Путь к Величию

Не замедляется — именно останавливается. Нога Пса зависает в воздухе, не достав до земли на полпути шага. Огонёк на пальцах Силантия замирает крошечной неподвижной точкой, будто кто-то поставил видеоряд на паузу посреди кадра. Даже звук пропадает весь, разом — ни скрипа снега, ни свиста ветра в обожжённых стволах, ни писка в моих собственных ушах. Тишина становится такой плотной, что я слышу собственное сердце, бьющееся где-то отдельно от всего остального мира, который почему-то решил сделать перерыв.

* * *

Тишина длится дольше, чем должна бы длиться хоть одна тишина на свете, и в этой тишине раздаётся голос.

— Ну здравствуй, — произносит он так буднично, будто мы продолжаем разговор, прерванный на полуслове пару минут назад. Тот же весёлый тон, та же беспечность человека, которому ничего в этом мире не угрожает. — А ты, я смотрю, всё ещё по старинке. Шашку наголо — и вперёд, на амбразуру.

«Кто ты, твою мать», — думаю я, но вслух сказать не могу: рот не слушается, да и звука всё равно нет, только в голове.

— Неважно пока, — отвечает голос, будто услышал. — Важнее другое. Ты хоть раз пробовал разобраться толком, что тебе досталось? Не на бегу, не между ударом топора и ударом сковородкой по башке, а вот так, спокойно, заглянуть внутрь?

Пёс всё ещё висит в воздухе, занеся клинок, и этот клинок через долю секунды войдёт мне куда-то в район ключицы, и дальше будет не «кино на паузе», а вполне буднично и окончательно — конец вахты. Мысль об этом должна бы орать во мне сиреной, но странным образом не орёт. Время стоит, и, видимо, пока оно стоит, орать можно повременить.

«Разобраться. Ладно. Давай разбираться», — думаю я с той же злостью вахтовика, с какой когда-то собирал линию в три километра, и пообещал начать сдавать её заказчику через три дня, а как выяснилось материала почти нет.

Я закрываю глаза — хотя какая разница, закрыты они или нет, Иду глубже, туда, где Кузьмич советовал не лезть без присмотра, потому что «мало ли что там шевелится».

Там действительно кое-что шевелится.

Сначала ничего не нахожу, кроме привычного: вены-каналы, по которым раньше гуляла мана, сейчас пустые, будто трубы после аварийного сброса. Чувствую знакомую дрожь мышц, гул в висках, остаточный жар в ожогах на плече и бедре. Ищу дальше, как ищут трещину в бетоне — не глазами, пальцами, по шероховатости.

И нахожу.

В районе правой руки, где-то между локтем и запястьем, но не на коже и не в кости — глубже, в том слое себя, которому я до сих пор не придумал название, — сидит узел. Плотный, холодный, инородный, как гвоздь, вбитый в доску так давно, что дерево успело наполовину его обрасти. Не кровь. Не эссенция — та течёт жидко, рекой, а это стоит колом, сжатое, будто свёрнутое в тугую пружину.

«Что за хрень», — думаю я, подбираясь ближе мысленными пальцами, осторожно, как трогают оголённый провод, чтобы проверить, фонит он или нет.

Узел не фонит. Он просто есть, ждёт, будто инструмент, забытый кем-то на полке годами, покрытый пылью, но исправный.

Проходит время — сколько, не знаю, минута, пять, десять, здесь, в застывшей картинке, часы ничего не значат, — пока я кручу этот узел со всех сторон, тычу в него тем, что заменяет мне внутреннее зрение, пытаюсь понять структуру. Он не поддаётся анализу так, как поддавалась эссенция или ледяная сила зверя. У тех есть течение, направление, им можно приказать. У этого — нет. Это не сила, которую разгоняешь по телу. Это вещь. Спрятанная вещь.

— Ну наконец-то, — голос в голове вдруг довольно хмыкает, с явным облегчением, будто сдавал экзамен за меня и переживал за оценку. — А то я уже начал думать, что ты совсем тупой. Что ты из тех, кто получает подарок и сразу бежит пробовать его на зуб, вместо того чтобы прочитать инструкцию.

«Инструкцию», — мысленно огрызаюсь я, хотя в этот момент готов целовать этот голос в его невидимые щёки, кем бы он ни был. — «Может, уже просто скажешь, что это?»

