Путь к Величию

Плюс бригада Матроса — три месяца жалования вперёд, снаряжение.

Итого — тысяч на пятьдесят я беднее к исходу этого вечера. И что получил взамен? Двух мертвецов из четырёх элитных, контуженного третьего, который на костёр смотрит так, будто туда и сам норовит прыгнуть, и мальчишку, который, по словам единственного уцелевшего, которому я вообще могу доверять, не просто жив, а стал каким-то... не пойму даже каким.

Если наверх дойдёт весть, что я двести лет копившееся поручение — выжечь под корень род, за который деду моего прадеду дали эту самую деревню, этот самый дом и эту самую бумагу с гербовой печатью, — что я это поручение провалил, да ещё так позорно, четырьмя трупами и контуженным уложившись в недельный срок...

Нарышкины не вспоминали о нас двести лет. Наказ отдали предку, предок передал по наследству как долг, как родовую метку, которую снять нельзя, продать нельзя, забыть — тоже нельзя, потому что память рода хранит договор крепче любой расписки. И всё это время наверху, должно быть, и думать забыли, что где-то в Алтайском крае сидит захудалый барон и выполняет за них грязную работу. А если вспомнят теперь — не похвалят ведь. Спросят: отчего до сих пор не выполнено. Спросят: отчего мальчишка жив спустя три недели охоты, да ещё и усилился так, что элитную группу положил на камнях. И не посмотрят, что я не сам эту кашу заварил, что приказ отдали мои предки без моего спроса, двести лет назад, когда меня и в проекте не было.

Вот что страшно по-настоящему. Не мальчишка со своей чешуёй и льдом — я живой человек, второй ранг, Подмастерье, на мечах не силён, положим, но артефактов в сундуке хватит, чтобы десяток таких сопляков в пепел пустить, была бы возможность подобраться. Страшно другое: что я тут не хозяин своей судьбы, а исполнитель чужой воли, завещанной через века.

— Заводи, — бросает барон своему слуге не оборачиваясь.

Пёс входит сам, без помощи дворецкого, и это меня почему-то раздражает ещё больше: мог бы хоть вид сделать, что еле жив, а не выхаживать с достоинством, будто на приём к губернатору явился.

— Ну?! — Злобин вскакивает, стол качается, графин звякает о рюмку. — Я тебе за что платил, скотина бинтованная?! За четыре трупа и пустые руки?! Тридцать тысяч полновесных рублей за головы — твою и твоих музыкантов, — а в итоге что я имею? Дыру в казне и мальчишку, который гуляет по аномалии цел-целёхонек!

— Я мог бы на эти деньги десяток магов второго ранга нанять и этого щенка в блин раскатать! А вместо этого — ты, со своей бандой хвалёной, которую по всей империи как лучшую продавали, ложишься мордой в камни и приползаешь ко мне с баснями про чешую и лёд!

— Результат, — повторяет он тихо, и голос у него такой же ровный, как и до того, без единой дрожи, хотя серое лицо блестит от пота. — Я вам живым результатом стою сейчас, барон. Единственный живой. Кот в земле, Петух — Господи упокой, если он вообще ещё человек после того льда, — Осёл сидит там же, где я его оставил, трясётся и слова сказать не может. А я пришёл. Доложил. Предупредил, что ваш мальчишка не мальчишка больше, а что-то такое, чего я за двадцать лет ремесла ни разу не видел. Это тоже результат, ваше благородие. Может, самый дорогой из всех, что вы за свои деньги получали.Барон замирает с открытым ртом, рука так и зависает в воздухе. Он прав, зараза, и от этого ещё гаже на душе. Единственный, кто остался. Единственный мастер третьего ранга во всём моём хозяйстве, не считая самого себя, да и то я третьему ранге в подмётки не гожусь, если уж по чести. Последний козырь на руках, и я только что едва не плюнул в него от злости. Откашливается, пытаясь согнать жар с лица, выдавливает из себя что-то похожее на мягкость, хотя голос всё равно выходит каркающим.

— Ну… будет тебе, будет. Я ведь не со зла, Пёс, ты пойми — такие деньги, такие надежды, а тут… — он машет рукой, не находя слов, которые не звучали бы ещё одним упрёком. — Ты хорошо сделал, что вернулся и доложил. По-честному. Я это ценю.Слова царапают горло

Но при нынешнем раскладе, Пёс — последний, кто видел это своими глазами и остался жив, чтобы рассказать. И если его оттолкнуть сейчас, завтра мне придётся идти против чешуйчатого льда с одним только Фомой да парой пустых охранников, что курят у ворот.

