Путь к Величию

Алексей Белоцветов

Путь к Величию

Глава 1

Меня зовут Дмитрий, на момент моей работы на строящемся ГПЗ (газоперерабатывающем заводе) в Амурской области мне было двадцать пять лет.

На тумбочке надрывается будильник — нащупать его и заткнуть получается только с третьего раза. На часах уже пол пятого вечера, а значит, пора собираться на «любимую» работу. И снова меня накрывает мысль, которая последнее время не даёт покоя: надо бы найти нормальную работу, на постоянке, поближе к родным, а не эту грёбаную вахту. Зря всё-таки отказался тогда от приглашения в родном городе — зарплата, может, и не выше здешней, зато жить в своей квартире, а не в общаге с храпящими потными мужиками. Хорошо хоть сейчас перевели в ночную смену: днём в общаге остаются считанные единицы, как говорится, меньше народа — больше кислорода. Ладно, раз эта назойливая мысль снова лезет в голову, значит, завтра с утра, после смены, поговорю с руководством: дорабатываю вахту и больше не возвращаюсь, буду искать работу дома, а то так и дети отца в лицо узнавать перестанут. А уже после разговора порадую жену да матушку.

Встаю, умываюсь, забегаю в туалет, глотаю кофе с печеньками — и вот уже начало шестого, пора выходить. На вахте всегда день сурка: изо дня в день одно и то же, идёшь по городку в сторону остановки и встречаешь одних и тех же людей на одном и том же месте по месяцу-два подряд, так что уже забываешь, здоровался с ними сегодня или нет. Потом часть из них пропадает на месяц — уезжают в отпуск. Пока жду автобус, успеваю выкурить сигаретку, холодный воздух обжигает горло вперемешку с дымом; двадцать минут тряски на разбитой дороге — и вот я уже иду в прорабку. Работаю на участке испытаний трубопровода, и там, как всегда, творится рабочий вечерний хаос. Вон сидит Лёха единственный друг, с которым завязалось общение ещё с момента знакомства на этом же заводе пару лет назад. Что я могу о нём сказать: все знают, что Юлий Цезарь делал несколько дел одновременно — ну и что, по сравнению с Лёхой Цезарь был лох! Этот человек одновременно говорит по телефону, строчит какие-то отчёты, перекрикивается со столом в другом углу помещения, а ещё как всегда откуда-то из-под стола выдаёт своей бригаде шпильки, прокладки, задвижки. Порой кажется, что у него, как в тех боярках, которые я читаю, где-то есть пространственный карман — иначе не понятно, откуда он всё это достаёт.

Передаю смену со сменщиком, намечаем примерный фронт работы: — В общем, Дим, ничего сверхъестественного, всё как обычно. Единственное — не успели протянуть обратный клапан на двадцать четыре дюйма на отметке +33, — вводит меня в курс дела Игорь.

Последнее время я работаю на устранении утечек: как только их не будет минимум семьдесят два часа, завод передаётся в эксплуатирующую организацию, и мы, строители, уходим оттуда и больше не должны ничего делать за бесплатно. Работая мастером, приходится ходить с бригадой по установке, показывая, где и как затягивать фланцевые соединения, периодически меняя прокладки, из-под которых сифонит газ. Как обычно, наш начальник участка, А.С. (подпольная кличка Гринч — невысокого роста, сутулится, да ещё с непропорционально длинным носом), накидывает мне поручений сверху и говорит: — Давайте сегодня без происшествий, у меня премия на кону! — и отправляет куда подальше.

Смена проходит в обычном режиме, как по шаблону: подхожу, смотрю, с какой стороны дует, протягиваем фланец как положено — и дальше. Если видно, что прокладка пришла в негодность, работы побольше, особенно на большом диаметре: перекрыл поток, разобрал, заменил прокладку, собрал — и пошёл дальше. В ушах уже гудит от монотонного шума установки, руки сбиты в кровь мелкими заусенцами от металла. Однако под утро, когда мы уже почти спустились с установки, по рации передают: — Дим, как слышно? Это Серёга. — Слышу тебя хорошо, говори, что там случилось, — спрашиваю уставшим голосом. — В общем, ситуация следующая: сработала сигнализация на одном из газоанализаторов на отметке +55. Там срочно надо проверить, что к чему, иначе ничего хорошего не будет, а пока пересменка прибудет — пройдёт часа два, не меньше. Как принял? — Принял, принял, — бурчу уже больше для себя: попробуй не прими, вы же на левый тапочек дозвониться можете. Делать нечего, оставляю бригаду внизу, решаю сам посмотреть, что там да как.

