Путь к Величию

Минут через двадцать такой работы земля под ногами меняется: трава примята в стороны, не хаотично, а полосой, будто что-то крупное волокли или гнали. Дальше — поваленные стволы потолще, не гоблинской силой сломанные, судя по сколам, а чем-то, что бьёт с одного раза и наотмашь.

— Вот это уже не мелочь КАР баловалась, — бросает Хугин, приземляясь на один из обломков и обнюхивая кору.

Рядом, в кустах, нахожу то, что осталось от гоблина покрупнее остальных — рваная туша, развороченная будто медведем, только разрыв слишком ровный, как от удара дубиной с размаху. Кровь уже подсохла, муравьи — или их местный аналог — облепили рану.

— Кто-то навёл тут порядок среди своих же, — говорю, рассматривая следы. — Видать, кому-то слишком резво жрать хотелось.

— Или слишком резво возникал там, где не положено, — каркает Хугин серьёзнее обычного. — У таких стай всегда есть вожак. Сильнее остальных, иногда — сильно сильнее. Судя по туше — этот не церемонится с подчинёнными.

Прикидываю эссенцию, что осталась: не густо, но и не на нуле, рана на боку тянет тупо, но не критично. Будь я один человеком из прошлой жизни — развернулся бы и пошёл домой пить чай, подальше от существа, которое разрывает своих же для развлечения. Но дома чай ждать не станет ни Злобин, ни тот, кто навёл на меня Бременских музыкантов.

— Вожак — это то, ради чего мы сюда и шли, — говорю скорее себе, чем ворону. — Без него разрыв не закроется, а без закрытия — какой смысл был в этих двадцати минутах мордобоя.

— Ты говоришь это так, будто КАР даже не устал, — Хугин смотрит на меня одним чёрным глазом, подозрительно и внимательно одновременно.

— Устал, — признаю честно. — Но идти всё равно дальше. Веди, штурман.

Он взлетает первым, я иду следом по примятой траве, вглубь оранжевой мути, туда, откуда доносится новый звук — низкий, утробный рык, куда громче и уверенней прежнего гвалта.

* * *

Тварь выходит на свет не сразу — сначала звук, потом тень, потом уже туша. Низкий рык обрывается коротким рявком, будто где-то за кустами кто-то отдал команду, и из путаницы ветвей выбирается то, что раньше звалось гоблином, а теперь выросло в нечто, на голову выше меня и вдвое шире в плечах. Кожа грязно-зелёная, в проплешинах шрамов, на руке — обломок кости с намотанной жилой вместо дубины. Но интересней другое: вокруг его кулака дрожит воздух, как над раскалённым асфальтом в июльский полдень.

— Оно КАР колдует, — каркает Хугин откуда-то сверху, и в голосе нет привычной иронии. — Грубо, КАР но колдует. Это Хобгоблин! Хобгоблин!

Ладно. Значит, не просто мясо с дубиной.

Пробую достать его льдом — тонкая игла, экономная, как учили последние три недели. Тварь дёргает плечом, игла царапает кожу и не пробивает её — шкура толще, чем у рядовых. Хобгоблин скалится, будто ему щекотно, и снова замахивается огненным комом.

Увернуться трудно. Жар опаляет рукав, ткань чернеет по краю. Понимаю: если тянуть по капле, он сожжёт меня раньше, чем я его заморожу. Значит, придётся брать больше, чем планировал.

Тяну из себя холод так, как Кузьмич запрещал — не вежливо, не «одолжить у зверя», а рывком, будто выдираешь кусок мяса из чужой пасти. В груди сразу тянет морозом до слёз, пальцы на миг покрываются инеем, под кожей что-то с хрустом проворачивается — то ли канал, то ли ребро, непонятно. Зато из ладони срывается уже не игла, а острый клин, и тот бьёт тварь в плечо, прокалывая шкуру насквозь.

Хобгоблин ревёт, отшатывается, и в этот самый момент я понимаю, что перестарался: ноги вдруг становятся ватными, в глазах на долю секунды темнеет. Истощение подкатывает раньше срока.

— Гуннар! — Хугин падает сверху чёрной молнией, и прежде чем тварь успевает замахнуться снова, ворон впивается когтями прямо в морду, целит в глаза.

Хобгоблин ревёт, мотает головой, пытаясь сбросить птицу, на секунду забывает про меня полностью.

Секунда — это много, если знаешь, куда бить.