— Фома! — Лекаря сюда, живо! Пса перевязать как следует, рану промыть, не экономь на бинтах, слышишь!

Дворецкий исчезает мгновенно, а я остаюсь стоять напротив израненного наёмника, глядя, как тот медленно опускается в кресло у стены, не дожидаясь приглашения — ещё одна дерзость, которую я проглатываю молча.

* * *

Пёс сидит в кресле, бинты на боку уже темнеют, а барон стоит у стола и понимает: ждать нельзя. Каждая минута — это минута, которую чудовище в лесу тратит на то, чтобы зализать раны и стать ещё крепче. Сейчас оно слабое и это может быть последний шанс.

Барон дёргает шнур звонка так резко, что чуть не обрываю его к чертям. Через полминуты в дверях — начальник его охраны, Гаврила Потапыч, заспанный, мундир нараспашку.

— Потапыч, — и голос выходит такой, какого он сам от себя не ожидал: быстрый, рубленый, без обычного барского растягивания слов. — Собери мне лучших. Прямо сейчас, не через час, не через полчаса. Лучших, кто есть.

— Ваше Благородие, на какое дело? — моргает он, не понимая спешки.

— На охоту. На важную охоту. Силантия и Еремея буди, живо, и парочку из бывших, тех, что с рук сошли после Томска. Рожков и Сыч, если не запамятовал фамилии.

Потапыч бледнеет — он помнит, за что этих двоих выгнали со службы, и, видно, не ожидал, что хозяин припомнит их имена в такую минуту. Но перечить не смеет, кивает и исчезает за дверью.

Пёс в кресле приподнимает бровь — единственное движение, на которое у него, кажется, остались силы.

— Решили добавить людей, барон? — говорит он тихо, без насмешки, просто констатируя.

— А что мне, по-твоему, прикажешь делать? Сидеть и ждать, пока оно отъестся на моих же угодьях? — огрызается барон.

Ждать приходится недолго — минут десять, не больше. Первыми входят Силантий и Еремей, оба заспанные, но уже при полном параде: кожаные куртки с нашитыми рунными пластинами, у обоих на поясе — амулеты подпитки, работа неплохого мастера из Бийска, он сам за них платил три года назад. Подмастерья, второй ранг, но парни толковые, привыкли ходить в связке — один бьёт, второй держит щит, он их на том и держал при доме, для таких вот случаев.

— Ваше Благородие, — кланяется Силантий, повыше ростом, с рыжей бородкой, — чем служить?

За магами в кабинет заводят ещё двоих — этих я вижу реже, они больше по казармам, по дальним постам. Рожков — здоровый, с бритым затылком и шрамом через всю скулу, Сыч — пониже, жилистый, с глазами, в которых нет ничего, кроме холодного любопытства. Оба пустые, ни грамма Дара, но руки такие, что мне даже по-хозяйски приятно на них смотреть: эти ребята в Екатеринбурге спецназ позорили, пока их не выперли — говорят, перестарались с допросом пленных.

— Так, — Дело простое. В лесу, в аномалии, скрывается человек. Беглый, опасный, убил моих людей, которых я туда посылал. Ваша задача: догнать, пока не оправился, и прикончить. Быстро, без затей.

— Один человек, Ваше Благородие? — хмыкает Рожков, явно уже прикидывая дело лёгким.

— Один, — говорит Барон, чувствуя, как язык немного вязнет на этом слове, потому что знает: не один он там уже, после того, что рассказал Пёс. Но говорить им правду — значит терять половину боевого духа ещё до выхода за ворота. — Опасный, повторяю. Не геройствуйте, работайте вчетвером, магов не разделять. Задание одно: добить, пока слаб.

Силантий с Еремеем переглядываются, кивают разом — привыкшая пара, слов не тратят. Рожков хрустит шеей, Сыч молчит, только чуть щурится, будто уже видит перед собой цель.

Пёс за всё это время не произносит ни слова. Сидит в своём кресле, бледный, с перевязанным боком, и смотрит.Злобин видит — что Пёс всё понимает: этих посылают вслепую, без единого слова о том, что на самом деле их ждёт в лесу. Но мастер молчит. Может оттого, что устал спорить с хозяином в один вечер дважды, а может оттого, что ему, по сути, плевать, сколько ещё людей я положу в этой истории, лишь бы самому дожить до расчёта.