Уже поднявшись на отметку +40, начинаю понимать: что-то не так. Резкий запах — чуть сильнее обычного, бьёт в нос едкой химической сладостью. Газоанализатором, который всегда ношу с собой, уже не пользуюсь — он постоянно показывает параметры выше нормы, толку с него никакого. Голова слегка кружится, но первая мысль — переутомление: на вахте уже давно, около полугода, давление последнее время часто скачет, да и ментально тяжеловато, ещё и по жене с детьми соскучился. Но долой эти упаднические мысли — осталась недельку продержаться, и самолёт домой. Собираюсь с силами, решаю не останавливаться и идти дальше на поиски, поднимаюсь на отметку +47. По рации передают: — Дим, надо бы поторопиться, кажись, датчики от +40 до +55 не работают! — Да иду я, Серёга, иду! Как что-то увижу — сообщу, бригадиру передай, пусть ключи далеко не уносит, дело пахнет фракцией углеводорода, хе-хе, — такой туповатый юморок помогает хоть как-то отвлечься от происходящего. — Хорошо, передам, — говорит Серёга уставшим за ночь голосом.

Пройдя несколько метров по лестнице, выхожу на отметку, где буквально в паре метров впереди вижу искру, и инстинктивно понимаю: надо бежать, бежать без оглядки. Кричу в рацию: — Серёга, здесь искра распаляется! Сам бегу из последних сил — устал за смену, ноги гудят, лёгкие жжёт, — спотыкаюсь, падаю, и последнее, что слышу перед тем как уйти в небытие: сзади сильнейший хлопок и яркий свет, осветивший всё на ближайшие несколько километров. Это означает, что я не успел ни устранить утечку, ни убежать. Завод, который мы строили несколько лет, взрывается…

И в последний момент меня догоняет до боли глупая мысль: хрен тебе, а не премия.

* * *

Поднимаюсь и бегу дальше. В глазах всё мутно, почти ничего не вижу, тело болит — ожоги, ушибы, кажется, даже трещины в костях дают о себе знать при каждом шаге. Но откуда-то изнутри поднимается юношеская радость, мне совсем не свойственная, и мысль: «Я выжил!» Чем дальше бегу, тем лучше начинаю видеть, а вместе со зрением приходит и осознание: бегу я не по металлической просечке, а по голой земле, и вокруг меня не трубопровод с задвижками, а лес — густой, пахнущий сырой хвоей и прелой листвой.

Высота взгляда почему-то выше, чем я привык, хотя рост у меня и так сто восемьдесят пять. Да и бег какой-то лёгкий, не тот грузный топот взрослого мужика под сто кило, который не каждый день занимается спортом. Приходится даже остановиться, чтобы осознать происходящее.

Останавливаюсь как раз возле огромной лужи, присматриваюсь — и вижу совсем другое лицо: парень не старше восемнадцати, черты выразительные, резкие скулы, прямой нос и яркие голубые глаза, в которых ясно читается эксцентричность. Пока есть время, рассматриваю себя получше — конечно, не помешало бы нормальное зеркало, но имеем то, что имеем. Светлые волосы, почти цвета снега, причёска — удлинённый полубокс ёжиком.

Борода густая, небрежная, и в целом выглядит так, будто за ней не слишком тщательно ухаживают, но это добавляет образу дикости и естественности.

Мои размышления и любование собственной красотой прерывает взрыв неподалёку и грубый, сиплый крик: — Найдите мне этого щенка и добейте! Его род не должен выжить! После этих слов до меня начинает доходить: щенок, которого надо добить, — это я. Сверху, рассекая воздух тяжёлыми крыльями, пикирует ворон не самых маленьких размеров и говорит сиплым, явно вредным голосом: — Гунн... — и тут же осекается на полуслове, но после короткой заминки продолжает: — Если хочешь КАР выжить, беги за мной КАР!

И тут мне приходит мысль: наверное, я сейчас лежу в реанимации, и мне колют какие-то наркотические препараты для обезболивания — иначе откуда бы в моей голове взялись такие мультики.

— Ха-ха-ха, — смеюсь я вслух сквозь боль, глядя на эту всклокоченную птицу.

— Чего ты ржёшь КАР, придурок? Пока будешь стоять КАР и пялиться на себя в луже, как умственно отсталый КАР, тебя тут же сожгут, и поминай как звали КАР! — его слова и прострелившая боль в ноге мгновенно меня отрезвляют.