Ныряю под его локоть, упираюсь коленом в землю, выбрасываю руку снизу вверх — и остаток того, что наскрёб в себе, ухожу в последний удар: не игла, не клин, а узкий острый кол льда, направленный точно под челюсть, в горло. Удар входит с хрустом, будто разбивают сосульку о камень, только с другой стороны.

Тварь замирает на вдохе, который уже не сделает. Падает на бок, туша с глухим стуком впечатывается в примятую траву, и ещё секунду в воздухе висит запах палёной плоти вперемешку с морозным паром — странное, почти уродливое сочетание.

Опускаюсь на одно колено, потому что ноги больше не держат из вежливости, а не потому, что я так решил. Дыхание рвётся короткими, частыми рывками, в висках стучит, будто кто-то колотит по трубе отбойным молотком. Руки дрожат, инеем покрытые пальцы постепенно отогреваются, становятся обычными, человеческими.

— Жив Хобгоблин? — Хугин садится на тушу, отряхивая перья, деловито, будто только что отработал обычную смену.

— Относительно, — хриплю я, пытаясь восстановить дыхание. — Ещё раз так потяну силу — и точно свалюсь. Спасибо за глаза, кстати. Вовремя.

— Я заметил КАР, что ты решил поиграть КАР в героя и взять больше, чем КАР унесёшь, — ворон каркает что-то похожее на смешок, но тут же сереет голосом. — Смотри КАР туда.

Поднимаю взгляд, следуя за его клювом.

За тушей хобгоблина, там, где заканчивается примятая трава и начинается голая прогалина, висит нечто, похожее на застывший сгусток света — с кулак размером, пульсирует ровно, будто медленное сердце.

— Ядро, — выдыхаю я, поднимаясь на ноги, всё ещё шатаясь. — То самое, из-за которого всё это веселье.

— То самое, — подтверждает Хугин, и в его голосе впервые за вечер проскальзывает настороженность, которая мне совсем не нравится. — Кузьмич говорил КАР разбить его одним ударом, чисто. Без всякой КАР жадности. Помнишь?

— Помню, — говорю я, делая шаг вперёд на подгибающихся ногах.

Протягиваю руку, собираю остатки воли в кулак и бью по ядру так, как учил Кузьмич — коротко, резко, без жалости. Только ядро не раскалывается.

Оно вздрагивает, вспышка света окутывает пальцы, и вместо треска разбитого стекла я чувствую втягивание — будто кто-то с той стороны вставил трубку мне в грудину и врубил насос на полную. Свет утекает не наружу, а внутрь, вдоль руки, через плечо, прямо к сердцу, и я ничего не могу с этим поделать, потому что это не атака, это по ощущениям ближе к тому, как пьёшь воду после трёх дней в пустыне — тело само раскрывается навстречу, хочешь ты того или нет.

— Да твою ж… — выдыхаю я, пытаясь отдёрнуть руку, но поздно: ядро уже превратилось в точку, в искру, и искра гаснет прямо на моей ладони, оставляя после себя только лёгкое покалывание.

Холод под кожей вдруг густеет — не обжигает, не ломает, просто становится плотнее, как будто кровь в венах заменили на что-то вязкое, зимнее, медленно текущее. Ощущение липкое и тревожное одновременно, будто проглотил кусок льда и чувствуешь, как он не тает, а растекается внутри, занимая место, которого раньше не было.

— Что ты КАР сделал?! — Хугин срывается с туши хобгоблина с диким карканьем, облетает меня по кругу, будто пытается разглядеть со всех сторон одновременно. — Разрывы КАР так не закрываются! Ядро не… не едят, КАР Гуннар, его разбивают!

— Я помню, — говорю хрипло, разглядывая собственную ладонь. Пальцы всё ещё в инее, но иней этот теперь гуще, плотнее, будто намёрз за зиму, а не за секунду. — Я, собственно, и разбить хотел. Оно само… влезло.

— Влезло, — повторяет ворон тоном человека, которому только что сказали, что дважды два — это стул. — Ядро разрыва само влезло в тебя.

— Ну не в карман же мне его класть, — бросаю я, хотя шутка выходит кривой, как и всё остальное во мне сейчас.

Останавливаюсь, прислушиваюсь к себе — туда, вглубь, где раньше была пустота после каждого применения силы, выжженное поле, требующее отдыха. Сейчас там не пустота. Там что-то новое, тяжёлое, компактное, будто кто-то залил фундамент под дом, которого ещё нет. Сила определённо выросла — я чувствую это так же ясно, как чувствуешь, что мешок стал тяжелее, даже не глядя внутрь.