— Это, друг мой, антимагический меч, — голос произносит это с той же интонацией, с какой продавец на рынке называет цену особо хорошего товара. — Призывается в любой момент, по желанию, рубит магию в капусту и отбивает её же с той же лёгкостью, с какой ты, судя по всему, топором дрова колешь. Есть один нюанс, куда ж без нюансов.

«Естественно», — думаю я. Бесплатного тут не бывает, я уже выучил этот закон на собственной шкуре, обожжённых каналах и ноющем боку.

— Он берёт ровно столько, сколько ты сам, — продолжает голос, и впервые за весь разговор в нём проскальзывает что-то, похожее на серьёзность. — Ты сейчас на первом ранге. Значит, меч сможет рубить всё, что до второго ранга включительно, и ни крупицей больше. Против третьего он у тебя в руках превратится в красивую палку. Так что выбирай противника по размеру, богатырь, а то без головы останешься раньше, чем успеешь понять, что продешевил.

Голос умолкает. Узел в руке будто теплеет — не физически, а в том смысле, в каком теплеет инструмент, когда понимаешь наконец, как им пользоваться.

Я открываю глаза — хотя они и не закрывались по-настоящему, — и вижу всё ту же застывшую картину: Пёс в полушаге с занесённым клинком, крошечный огонёк на пальцах Силантия, зависший в воздухе, как муха в янтаре.

Время вот-вот снова тронется с места. И когда оно тронется, у меня будет ровно одна попытка не сдохнуть.

* * *

Время срывается с места рывком, без разгона, как перегоревшая плёнка, которую наконец снова вставили в проектор. Клинок Пса уже на полпути вниз, огонёк на пальцах Силантия уже срывается в мой адрес узким жёлтым жалом — и я, вместо того чтобы отбрасывать тело назад на подкашивающихся ногах, тяну из найденного узла то, что в нём спрятано.

Он выходит не так, как лёд — без треска, без мороза в груди, без привычного ощущения, что я беру взаймы у чужого зверя. Он просто оказывается в руке, словно всегда там лежал: чёрный, матовый, не блестит даже в скудном свете разрыва, а будто ест его. По клинку вьются узоры — не орнамент, а что-то вроде письма, которого я не умею читать, но каждая линия отзывается в ладони лёгкой вибрацией, как провод под напряжением.

Жёлтое жало Силантия бьёт в клинок — и гаснет. Не рассыпается искрами, не отражается — просто перестаёт быть, будто кто-то щёлкнул выключателем посреди фразы.

Доля секунды тишины. Силантий смотрит на свою руку так, будто она предала его лично.

Этой доли хватает.

Я разворачиваю меч коротким движением предплечья — рука предка помнит эту работу лучше, чем я сам, — и клинок входит под рёбра мага раньше, чем тот успевает собрать второй заряд. Силантий даже не кричит толком, только выдыхает с присвистом, как лопнувшая шина, и оседает в сторону, цепляясь пальцами за пустоту.

Второй ранг. Был.

Пёс застывает на полушаге с занесённым клинком — тем самым, что должен был прийти мне в висок секунду назад, — и я вижу, как в его глазах гаснет уверенность, с которой он сюда шёл. Не страх ещё, пока злость, пополам с недоверием: он только что видел, как исчезает чужая магия, будто её стёрли тряпкой с доски.

— Опять, — хриплю я, и сам не узнаю свой голос — в нём слишком много чужого, предкового, того, что говорило со мной во время видений с топорами. — Тебя сюда что, силой гонят, или сам так любишь это дело?

Пёс не отвечает. Он смотрит на труп Силантия, потом на меч в моей руке — черноту, которая, кажется, впитывает даже последние отблески умирающей магии, — и что-то в его лице меняется окончательно. Я видел такое раньше, на вахте, у ребят, которые третий раз подряд чудом не попадали под падающую задвижку или другой груз: когда расчёт перестаёт быть расчётом и превращается в чистый инстинкт.

Он разворачивается и бежит.

Не отступает с достоинством, как в прошлый раз у леса, не огрызается через плечо угрозами про возвращение с подкреплением — просто срывается в чащу так, будто позади него не истощённый мальчишка на одной силе воли, а что-то, чему нет названия и с чем нет смысла торговаться. Ветки хрустят под его сапогами, звук удаляется быстро, слишком быстро для раненого человека — страх даёт ноги лучше любой эссенции.