Позади слышится перекрикивание людей, идущих по моему следу. Понимаю, что шутки кончились, и говорю: — Давай! Птица говорун, веди! Всё равно выбора особо нет — кругом незнакомый, густой, с трудом проходимый лес.

Ворон кивает и взлетает, забирая чуть вправо от маршрута, по которому бежал я. Спустя десять минут бега, за которые я чуть не выплюнул лёгкие, крики и глухие звуки впивающихся в стволы деревьев пуль — сам всё ещё не верю, что это говорю, — начинают стихать. Адреналин понемногу отступает, и я начинаю замедляться. Надо бы передохнуть да и уточнить точку назначения.

— Эй, птица говорун! Стой! Ну и куда мы бежим? Долго ещё?

— Единственное место, где поблизости можно спрятаться, — это аномалия. Так что давай, нет времени на отдых, иначе отдохнёшь на том свете! — говорит он, а мне кажется, что байки про отдых на том свете придумал самый настоящий балабол!

Глава 2

До аномалии мы добираемся минут за пятнадцать, может, за двадцать. Лес вокруг самый обычный, такой же, как в тайге, где я когда-то мотался геофизиком: сосны с рыжими подпалинами коры, берёзы, валежник, который трещит под ногами, как сухие рёбра. Под корнями краснеет какая-то ягода, из мха лезут грибы с мокрыми шляпками. Пахнет смолой, прелой хвоей и грибной сыростью. Если бы не чёрная птица, что летит впереди и время от времени оглядывается, проверяя, не сдох ли я по дороге, решил бы, что просто вышел прогуляться.

Момент, когда мы пересекаем какую-то невидимую границу, я чувствую сразу. Ноги подгибаются, давление на тело наваливается мгновенно, без всякого предупреждения. Для меня, человека неподготовленного, это сравнимо с мешком цемента килограмм на двадцать пять, а то и на все тридцать, который скинули с высоты метров десять точно на плечи. Воздух густеет и становится похож на кисель, в ушах коротко щёлкает, по вискам ползёт холодный пот.

Я падаю на колени уже через пять метров пребывания в аномалии. Меня придавило, и это ещё мягко сказано: ладони вжимаются в хвою по самые запястья, в локтях дрожь, каждый вдох приходится вытягивать из воздуха силой, будто дышу через мокрую тряпку.

— Стой, падла пернатая! Ты куда меня завёл? — выходит у меня осипшим, тонковатым голосом, который до обидного далёк от моего прокуренного баса, привыкшего перекрикивать заводской гул.

— Как куда? В аномалию, КАР. Ты как будто первый раз слышишь про это место, КАР. — Он подлетает ближе, садится на корягу в полуметре от моего лица и уставляется на меня своим хитрым, чёрным, словно уголь, глазом.

— Постой, КАР! — Ворон взъяряется так резко, что я отшатываюсь назад, едва не заваливаясь на спину. — Ты кто нахрен такой, КАР? — Он запрыгивает на меня и начинает клевать в голову: коротко, зло, как молотком по шляпке гвоздя.

Потом спрыгивает и ходит передо мной из стороны в сторону, подметая крыльями хвою, причитает: не уберёг, что же случилось, что теперь со мной будет. Когти скребут по корням, и этот звук отдаётся у меня где-то под рёбрами. Затем он разворачивается, нахохливается, расставляет крылья в стороны и идёт на меня. Выглядит это комично ровно до той секунды, пока в его глазах не полыхает настоящее пламя. Вот тут становится совсем не смешно.

— КТО ТЫ ТАКОЙ, Я СПРАШИВАЮ? — Голос птицы моментально меняется, в нём рокочет что-то потустороннее, тяжёлое, и от этого пробирает до самых костей, до корней зубов. — И не вздумай мне врать, КАР! Я вижу твою душу, КАР, и это не душа Гуннара, КАР, ты ЧУЖАК, КАР! Куда ты дел Гуннара, КАР? — кричит разъярённая птица.