Бесплатно это не бывает. Мне уже один раз показали цену — топорами по мозолям предков, ожогами в каналах. Что-то за это «усиление» потребуют, рано или поздно, и я очень не люблю долги, которые не знаю, когда придут собирать.

— Надо уходить, — говорю, отряхивая с себя оцепенение, как собака воду. — Если эта штука ещё закрывается, я не хочу быть внутри, когда она схлопнется.

— Согласен КАР , — каркает Хугин, уже разворачиваясь к выходу. В его голосе по-прежнему звучит тревога, но он сдерживает её, как делает всегда, когда дело важнее слов.

Выбираюсь наружу, и воздух снаружи оказывается до странности обычным — ни гула, ни искажений, просто вечерний лес, пахнущий хвоей и прелой листвой. Разлом за спиной исчезает.

И вот тут ледяное чутьё, ещё не остывшее от боя, цепляется за что-то тёплое неподалёку.

Знакомое тепло. То самое, которое я уже чувствовал пару дней назад, когда оно пятилось в темноту, оставляя за собой кровавый след и обещание вернуться.

Пёс.

Только тепла рядом с ним гораздо больше, чем должно быть у одного раненого наёмника. Четыре, пять источников, слипшихся в плотный узел чуть дальше по тропе — и среди них два горят ровно, сильно, как у магов, которые знают себе цену.

— Хугин, — говорю тихо, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине пробегает совсем не магический холодок. — Кажется, нас встречают.

— Пёс КАР сдержал слово, — каркает ворон откуда-то сверху, и в голосе его нет ни капли удивления — только мрачное, тяжёлое подтверждение того, что я и сам уже понял.

Они ждут. Собрались. Значит, этот вечер ещё не закончен.

Глава 16

Пять тёплых пятен на тропе — считаю, не двигаясь, приоткрыв то самое чутьё, которое раньше требовало счёта дыхания, а теперь работает само, как вторая пара глаз. Одно знакомое, рваное, с горячей точкой там, где рана кровит под тряпкой. Пёс. Остальные четыре — ровные, незнакомые, стоят плотным узлом шагах в тридцати, за поворотом тропы, где лес смыкается кронами и света почти не остаётся.

— Двое КАР магов, — каркает Хугин сверху, едва слышно, будто сам воздух шепчет. — Горят ровно, второй КАР ранг, оба. Ещё двое — пустые, но стоят как кадровые, не мнутся, оружие держат КАР правильным хватом. Бывшие служивые, не сброд КАР.

— А пятый — Пёс, — договариваю я за него. — Со своей дыркой в боку прискакал командовать парадом.

Прислушиваюсь к себе — туда, вглубь, где раньше была чёткая шкала «могу — не могу», а теперь каша из нового и старого. Хобгоблин выжрал из меня форсированный рывок подчистую. Ядро разрыва заткнуло эту дыру чем-то плотным и тяжёлым, но тяжёлое — не значит доступное. Это как получить зарплату на карту, которую ещё не активировали: деньги вроде есть, а снять нельзя.

Пробую осторожно потянуть нить — ту самую, что раньше тянулась к инею на пальцах легко, как леска из катушки. Поддаётся туго, со скрипом, будто леска подмёрзла. Остаток есть, на донышке, может, на один хороший удар и пару подлых трюков. На полноценную трансформацию, чешую и рост конечностей в три раза — нет. Это я уже понял по тому, как во мне всё взвыло после боя с хобом: такая цена не по карману дважды за один вечер.

Вахтовик во мне, тот самый, что проработал на объекте достаточно, чтобы знать цену словам «подождём до утра», сразу подаёт голос изнутри — спокойно, буднично, как будто речь о планёрке, а не о пятерых вооружённых людях в тридцати шагах.

«Если встанешь тут и будешь ждать, пока они соберутся в кучу и пойдут строем — тебя сомнут числом, даже без магии. Двое с огнём, двое с железом, и раненый, которому нечего терять. Любая задержка сейчас работает на них, не на тебя».

— Они КАР не торопятся, — шепчет Хугин, снижаясь на ветку пониже, почти к моему плечу. — Ждут чего-то. Может, подхода КАР.