Я стою, пошатываясь, и смотрю ему вслед, пока треск не стихает совсем. Меч в руке вдруг тяжелеет — не физически, просто тяжелеет внутри меня, будто тратить его стоило больше, чем я успел почувствовать в горячке боя. Я прикидываю: второй, кого он привёл бы, не захочет повторения. Третьего раза Пёс не даст ни себе, ни барону — это понятно без слов, по тому, как он бежал. Не отступление. Дезертирство.

— Не оглядывайся, — бормочу я ему вслед, хотя он давно не слышит. — Умное решение, в кои-то веки.

Хугин спускается сверху тяжело, почти падает на ближайший валун, крылья у него трясутся мелкой дрожью.

— Ты… — начинает он и замолкает, разглядывая клинок в моей руке так, будто видит призрака. — Это что за дрянь у тебя в руке?

— Долгая история, — выдыхаю я. — Расскажу, когда перестану видеть два Хугина вместо одного.

Клинок гаснет сам, без моей воли, растворяется в воздухе так же внезапно, как появился, оставляя в ладони только лёгкое покалывание, похожее на то, что бывает, если долго держать руку в снегу, а потом сунуть под горячую воду. Ноги подламываются сами, без спроса, и я опускаюсь на землю рядом с телом Силантия — не потому, что решил сесть, а потому что стоять больше не могу.

Еремей лежит чуть дальше, запорошённый инеем, который уже тает грязными лужицами. Рожков и Сыч — там, где упали. Пять тёплых пятен, которые насчитало моё чутьё в начале, теперь — четыре холодных и одно убегающее вдаль, через лес, подальше от меня, от барона, от всего этого проклятого разрыва.

Хугин подскакивает ближе, топчется рядом, открывает клюв, закрывает снова. Впервые за всё время, что я его знаю, ему будто нечего сказать — ни язвить, ни наставлять, ни скрывать очередную недомолвку. Он просто садится рядом, вплотную, крылом касаясь моего плеча, и молчит вместе со мной, пока в голове тихо звенит один и тот же вопрос: сколько ещё таких подарочков спрятано во мне, и какую цену за них выставят, когда придёт срок платить по-настоящему.

Глава 17

Кузьмич пальцем размазывает по рёбрам что-то жёлто-бурое, воняющее мёдом и хвоёй, и при каждом движении бормочет себе под нос — не мне, скорее печи или стенам.— Рана ещё розовая, а он уже сапоги ищет.

Ожог на плече стянулся в блестящую полосу, уже не дёргает болью при каждом вдохе, только тянет, если поднять руку выше уровня уха. Бедро замотано свежей тряпицей, пахнущей той же мазью — что-то среднее между дёгтем и лесной аптекой, которую не найти ни в одной деревне, которую помнит Дмитрий.

— Заживёт, — говорю я, разминая плечо. — На мне как на собаке.

— На собаке он, — Кузьмич щурится, оглядывая меня с головы до ног тем взглядом, каким смотрят на плохо увязанный груз перед дальней дорогой. — Собака хоть к хозяину возвращается ночевать. А ты куда намылился?

— На большую землю. Пора.

Он молчит, протирая руки тряпкой, хотя они и так чище моих. За окном — серый утренний свет аномалии, тот же, что был вчера, позавчера, три недели назад: постоянный, ровный, без восхода и заката, будто кто-то забыл выключить лампу над всем этим миром.

— Я тут останусь, — говорит он наконец, и в голосе появляется что-то, чего раньше не было — не просьба, не приказ, факт. — Дом, лес — моё. За порог я с тобой не пойду, и не зови даже. Не того поля ягода я для вашей большой земли.

— Я и не звал, — отвечаю честно. — Мне там компания из говорящего веника без надобности. Хватит ворона, который и так всё комментирует.

Хугин, сидящий на притолоке, издаёт звук, похожий на оскорблённое карканье, но ничего не говорит — видимо, бережёт реплику для более удобного момента.

— Значит так, — я сажусь прямее, насколько позволяют рёбра, и смотрю Кузьмичу в глаза. — Я иду туда, постараюсь отжать у барона все, что можно.

Кузьмич долго смотрит на меня, потом кривит рот в чём-то, что у него, видимо, сходит за улыбку — выходит жутковато, как у человека, который давно не улыбался и подзабыл технику.

Он отворачивается к лавке, роется в тряпье и достаёт узелок — тугой, перевязанный бечёвкой, пахнущий сухарями и чем-то травяным.