— Выдвигайтесь на рассвете, — говорит барон, разворачиваясь к столу, спиной к ним ко всем. — Пёс покажет место, где всё случилось в последний раз. По возможности поможет.

* * *

Господи помилуй. Мастер третьего ранга не понимает, с чем столкнулся. А он отправил против этого двух подмастерьев и двух пустых со штыками вместо магии. подумал Барон. - Ну и что с того. Пятеро лучше, чем четверо.

Барон садится за стол, теребит колокольчик, вызывая Фому.

— Передай Псу, — когда Фома появляется в дверях, — пусть выступают с рассветом, не позже. И чтобы духу их через сутки в этом лесу не было, живыми или с головой на пике — мне нужен результат, а не отчёт о героической гибели.

Фома кивает, исчезает так же бесшумно, как появился, а я остаюсь сидеть в полумраке, глядя на пустую рюмку, и впервые за эти двадцать лет службы роду Нарышкиных ловлю себя на мысли, что боюсь не того, что скажут наверху, если узнают о провале.

Боюсь того, что встретит этих пятерых в лесу на рассвете.

Глава 15

Рассвет тут не наступает — просачивается. Я лежу на лапнике, который Кузьмич называет «постелью», а я называю орудием пытки, и первым делом понимаю: не болит.

Бок тянет привычно, тупо, как старый шов. Но я не жду удара. Не вслушиваюсь в темноту за дверью, не считаю шаги снаружи. Я просыпаюсь и думаю не «кто придёт», а «куда идти».

Непривычное чувство. На вахте было похоже — когда наконец перестаёшь бояться, что тебя уволят, и начинаешь думать, кого уволить самому.

— Проснулся КАР, — Хугин сидит на притолоке, чёрным комком на фоне серого неба, и смотрит одним глазом, не мигая. — Долго КАР думал.

— Думал, кому сегодня испортить день.

— Псу КАР, — говорит ворон с готовностью. — Он обещал вернуться. Три дня на сборы — ты сам считал.

Встаю, проверяю бок — тянет, но слушается. Чешуя под кожей предплечий не выступает, спит, как и должна. Хороший знак.

— Насчёт Пса, — говорю, застёгивая куртку, латаную Кузьмичом на живую нитку. — Планы меняются.

Хугин склоняет голову, и в этом жесте у него больше скепсиса, чем у иного человека в целой фразе.

— Поясни КАР.

— Пёс пойдёт туда, где его ждут. К месту старой драки. Приведёт подмогу, встанет кругом, будет ждать меня из кустов. — Я закидываю на плечо лямку котомки с остатками кристаллов и ножом, который теперь ощущается как продолжение руки, не как чужой предмет. — А я туда не пойду.

— Куда пойдёшь?

— К разрыву ранга D. Туда, где бригады Злобина кристаллы дербанят.

Ворон молчит секунду — непривычно долго для него.

— Хочешь бить по карману.

— Хочу бить по всему, до чего дотянусь.— Будь КАР осторожен Гуннар, — говорит Хугин тихо, впервые за утро называя меня по имени, а не просто обращаясь. —. Чем больше КАР ты заберёшь, тем больше он КАР пришлёт.

— Значит, заберу всё, что смогу, пока он не прислал столько, что мне крышка.

Логика простая, вахтовская: не жди, пока начальство решит тебя уволить, увольняйся сам, пока есть выбор места. Злобин копит ресурсы на мою смерть — кристаллы, которые его люди тягают из разрывов, идут на наёмников, на магов, на весь этот цирк с Бременскими музыкантами. Перекрыть кран — не месть, расчёт.

— Там, — говорю, открывая глаза и мотнув подбородком на восток. — Чужая магия. Не Пёс, слабее. Много.

Хугин смотрит в ту же сторону, топорщит перья.

— Добытчики КАР не сильны поодиночке. Опасны КАР числом и тем, что знают разрыв КАР как свой двор.

— Отлично. Значит, у меня будет учебная тревога перед серьёзным делом.

— Это КАР не шутка, — ворон перелетает мне на плечо, цепляется когтями через ткань куртки, привычно и без усилия. — Твоя новая КАР сила тебе самому непонятна. Вчера ты пальцы КАР обжёг льдом, пытаясь поторопить зверя. Сегодня можешь КАР обжечь что-то внутри, чего потом КАР не залатаешь.

— Буду вежливым. Попрошу, а не стребую.