— Или рассвета, чтобы бить наверняка, — бросаю я одними губами. — Только рассвета я им дарить не собираюсь.

Смотрю на тропу перед собой, на то место, где она сужается между корневищем старой ели и обвалившимся валуном — природное бутылочное горлышко, в которое любой нормальный командир поставил бы заслон. Если я дам им время — именно там они меня и встретят, зажав с двух сторон, а маги будут жечь издали, пока пустые держат клинок у горла.

Значит, надо до того, как они встанут клином. Пока расклад ещё рыхлый, пока Пёс объясняет своим новым друзьям, с каким монстром они на самом деле связались, а те ещё не до конца в это верят.

— Хугин, — говорю тихо, и голос у меня в этот момент звучит уже не совсем по-вахтовски, в нём проступает что-то жёстче, древнее, будто сквозь мой тон вдруг заговорил кто-то, кому не привыкать отдавать приказы перед боем. — Отвлеки магов сверху, хоть на секунду. Мне нужно, чтобы они на миг посмотрели не туда.

— А пустые КАР? — каркает ворон, уже разворачиваясь в воздухе, крылья шуршат, как сухая бумага.

— Пустые пойдут первыми, — отвечаю, разминая пальцы, по которым снова ползёт тонкая корка инея, нехотя, через силу, но ползёт. — Железо без магии я ещё как-нибудь переживу.

Эссенции на донышке, тело гудит от усталости так, что ноги кажутся чужими, а в боку тянет старая, ещё домашняя рана. Но ждать здесь — хуже, чем рискнуть ударить первым. Уж в чём, в чём, а в расчёте смен и рисков я за годы на объекте собаку съел: иногда самое безопасное решение — это то, что выглядит самым безумным.

— Идём, — говорю, и шаг уже сам несёт меня вперёд, в сторону узкого места на тропе, пока оно ещё не стало их крепостью.

Шаг до бутылочного горлышка я прохожу быстрее, чем успеваю додумать план, и это, наверное, правильно — додумывать уже некогда.

Двое пустых стоят ближе всех, чуть впереди магов, ровно так, как ставят живой щит, когда своих не жалко. Разворот плеч у обоих один в один, оружие в одном положении — выучка, не толпа с арбалетом, с которой я уже разбирался. Эта мысль проскакивает и гаснет: некогда её жевать.

Топоры предка ложатся в ладони сами, будто руки вспомнили хват раньше, чем я успел подумать о хвате. Левый короче, правый длиннее — и тело двигается короткими слитыми рывками, не размашисто.

— Вон он! — орёт тот, что справа, кажется, Сыч — голос у него сорванный, не от страха, от команды.

Второй, Рожков, не орёт вообще. Просто подаёт корпус в сторону и уходит с линии атаки так чисто, что мой первый удар впустую проходит мимо.

Твою мать. Это не сборщики с топорами наперевес. Это люди, которых учили убивать организованно, и моя скорость даже с усиленным телом тут не единственный козырь.

Второй замах всё же достаёт Сыча по предплечью — коротким топором, вскользь, но он шипит и отступает на полшага, зажимая руку. Не вопит, не падает — просто меняет стойку и снова идёт вперёд, уже слева, обходя.

Они работают парой. Пока я разворачиваюсь к одному, второй заходит со спины — это читается в их движении раньше, чем происходит, и я проваливаюсь боком между ними, чтобы не оказаться меж двух клинков одновременно.

— Хугин, магов держи! — кричу, перекрикивая лязг металла, и слышу сверху хриплый вороний ответ — что-то вроде одобрительного карканья, которое я давно научился расшифровывать как «понял, работаю».

Рожков бьёт первым — коротко, прикладом какого-то обреза, не выстрелом, именно прикладом, экономя заряд или просто не доверяя мне подпустить на дистанцию огнестрела. Я уворачиваюсь от головы, но подставляю бок, и приклад впечатывается туда, где старая домашняя рана до сих пор тянет тупой нитью боли.

Боль вспыхивает ярко, резко, будто кто-то воткнул в бок раскалённый гвоздь и повернул. Дыхание сбивается, колени на долю секунды проседают — и в этот самый миг Сыч заходит, с другой стороны, замахиваясь ножом по короткой дуге, нацеленной прямо под рёбра, туда же, куда уже бил Рожков, добивая слабое место, которое они явно оба заметили.