— Тут припасы на первые дни, пока не разберёшься, где у вас там на большой земле едят. И вот ещё.

Он суёт мне в ладонь маленький камешек, тёмный, шероховатый, похожий на обломок обычного кремня, если бы не лёгкое тепло, идущее от него, будто камень недавно вынули из печи.

— Если совсем худо станет — не царапина, не усталость, а когда край себе вот-вот увидишь — разотри его в кулаке и скажи моё имя трижды. Полное, не «Кузьмич» это ваше уличное. Приду.

— А полное имя твоё — это?..

— Не твоего ума дело пока, — отрезает он, но без злости, скорее с той же интонацией, с какой учил меня не тратить эссенцию почём зря. — Сперва дорасти, потом спрашивай. А камень не теряй и не трать по пустякам, тут одна попытка.

Я сжимаю камешек в кулаке, прячу в карман куртки — поближе к телу, туда же, где лежат кристаллы и остатки прежней жизни, которую я собираю по крупицам уже месяц.

Хугин спрыгивает с притолоки, пролетает по комнате и садится мне на плечо, цепляясь когтями за ткань.

— Если вы ещё КАР обниматься начнёте, — говорит он, — я улетаю без вас обоих, а представление досмотрю КАР в следующей жизни. У нас тут прощание или трагедия провинциального театра?

— Я бы на твоём месте придержал язык, — бурчит Кузьмич, но уже отступает к двери, пропуская нас. — Лети уже, стервятник.

— Я ворон, — с достоинством поправляет Хугин.

— Какая разница, — Кузьмич машет рукой.

Я поднимаюсь, проверяю, не тянет ли бок при полном вдохе — тянет, но терпимо, — и иду к двери. На пороге оборачиваюсь: Кузьмич стоит посреди комнаты, маленький, кривой, обвешанный тряпками и запахами трав, и смотрит на меня так, будто провожает не на разведку, а на войну. Может, оно и правда так.

— Жди вестей, — говорю я.

— Жду не первый век, — отвечает он. — Подожду ещё немного.

Я переступаю порог. Дверь за спиной закрывается сама, без скрипа, без сквозняка — просто закрывается, будто дом сам решает, что разговор окончен. Тыл закреплён. Дорога открыта.

* * *

Марево границы встречает нас там же, где встречало всегда — у покосившейся осины с ободранной корой, за которой лес перестаёт быть лесом и становится чем-то вроде плохо проявленной фотографии. Маслянистая рябь в воздухе, будто кто-то плеснул бензин на лужу и забыл убрать.

За месяц я прошёл через эту границу раз двадцать. Туда и обратно, на разведку, за дровами, однажды — волоком, с Хугином, цепляющимся когтями за шиворот, пока я истекал кровью после встречи с ледяным магом. Но сегодня в первый раз иду не «туда и обратно», а «насовсем», и разница ощущается кожей ещё до того, как я успеваю об этом подумать.

— Готов? — спрашивает Хугин с плеча. Голос у него такой, будто спрашивает не из вежливости, а потому что сам не уверен.

— Готов — громкое слово, — говорю. — Скажем, не готов сильнее, чем обычно.

Делаю шаг. Марево облизывает лицо влажным теплом, на секунду в ушах закладывает — точно как в самолёте при посадке, только без стюардессы с улыбкой и пластиковым стаканчиком. Хлопок внутри черепа, короткий и глухой, будто кто-то щёлкнул тугим курком где-то за глазами. А потом —

Мир меняется.

Не плавно, не постепенно — рывком, как будто кто-то выдернул грязный фильтр из объектива. Свет становится другим: не тем тускло-жёлтым, подрагивающим, что сочится сквозь кривые кроны аномалии, а обычным, летним, бьющим наискось сквозь листву так, что на земле лежат резкие полосы тени и золота. Воздух — другой на вкус. Там, за спиной, он всегда отдавал железом и чем-то гнилостно-сладковатым, будто рядом вечно варят подпорченное мясо. Здесь пахнет травой. Простой, пыльной, выгоревшей на солнце травой, и ещё чем-то далёким — то ли дымом от чьей-то печи, то ли дорожной пылью.

Я стою, глупо моргая, и чувствую себя так, будто меня за шиворот вытащили из подвала на улицу после трёхнедельного запоя. Голова плывёт — не от слабости, а от переизбытка. Слишком много всего сразу: шорох листвы, который не норовит обернуться когтистой лапой, птичий гомон без подвоха, солнце, которое просто светит, а не целится тебе в глаз как часть декорации для очередной пакости.

