, не поддельная, не чья-то самодеятельность — личная.

И адрес. Не весь маршрут, но хватает: «склад у моста, Барнаульский тракт», и рядом чья-то рука мелко приписала — «спросить купца Воейкова».

Я веду пальцем по строчкам, не узнавая ни одного имени. «Л. С.» — Лукьян Сивцов, уже мой, это я уже знаю. Остальные буквы и фамилии для меня пока просто набор чернил, но я не тороплюсь их забывать. В голове будто щёлкает, и список укладывается отдельной полкой — не груз, а карта. Карта того, куда бить дальше, если решу идти не по людям, а по деньгам.

— Купец Воейков, — повторяю я вслух, пробуя имя на вкус, как пробуют подозрительное мясо на рынке. — Будем знакомы, Воейков. Скоро.

Хугин наклоняет голову, разглядывая страницу сбоку — так, как разглядывают падаль, прикидывая, стоит ли тратить силы на то, чтобы её расклевать.

— Это не просто контрабанда КАР, — говорит он тихо. — Это бухгалтерия целой сети.

— Именно поэтому она едет со мной, — отвечаю я, захлопывая тетрадь и убирая её за пазуху, туда же, где уже лежит мешочек с кристаллами.

Возчики всё это время сидят на обочине, куда я их отвёл, — тихо, не дёргаясь, явно наученные прошлым разом, что лучше не отсвечивать.

— Слушайте все, — говорю я, оглядывая четверых охранников и двух возчиков по очереди. — Доберётесь до барона — расскажете, что на дороге их встретил человек. Один. С холодом в руках. Ничего больше. Ни лица, ни примет, ни разговоров. Понятно?

Кто-то кивает сразу, кто-то — чуть помедлив, но кивают все. Страх — универсальный язык, на котором договариваются без переводчика.

Кристаллы я забираю все — лёгкие, компактные, в карман телеги не поместятся, но за пазуху и в мешок уходят без труда. Часть ящиков с частями тварей оставляю прямо на возу: тяжело, медленно, а мне сейчас нужнее бумаги, чем лишний вес на плечах. Деньги подождут, информация — нет.

— Уходим, — говорю Хугину, закидывая мешок за спину. — Пока кто-нибудь не решил, что подмога — хорошая идея.

* * *

Деревня встречает нас дымом из труб и запахом кислых щей — такой же, какой стоял, наверное, в любой деревне на любом краю света во все века. Я останавливаюсь у крайнего плетня, Хугин садится на столб неподалёку, делая вид, что просто ворон, которому надоело летать. У колодца две бабы с вёдрами, и говорят они негромко, но ветер тянет слова прямо ко мне, как по заказу.

— …а Фролу-то сказывали, лёд прямо из воздуха, и ни звука, ни крика. Стоял — и нет его, лежит, ногами дрыгает.

— Да где ж это видано.

— А возчиков не тронул, слышь. Ни одного. Только тех, кто с оружием да с бароновой печатью.

Вторая баба крестится, мелко, на всякий случай — не поймёшь, то ли от страха, то ли от облегчения. Я стою и слушаю, не шевелясь, и чувствую, как во мне что-то тёплое шевелится в районе груди — не гордость, нет, скорее узнавание давно забытого ощущения. В прошлой жизни я называл это «сарафанным радио», и оно работало быстрее любого интернета — просто потому что людям больше нечем заняться вечером, кроме как пересказывать друг другу страшилки у колодца.

— Дальше идём, — говорю я тихо, и Хугин спрыгивает со столба мне на плечо, цепляясь когтями за куртку.

На выходе из деревни, у поворота на тракт, он роняет мне на ухо то, что сам подслушал, пока я глазел на баб:

— У колодца ещё двое мужиков трепались. Поставщики барона, те, что лес возят от разрыва. Говорят, не пойдут завтра на тропу. Говорят, пусть кто другой рискует шкурой за бароновы гроши.

— Отказались? — я чуть замедляю шаг.

— Открыто. При всех. Один сказал — пусть барон сам ходит, раз такой смелый.

Я иду молча ещё с десяток шагов, перевариваю. Это не то же самое, что сломать охрану на дороге. Охрану можно заменить — найти новых дураков с оружием, пообещать больше денег, пригрозить штрафом. А вот когда свои собственные люди, те, что годами возили лес и кристаллы за кусок хлеба и не задавали вопросов, вдруг начинают качать головой — это уже другое. Это трещина не в заборе, а в фундаменте.

Барон может заменить мёртвых. Переманить новых охранников из соседней губернии, если понадобится. А вот заставить трясущегося от страха мужика выйти на ту же тропу, где вчера «неведомый с холодом» раздел его товарищей до исподнего — это совсем другая задача. Страх плохо продаётся за жалование.

Я трогаю пазуху куртки, где лежат бумаги — приходная книга, список имён, Воейков, Барнаульский тракт. Пальцы скользят по корешку тетради, будто проверяя, не приснилось ли. Нет, вот оно, настоящее, шершавое, пахнущее чужими чернилами и чужой жадностью.