И тут на меня накатывает волна осознания, вместе с тяжестью на плечах и тупой болью, разлитой по всему телу. За всем этим марафоном, погоней и взрывами я быстро забыл самое главное: я не в своём теле. А судя по аномалии, в которой меня плющит, как жестянку под прессом, нахожусь я явно и не в своём мире. В своём я, видимо, всё, кончился. Радует одно: без мучений, без инвалидности, без слёз и жалости со стороны родственников и окружающих. Единственное, о чём сейчас жалею, и это жжёт сильнее давления, так это о том, что не увижу больше своих детей и жену. Да и кто теперь поднимет их на ноги? Эти мысли останутся со мной до конца новой жизни и будут глодать изнутри, потому что поделать я ничего не смогу. Но теперь я здесь, и зовут меня, судя по всему, Гуннар. Видимо, так звали бывшего хозяина этого тела. Имя странное, конечно, вроде как скандинавское, хотя с вороном разговариваю я на чистом русском. Ничего не понятно, но очень интересно. Ладно, чуть позже уточнимся по ситуации. Будем жить и развиваться в этом мире, авось и мои скудные знания здесь на что-нибудь сгодятся, для какого-нибудь стартапа или как там это называется.

После того как всё обдумал, мне приходит в голову мысль, от которой хочется расхохотаться прямо тут, на коленях, под давлением в тридцать кило: я ведь как будто попал в самую настоящую боярку, которыми зачитывался в любое свободное время между вахтами. Бывали же мысли о том, как я после смерти попаду в другой мир. Сбылась мечта идиота, получите и распишитесь!

— Не кричи, и без тебя не сладко, — говорю я и сглатываю, потому что в горле сухо, как после смены в пыльном цеху. — Меня зовут Дмитрий, и последнее, что я помню, это как бежал по заводу, упал, сзади прогремел взрыв, подорвался и побежал дальше. Вот только уже здесь, в этом теле и в этом мире.

— Ты не врёшь, КАР, — говорит ворон, и пламя в его глазах гаснет так же внезапно, как вспыхнуло. — Видать, пришибло Гуннарчика нашего. — И птица снова принимается ходить туда-сюда, приминая траву, и причитать:

— Так, так, так, что же делать, КАР? Если ты попал в это тело, КАР, значит, не просто так, КАР, значит, этому кто-то поспособствовал, КАР, кто-то из предков или покровитель Рода, КАР. А если так, то я должен тебе помочь выжить, КАР, иначе мне повыщипывают все перья, КАР. — И еле слышно добавляет: — Опять.

— Так ладно, — говорит ворон и встряхивается всем телом, от клюва до хвоста. — Передохнули и хватит, КАР, долго задерживаться нельзя, КАР, а то учуять могут местные обитатели, КАР, или рискнут зайти преследователи, КАР. — Он подпрыгивает и летит дальше, вглубь, потом разворачивается в воздухе и кричит:

— Чего стоишь, остолбень? Давай за мной, КАР! Тут в десяти километрах отсюда избушка есть, КАР, зверьё к ней не подходит, пока там перекантуемся какое-то время, КАР.

И так как выбора у меня не особо много, я с горем пополам поднимаюсь, перенося вес с колена на ногу, как старый дед, и плетусь за ним. Спина гудит, ноги чужие, будто одолжил их у кого-то на размер меньше.

Бегу я часа два, не меньше. Давление, кажется, давит всё сильнее и сильнее, а сил всё меньше и меньше, они утекают из меня, как вода из пробитого ведра. Во время этой пробежки успеваю разглядывать окружающую природу: высокие деревья, сосны, ели, берёзы, есть даже какие-то незнакомые, и все намного выше обычных, раза в два, а то и больше. Часть покорёженные, скрученные, будто их выжимали, как бельё; часть идеально ровные, в несколько обхватов, и все более тёмного цвета, как будто их сверху обмазали смолой. По бокам, в подлеске, начинают собираться какие-то мыши, белки, бурундуки, и у всех подозрительно ярко-красные глаза, которые тлеют в полумраке, как угли в остывающем костре. Что-то мне подсказывает, что грызуны эти явно не наркоманы, да и на почётное сопровождение они тоже не походят.

Выбегаю на опушку и вижу внизу, примерно в десяти минутах бега по пересечённой местности, долгожданную избушку. Небольшой домик, сзади него ещё парочка каких-то строений, сбоку от построек виднеется вытоптанная поляна, которая чем-то смахивает на гладиаторскую арену, не хватает только трибун и орущих зрителей. Вокруг всего этого частокол не меньше двух-трёх метров, брёвна заострены сверху, как карандаши. Опять же, это взгляд издалека, возможно, и больше. Зверьё за спиной чувствует силу: их скопилось уже под сотню, шорох стоит такой, будто по хвое тащат мешок, и вся эта масса начинает подходить ко мне всё ближе.