«Ну здравствуй, нормальный мир, — думаю я, и внутренний голос Дмитрия тут как тут, ехидный и довольный собой. — После месяца в филиале ада добро пожаловать на большую землю. Тут даже сортир рыть не обязательно — чай, цивилизация».

Я щурюсь. Солнце бьёт прямо в лицо, обычное, летнее, совершенно не злое солнце — а я щурюсь так, будто меня ослепили прожектором. За месяц внутри я привык к другому свету: тусклому, искажённому, с ледяным прищуром, с которым смотришь на мир, выискивая, откуда прилетит следующая тварь. Отвык жмуриться просто так, без причины. Теперь приходится заново учиться смотреть на солнце, как смотрят люди, а не выжившие.

— Ты моргаешь, как сова, которую КАР вытащили из подвала, — констатирует Хугин.

— А ты поэт, — бурчу я, прикрывая глаза ладонью. — Погоди, дай привыкнуть.

Запахи продолжают бить — один за другим, будто кто-то методично открывает банки с разными ароматами прямо у меня под носом. Трава. Нагретая земля. Дальний, едва уловимый дым — явно не от костра аномалии, а от чего-то обжитого, человеческого, с печной трубой и чугунками. И ещё — пыль. Сухая, дорожная пыль, которую поднимает ветер с тракта, которого отсюда даже не видно, но запах уже долетает, тонкий, как нить.

Я втягиваю его носом, и что-то внутри грудной клетки сжимается — не страхом, а каким-то тупым узнаванием. Так пахнет дорога, по которой ходят люди. Телеги, лошади, тюки. Обычная человеческая возня, от которой я отвык настолько, что теперь она бьёт по нервам не хуже рыка твари из разлома.

— Чуешь? — спрашивает Хугин, будто подслушал.

— Дорогу чую, — киваю. — Жизнь чую. Воняет совершенно обыденно, и это прекраснее всего, что я нюхал за последний месяц.

Хугин издаёт звук, похожий на сухой смешок, и срывается с плеча. Крылья бьют воздух коротко и резко, он взмывает над кронами — чёрная клякса на фоне небесной синевы, которая здесь, снаружи, и правда синяя, не та мутная блеклая пелена, что висит над аномалией вместо неба.

— Жди, — доносится сверху. — Сверюсь с дорогой. Если КАР верить бумагам Матроса, обоз барона должен КАР тащиться где-то в этих краях, в объезд постов — так контрабанду КАР и возят, подальше от чужих глаз.

Я стою внизу, задрав голову, слежу за чёрной точкой, которая делает широкий круг над лесом, и чувствую, как под ногами — не иллюзия, не память, а настоящая, твёрдая, пахнущая летом земля. Где-то там, за деревьями, дорога. Где-то дальше — караваны, кристаллы, деньги, которых мне отчаянно не хватает. Но прямо сейчас, на одну минуту, позволяю себе просто стоять и дышать воздухом, в котором нет ни капли гнили.

Хугин делает ещё один круг и ныряет вниз, садится обратно на плечо, цепляясь когтями привычно, уверенно.

— Дорога КАР в той стороне, — говорит он, кивая клювом куда-то вправо. — Часа полтора ходу, КАР если не хромать. А ты хромаешь.

— Это не хромота, это стиль, — отвечаю я, и мы трогаемся сквозь подлесок, прочь от марева, прочь от месяца, проведённого в филиале ада, туда, где меня ждут обозы, деньги и очень много причин для человека вроде барона Злобина начать жалеть о своём существовании.

* * *

Поваленный ствол подо мной оброс мхом, но сидеть всё равно удобнее, чем на земле — я проверяю карман, достаю мешочек с кристаллами, взвешиваю его на ладони. Лёгкий. Слишком лёгкий для того, что должен решить.

— Ну что, бухгалтерия, — говорю вслух, развязывая узелок.

Хугин устраивается на ветке напротив, склонив голову набок, будто сам хочет свериться со счётом.

Кристаллы пересчитаны уже трижды за последние недели, но я всё равно прогоняю цифры заново — привычка с вахты, там тоже перепроверяли смену дважды, прежде чем сдать отчёт. Тринадцать тысяч с небольшим. Сумма, от которой приятно щекочет самолюбие после месяца в лесу с голыми руками, и которая превращается в неприличную мелочь, стоит вспомнить, сколько просит Академия за вступительный взнос.