— Проси тогда КАР дважды подумав. — Хугин щёлкает клювом, что у него означает нечто среднее между вздохом и ругательством. — Я полечу КАР сверху, разведаю, прежде чем сунешься. Сила твоя сильна КАР, но глаз у тебя один, а у меня — всё небо.

— Договорились, штабная крыса.

— Хугин, — поправляет он с достоинством.

Выходим затемно ещё серого утра, и лес вокруг меняется с каждым десятком шагов: сначала редкий подлесок, привычный уже почти как родной двор, потом деревья гуще, воздух плотнее, будто аномалия сама сгущается, как бульон на огне.

Каждая сорванная добыча — минус в его кошельке. Каждый убитый сборщик — вопрос, который он не сможет не задать себе ночью: сколько ещё у меня осталось людей, прежде чем останусь я один.

Хугин взмывает вверх, растворяется в сером небе чёрной точкой, и я остаюсь внизу один, с холодом под рёбрами и направлением в груди, вместо компаса ощущая чужую магию, которая тянет меня к себе, как запах крови тянет зверя.

* * *

Хугин возвращается через четверть часа — падает с неба камнем, в последний момент расправляет крылья и садится на нижнюю ветку сосны прямо передо мной, без своей обычной показной грации.

— Дым, — говорит он, ещё не отдышавшись толком. — С версту отсюда, в низине у старых валунов. Пахнет железом и горелым мясом, не человечьим — зверьё жарят. И голоса, людские.

— Сколько?

— Не считал, не дурак туда садиться. Но лагерь обжитой, не на одну ночь встали.

Киваю, снова закрываю глаза, тянусь тем же манером, как утром — не хватаю, прошу. Холод под рёбрами нехотя, будто спросонья, поворачивается в ту сторону, куда указал Хугин, и там, в низине, вспыхивают два ощущения ярче прочих. Не свет — скорее тепло, которое чувствую не кожей, а каким-то новым органом чувств, выросшим внутри вместе с чешуёй. Два пятна горят отчётливей, остальное — смутным рассеянным фоном, будто угли под золой.

— Двое сильных, — говорю вслух, больше для себя, чтобы уложить в слова то, что тело уже и так понимает. — Остальные слабее. Пятеро, может, шестеро.

— Пойдём смотреть ногами, раз глазами изнутри уже посмотрел, — усмехается Хугин невесело.

Подкрадываемся — слово смешное, учитывая, что подкрадывается семнадцатилетнее тело с рефлексами воина, разбуженными видением предка, и привычка Дмитрия ступать тихо там, где под ногами лёд и можно улететь в прорубь. Два навыка складываются в один, и шаг получается неожиданно аккуратным: вес переношу с пятки на внешнее ребро стопы, колени мягкие, дыхание неглубокое и редкое. Через валуны, через кусты с листьями, похожими на наждачную бумагу, ближе к дыму.

Лагерь открывается с гребня каменной гряды — удобно, как с балкона. Костёр притушен, но дым всё равно вьётся сизой ниткой. Семь фигур. Двое — у костра, оба в добротных кожаных куртках с нашитыми бляхами, похожими на выдубленную драконью чешую (или это она и есть, тут не угадаешь), сидят спокойно, не суетятся. Остальные пятеро снуют по лагерю: кто-то разделывает что-то крупное и зубастое, подвешенное на треноге, кто-то перебирает в холщовых мешках, судя по блеску, кристаллы разных оттенков.

Приглядываюсь к тем двоим у костра — тепло в груди реагирует на них сильнее, как стрелка компаса на магнит под боком. Один постарше, с проседью в бороде, сидит вразвалку, нож в руке крутит лениво. Второй моложе, худой, нервный, то и дело поглядывает в сторону разрыва — тёмного провала в скале шагах в тридцати от лагеря, откуда тянет сырым холодом совсем иной природы, чем мой собственный.

— Бригадир — тот, что седой, — тихо говорю Хугину, который устроился на суку надо мной, почти неразличимый в кроне. — Второй при нём то ли напарник, то ли телохранитель. Оба ярче остальных.

— Второго ранга КАР, судя по ауре, — соглашается Хугин. — Прохор и... Лука, кажется, слышал я КАР о такой паре от Кузьмича. Прохор барону КАР служит давно, из местных.