— Давай, карр! Ускоряемся, карр! Главное — добраться до двора, карр, там нас не тронут, карр, там защита, карр! — кричит пернатый помощник и прибавляет хода. Как будто это его сейчас загрызут эти милые создания.

А я-то летать не умею. Бегу, спотыкаюсь, падаю, встаю, снова бегу; зверьё ускоряется и подбирается всё ближе, и количество его не уменьшается, а даже наоборот, растёт чуть ли не в геометрической прогрессии. Остаётся до дома метров десять. Оглядываюсь и вижу как будто в замедленной съёмке, как на меня прыгают две белки, точь-в-точь как в «Форсаже», когда угоняли фуру: одна цепляется за спину, вторая за ногу. Меня простреливает сильнейшая боль от двух укусов проклятых грызунов, горячая, с визгом в ушах. Падаю на живот в метре от открытой калитки и ползу, как гусеница, в сторону двора, обдирая локти о землю. Как только пересекаю эту линию, ворон прыгает сверху и принимается оттаскивать от меня тварей; спустя пару минут криков, писка и барахтания нам удаётся их скинуть. Рядом валяется палка, хватаю её и двумя чёткими ударами, которые получаются раза с пятого, пришибаю грызунов. После столь длительной пробежки и столь скоротечного боя из меня словно вытащили стержень. Захожу в дом, добредаю до кровати, ничего не рассматривая по сторонам, рушусь на неё и мгновенно проваливаюсь в сон.

* * *

Запрыгиваю в дом следом за чужаком, который махом добирается до кровати и сваливается крепким сном. Оно и немудрено: он ведь не одарённый, да ещё и в аномалии несколько часов бежал, на такое не каждый способен. Но меня всю дорогу до дома одолевают совсем другие мысли. Что мне теперь делать? Свою миссию по сохранению рода я де-факто провалил, а вот де-юре закон на моей стороне. Человек жив? Жив. А то, что душа другая, это уже мелочи. Забираюсь на стол, сажусь и утыкаюсь взглядом в одну только мне видную точку на бревенчатой стене.

Тут снова открывается дверь, в которую входит мужичок невысокого роста. Он обивает сапоги о порог, видит меня на столе и спрашивает:

— Ну что, Хугин, давай рассказывай! Что произошло? Чего не весел? Чего головушку повесил?

— Да вот сижу, КАР, и думаю, когда меня настигнет кара господина, КАР, сейчас или когда он во всём разберётся, КАР? — говорю я и вздыхаю как-то даже по-человечески, от безысходности.

— Ты давай это самое, грязные подробности, что ли. Я же не телепат, в голове у тебя ковыряться не могу, — говорит домовой, выставляет на стол корзинки разные, с овощами да мясом, и приступает к приготовлению похлёбки.

— А что тут рассказывать, КАР? Ты же помнишь, пару сотен лет назад, КАР, когда Творец ещё интересовался этим миром, КАР, он покровительствовал императорскому роду Рюриковичей, КАР, силой они были не обделены, КАР, кстати, не без помощи Творца, КАР. Но в какой-то момент, КАР, то ли Творца отвлекли более важные дела, КАР, то ли ему стало неинтересно, КАР, возиться в этой песочнице. Он поручил мне следить за этим родом, КАР, и в случае крайней нужды всячески способствовать им и помочь выжить. Творца, кстати, я с тех пор не видел и не слышал. Ну и как итог, видишь, КАР. — Я машу головой в сторону парня на кровати. — Это последний, да и тот бракованный какой-то, КАР. Душа какая-то левая, что ли, КАР, никогда таких не видел, КАР, да и в семнадцать лет всё ещё не пробудил ни одного направления в магии, КАР. Ладно, хорош, а то услышит, КАР, вон уже вертеться начал. Позже решим, что с ним делать будем, КАР, после обстоятельного разговора.

* * *

Сквозь дрёму слышу конец диалога птицы с кем-то: «Позже решим, что с ним делать будем, КАР, после обстоятельного разговора». М-да. Надо что-то делать, и желательно раньше, чем они решат.

Решаю поваляться ещё немного, может, какая умная мысля придёт, но подрываюсь резко, сразу на ноги, даже быстрее, чем успеваю это осознать. Столь резкому подъёму я обязан громкому вою снаружи. Это не тот вой волков, который мне доводилось слышать в тайге во времена работы геофизиком. Этот звук ниже, глубже, он вибрирует в самом воздухе, в брёвнах стен, в стекле окошка и, кажется, даже в костях. Сверхъестественный, полный первобытной угрозы. Руки инстинктивно прикрывают уши.