— Сотни тысяч, — произношу я, не отрывая взгляда от мешочка. — Плюс снаряжение. Плюс дорога. Плюс форма, судя по всему, не казённая, а за свой счёт шьётся.

— Собирай быстрее, — советует Хугин без особого сочувствия.

— Я бы собирал. Вот только если я каждый день буду бегать по аномалии и тягать кристаллы с убитых тварей, Академия меня дождётся году эдак к сорок пятому. А документы к тому моменту истлеют вместе со мной.

Я завязываю мешочек обратно и сую его за пазуху. Сижу, смотрю на лес — нормальный, пахнущий травой и смолой, без мутной дымки на горизонте — и в голове щёлкает та самая мысль, которая на вахте спасала не одну смену от перерасхода топлива.

Копать свою делянку — дело для терпеливых. А терпения у меня ровно на девять дней, которые остались до экзаменов.

— Знаешь, чему меня учили на старой работе? — говорю я, глядя на ворона. — Если хочешь заработать быстро, не ищи свою жилу. Ищи чужую, уже разведанную, с готовой инфраструктурой, логистикой и персоналом. И забирай себе.

Хугин щёлкает клювом — похоже на смешок.

— Воровская КАР философия.

— Экономическая. Барон уже построил всё, что нужно. Бригады, маршруты, рынки сбыта. Мне не надо изобретать велосипед, мне надо отжать готовый завод вместе со станками.

Я поднимаюсь со ствола, разминаю плечо — ожог тянет, но терпимо — и начинаю загибать пальцы, как будто составляю план смены перед вахтой.

— Первое: груз. Всё, что он возит — кристаллы, органы тварей, лес — должно физически исчезать по дороге. Караваны не доходят, товар не продаётся, деньги не капают.

— Второе: производство. — Я загибаю ещё один палец. — Там, где он это всё перерабатывает, сортирует, готовит к продаже — тоже надо выжечь. В прямом смысле, если понадобится.

— А третье? — спрашивает Хугин, явно уже предвидя ответ, но желая услышать его вслух.

— Третье — самое вкусное. Репутация. Если его подельники узнают, что с бароном Злобиным работать стало опасно, они сами начнут от него бегать, как от прокажённого. Никто не хочет вкладываться в предприятие, которое горит через неделю после запуска.

Хугин склоняет голову, оценивая план с видом существа, которое повидало куда больше войн, чем я готов предположить.

— Складно КАР звучит. Вопрос — с чего начнёшь.

— С самого простого. С того, что движется и что проще всего остановить.

Хугин переступает по ветке и выдаёт то, ради чего, подозреваю, и кружил всё это время над лесом.

— В бумагах Матроса КАР была карта. Объездные тропы, в обход таможенных постов — так барон и возит контрабанду, подальше КАР от чужих глаз и казённых печатей. Я запомнил КАР маршрут, пока ты там… развлекался с допросом.

— Очень тактично сформулировано.

— Я стараюсь, — отвечает ворон без тени иронии, хотя ирония там определённо была.

Я прикидываю маршрут в голове — лес, дорога, посты, объезд. Картинка складывается сама собой, будто кто-то заранее подсветил нужные точки.

— Значит, первая цель — караван с ингредиентами, который тащится этими тропами. Перехватываем, забираем груз, разбираемся с охраной. Без груза и без охраны барон начинает нервничать уже сегодня.

Хугин одобрительно каркает, но тут же добавляет, приземляясь мне на плечо:

— Это одна точка. А КАР вторая?

Я молчу секунду, прокручивая в памяти то, что видел ещё когда Кузьмич рассказывал про ближние разрывы, про карту аномалии, которую я успел хоть немного изучить за месяц вылазок.

— Вторая я нашёл сам, — говорю медленно, пока мысль окончательно не оформилась. — Разрыв ранга Е, тот, что ближе всего к выходу отсюда. Из него тянут магическую древесину — я видел следы телег ещё когда мы с тобой ходили на разведку в первую неделю. Маршрут проходит прямо у границы аномалии, почти у самого выхода.

— Удобно, — соглашается Хугин. — Два удара, минимум крюка.

— Удобно, — киваю я, и что-то внутри — то ли голос Дмитрия, то ли уже моё собственное, срощенное — довольно потирает руки. — Барон думает, что у него завод. А у него теперь две точки, где завод горит одновременно.