Разглядываю снаряжение внимательнее. Ни у кого не видно арбалетов, направленных на подходы, ни секретов, ни настороженных взглядов в лес — люди работают спокойно, как будто вокруг не аномалия, где за каждым кустом могла бы сидеть тварь с зубами в три ряда. Оружие у них есть: топоры, пара охотничьих луков прислонены к валуну, но всё это обращено к тёмному зеву разрыва, а не наружу, к лесу.

— Не бойцы, — произношу вслух и чувствую, как внутри что-то холодно щёлкает, укладывая факт на нужную полку. — Сборщики. Кристаллы, органы тварей, может, ещё что по мелочи. Оружие при них на случай, если из разрыва полезет что-то хвостатое, а не на случай встречи с человеком.

— Тем хуже КАР для них, — каркает Хугин без всякого сочувствия в голосе. — Безоружный КАР против твари — ещё шанс убежать. Безоружный КАР против тебя...

— Я не говорил, что они безоружны. Я говорил, что оружие не на меня нацелено. Это разные вещи, пернатый.

Хугин молчит, перебирая перья клювом — у него это что-то вроде пожатия плечами.

Если сильных магов выбить первыми — глушатся заодно любые их призывы о помощи, любой сигнальный артефакт, что, не ровен час, у них припрятан.

— План простой, — говорю тихо. — Бью сильных магов первыми, с ходу, пока не опомнились. Поле моё и без того не даст толком отбиться, но рисковать не буду — лучше раньше, чем позже. Остальные — слабже некуда, разберусь по ходу.

— А я?

— А ты наверху, крыса штабная. Смотришь за лесом, кричишь, если тварь из разрыва высунется не вовремя, или если ещё кто-то из людей барона сюда топать надумает. Два дела у тебя: глаза и голос. Руки не нужны.

— Учту КАР, — Хугин расправляет крылья, явно недовольный ролью наблюдателя, но спорить не лезет. — Только не затягивай с этим своим КАР расчётом. Чем дольше КАР смотришь, тем больше КАР шанс, что увидят тебя раньше, чем ты их.Киваю. Пора.

* * *

Прохор поднимает голову за секунду до удара. Этой секунды ему хватает ровно на то, чтобы увидеть меня, но не хватает, чтобы крикнуть.

Срываюсь с места низко, почти по-звериному, и холод в груди выплёскивается вперёд — три сосульки летят в Луку сбоку, не убить, а дёрнуть его внимание в сторону, пока я занят его напарником. Прохор успевает вскинуть руку, но я уже внутри его дистанции, там, где магия бессильна против простого железа. Левый топор короче, бьёт снизу в предплечье, правый — длиннее, идёт следом по дуге, в висок. Руки предка помнят этот танец лучше, чем я сам: два удара сливаются в один, без паузы между ними, без замаха, который выдал бы намерение.

Прохор оседает, не успев толком понять, что произошло. Готов.

Разворачиваюсь к Луке — и тут всё идёт не так гладко.

Сосульки его зацепили, но не остановили: маг второго ранга огрызается коротким огненным хлыстом, и я чувствую, как жар проходит по касательной вдоль плеча, срывая ткань рубахи вместе с кожей. Пробую поставить что-то вроде щита — память тела подсказывает движение рукой, лёд должен собраться стеной. Собирается, но тонкой, кривой коркой, которая лопается от второго удара, будто её сделали не изо льда, а из сахарной глазури.

«Ладно. Так не выходит — выходит иначе».

Швыряю ещё горсть игл, мелких, злых, в лицо и руки, заставляя Луку дёргаться и терять концентрацию, и в этот момент коротко рублю наискось, целя не в убийство, а в то, чтобы выбить оружие и инициативу. Получаю взамен полосу огня по бедру — обожжённая ткань прилипает к коже, и я скриплю зубами, но не останавливаюсь. Ещё удар, ещё. Лука падает на колено, зажимая руку, в которой уже не осталось пальцев в прежнем виде, и я добиваю коротко, без лишних слов — работа, а не казнь.

Дыхание тяжёлое, бок тянет под старой раной, на бедре горит ожог, но это терпимо. Двое магов лежат, и лагерь взрывается криками.

Пятеро остальных бросаются врассыпную, как куры от лисы, — кто к разрыву, кто в лес, кто просто падает на землю и закрывает голову руками, будто это поможет. Самый быстрый добегает почти до валуна с луками, когда я догоняю его парой ледяных игл в спину: дорого тратить силу на бег, дешевле — на бросок. Второй спотыкается сам, в панике, и получает топором по плечу, не насмерть, но дело своё топор делает. Третий пытается отбиваться голыми руками — смешно, если бы не было так грустно, — и короткий удар в висок обрывает попытку.