Но вдруг от происходящего меня отвлекает ехидный старческий смех.

— Хе-хе-хе, не боись, чужак, в этот оплот порядка Волкодавам дороги нет, тут руны вокруг двора не для красоты нарисованы, — говорит старичок. Росту он небольшого, как ребёнок, не больше метра в высоту, но коренастый, как какой-нибудь мастер спорта по пауэрлифтингу из нашего мира. Лицо суровое, его украшают немногочисленные шрамы и борода с проседью длиной не больше десяти сантиметров, глаза холодные, тёмно-зелёные, и кажется, что они оценивают каждую мою реакцию, каждое движение, даже то, как я дышу. Всё это говорит о том, что с этим стариком не всё так просто, как он хотел бы показать. Одет он не очень опрятно: длинная, явно не по размеру рубаха белого цвета с красным славянским орнаментом на рукавах и воротнике, штаны-шаровары зелёного цвета, и завершают этот «модный приговор» сморщенные, будто высохшие красные сапоги.

Голосу старика вторит каркающий смех ворона:

— КАР-ха-ха-ха-КАР, а ты, Кузьмич, за него не переживай, судя по тому, как он бегает от белок, проблем с волками у него быть не должно, ха-ха-ха, КАРррр-ой… — И эта противная птица с грохотом сваливается со стола.

— Так тебе и надо, — бурчу я мысленно.

Оглядываюсь по сторонам. Дом из соснового сруба, однокомнатный, как в наших студиях, комната-универсал квадратов на тридцать пять, не больше. Обстановка довольно аскетичная: деревянная кровать, на которой я спал, стоит у стены под одним из трёх окон, вторая кровать с противоположной стороны, под вторым окном, выходящим на утоптанную поляну. Посередине дома, у стены без окон, стоит массивная печь, как в сказке про Емелю или Илью Муромца, а по центру комнаты массивный деревянный стол, вокруг которого четыре табуретки с резными ножками. Пахнет сухим деревом, дымом и чем-то травяным.

На печке стоит котелок, из которого идёт умопомрачительный аромат какого-то супа, что ли. У меня невольно урчит желудок, да так, что слышат, похоже, оба, и понемногу его начинает сводить спазмом. Судя по реакции тела, могу сделать неутешительные выводы: оно как минимум несколько дней не видело нормальной еды.

— Ну давай, чужак, садись за стол. Отобедаешь, да заодно расскажешь: кто таков, откуда взялся и куда нашего Гуннарчика подевал, — говорит Кузьмич и начинает накрывать.

Он ставит передо мной большую, глубокую деревянную чашку, и оттуда в нос бьёт сытный запах разваренного ячменя, печёной репы, нотка дикого лука и, самое главное, насыщенный дух мясного бульона, сваренного на кости. Это запах жизни. Пока жадно хлебаю горячую похлёбку, обжигая язык и не особо об этом жалея, меня расспросами донимать не стали. Пока ем, собираюсь с мыслями: решаю, что надо побольше узнать об этой странной парочке, да и об их мотивах тоже. После того как набиваю живот, сил прибавляется, прямо море по колено, теперь можно и поговорить.

— Благодарю за обед! Давно такого не ел, — благодарю я старика и отодвигаю чашку.

— Ты давай зубы-то не заговаривай, а представься как положено и расскажи, как здесь очутился, — говорит кряжистый старик и упирается кулаками в столешницу.

Думаю при этом, что скрывать от этих двоих что-то смысла нет, всё равно знают, что я не я, авось помогут ассимилироваться в этом мире. Как минимум их интересует это тело, раз они так переживают.

Вот и рассказываю им всё как есть, без утайки: про другой мир, кем был, чем занимался, от и до.

— Мдаааа… дела, — говорит дедок и чешет бороду. — Иди-ка ты свежим воздухом подыши, разомнись, развейся, посмотри двор, красоты окружающие, а мы пока покумекаем, что с тобой делать дальше.

И, видя, как я после его слов о прогулке напрягаюсь, памятуя об утробном вое, который слышал недавно, он добавляет:

— Иди, не боись, на территорию двора никто без нашего разрешения не попадёт. — И едва слышно добавляет, скорее уже для себя: — Его практически никто и не видит.