Хугин кричит сверху что-то резкое, предупреждающее, и я на секунду замираю: но это не монстр, это четвёртый, успевший добежать до края разрыва и сунуть в него руку, видимо, с каким-то сигналом. Поздно. Срываюсь следом, настигаю у самого провала и бью на автомате — тело знает, что делать, лучше, чем знаю я.

Пятый сам падает на колени и поднимает руки, когда я останавливаюсь над ним. Смотрю на него долю секунды — немолодой уже мужик, руки в мозолях, не бойца руки, работяги. Он не тянется за оружием.

— Живой будешь, если тихо посидишь, — бросаю коротко и иду дальше, не тратя на него ни слова больше. Пусть сидит. Мне он без надобности, а убивать того, кто сдался, — это уже не охота, а бойня, а я ещё не настолько Гуннар и не настолько Дмитрий, чтобы путать одно с другим.

Зачистка лагеря занимает минут десять, не больше — короткая, почти механическая работа без геройства и лишнего риска.

Мешков с кристаллами в лагере три, тяжёлых, перетянутых верёвкой, камни внутри ещё необработанные, тусклые, но даже я вижу, что такого добра там на приличную сумму. На одном из коробов со снаряжением — клеймо, выжженное по дереву: вензель с короной поменьше, чем положено роду, но узнаваемый — метка владений барона Злобина, такая же, как была на бумагах Матроса.

Присаживаюсь на корточки рядом с коробом, провожу пальцем по клейму и чувствую, как внутри что-то холодно, по-рабочему удовлетворённо щёлкает, укладывая факт на нужную полку.

«Три мешка кристаллов, снаряжение, двое мёртвых магов второго ранга, которых барону теперь придётся кем-то заменить. Не месть. Дыра в бюджете».

— Не задерживайся КАР, — каркает Хугин сверху, опускаясь на обломок валуна неподалёку. — Разрыв ждать не будет, а твои КАР сосульки, я смотрю, кончаются КАР быстрее, чем хотелось бы.

— Учту, пернатый бухгалтер, — отвечаю, поднимаясь и закидывая на плечо один из мешков. — Веди к норе.

* * *

Граница разрыва встречает меня дрожью воздуха — будто кто-то разогрел сковородку до звона и забыл снять с огня. Оранжевая муть клубится в проёме, не пропуская взгляд дальше первого десятка метров, а изнутри доносится гвалт: визг, рычание, перестук чего-то деревянного о камень. Звучит так, будто там не стая, а стройка с особо буйной бригадой.

— Ранг D, — напоминает Хугин с моего плеча, цепляясь когтями за куртку. — Не ранг Е. Соберись, герой.

— Собрался давно, — отвечаю и шагаю в муть.

Внутри всё иначе, чем снаружи: воздух гуще, пахнет гнилью и чем-то сладковатым, как забродивший компот, свет мутный, будто смотришь через бутылочное стекло. Гоблины — мелкая зелёная шваль по пояс мне ростом, с кривыми палками и камнями вместо оружия — кишат у поваленного дерева, штук пятнадцать разом, грызутся между собой за добычу размером с кролика.

Ледяное чутьё тянется к ним вяло, почти не реагирует: магии в этих тварях с гулькин нос, тепло едва тлеет. Бить по ним силой — как из танка по воробьям.

Достаю топор. Память предка подсказывает хват, тело слушается само, и первый гоблин падает с разрубленной шеей раньше, чем остальные успевают заметить чужого. Второй бросается с визгом, получает обухом в висок — экономия силы, а не геройство: эссенцию я берегу, как шахтёр последнюю спичку в метро без света.

— Слева трое заходят КАР в тыл, — каркает Хугин сверху, кружа над просекой. — У большого валуна — щель, протиснутся, если КАР не срежешь путь.

Срезаю. Разворот, два коротких удара, третий получает ледяной иглой в глаз — мелочь, почти бесплатно, зато наверняка.

— Правее кучкуются КАР, строятся клином, — продолжает ворон, и в голосе у него что-то похожее на азарт. — Бьют клином КАР редко, но метко. У тебя три КАР секунды, пока не разогнались.

Три секунды — это много, если знаешь, куда бить. Ныряю под размах палки, подрезаю ноги переднему, остальные спотыкаются об него же — живая кочка посреди поля боя. Добиваю, пока не поднялись.