Вот тут бы мне и конец пришёл — сборка слишком грамотная, удар слишком точный — если бы не чёрное пятно, упавшее сверху прямо на лицо Сыча.

Хугин вцепляется когтями в бровь и скулу, бьёт крылом по глазам, орёт прямо в ухо каким-то утробным клёкотом, от которого даже у меня, стоящего в трёх шагах, по коже бежит холод. Сыч вскидывает руки, инстинктивно закрывая лицо от птицы, и нож проходит мимо, разрезая воздух там, где секунду назад было моё тело.

Секунда — это всё, что мне нужно.

Левый топор входит коротким рубящим в открытый бок Сыча, туда, где рука отведена вверх и ничем не прикрыта. Удар выходит не красивый, не киношный — просто расчётливый, туда, где меньше всего защиты. Сыч оседает, и я уже не смотрю, куда именно пришёлся удар, потому что Рожков за эту секунду успел развернуться и шагнуть на меня в полный рост, с ножом снизу вверх, метя в живот.

Боль в боку ещё горит, дышать больно, ноги гудят, как после двойной смены без перерыва, но тело предка не спрашивает моего мнения — оно уже уходит с линии, подворачивается, и правый топор, длинный, перехватывает руку с ножом сбоку, вбивая её в сторону с такой силой, что Рожков по инерции разворачивается спиной ко мне.

Я не думаю в этот момент ни о чести, ни о правилах, ни о том, что было бы правильно по кодексу, которого я всё равно не знаю. Я думаю только одно: если не сейчас, то он развернётся снова, и в следующий раз мне, может, Хугина под рукой не будет.

Левый топор заходит коротко, снизу, туда, где у человека шея переходит в плечо — рефлекс, не решение, скорость, которая мне самому незнакома, но которая уже принадлежит мне не меньше, чем прежнему хозяину тела.

Рожков падает молча. Как и Сыч несколькими секундами раньше, он просто складывается, будто из него разом вынули стержень, на котором всё держалось.

Я стою между двумя телами, хриплю воздух пополами с болью, и в боку каждая попытка вдохнуть отдаётся острым разрядом, будто туда забили ржавый гвоздь. Эссенции внутри — на самом донышке, я это чувствую так же ясно, как чувствую собственный пульс: тонкая плёнка тепла, которая вот-вот погаснет совсем.

— Двое КАР легли, — каркает он сухо, деловито, будто подводит промежуточный итог смены. — Осталось КАРтрое. И маги уже смотрят КАР в нашу сторону.

Я поднимаю голову и вижу: действительно смотрят. Оба.

Оба мага уже разворачиваются ко мне, и расклад в голове щёлкает мгновенно: Еремей ближе, в паре десятков шагов, ладони у него уже тлеют рыжим — огневик. Силантий чуть дальше, присматривается, не торопится. Умный, значит. Пёс где-то сбоку, я его сейчас не вижу, но чутьё держит тёплую точку на самом краю восприятия.

— Бей дальнего КАР первым, пока второй примеряется, — каркает Хугин, и это ровно то, что я сам собирался сделать, только без лишних слов.

Эссенции внутри — на самом донце, тонкая плёнка холода, которую я чувствую так же ясно, как сбитое дыхание. Но выбирать не приходится. Я вскидываю руку, и из пальцев срывается связка ледяных игл — три, может, четыре, тонких, как вязальные спицы, летящих по дуге прямо в грудь Еремею.

Огонь встречает их на полпути. Не щит, не стена — просто сгусток пламени, брошенный навстречу, и лёд с шипением гаснет в паре шагов от мага, превращаясь в пар. Еремей скалится — зубы у него жёлтые, прокуренные — и отвечает своим: хлыст пламени, похожий на тот, которым меня разукрасило в прошлый раз, только злее, толще.

Бой затягивается, и это плохо. Каждая игла, которую я кидаю, стоит мне эссенции, каждый ответный плевок огня — ещё одной полоски кожи. Мы размениваемся, он — огнём, я — холодом, и со стороны это, наверное, красиво, два стихийника друг против друга, только красоты в этом ноль, когда понимаешь, что у тебя топливо кончается раньше, чем у противника.

Я не экономлю. Собираю то, что осталось, — всё, до последней капли холода, — и швыряю не иглами, а сплошным клином, узким и длинным, туда, где Еремей как раз набирает дыхание для нового хлыста. Лёд проходит сквозь его защиту, как нож сквозь тёплое масло, — я вижу, как у мага на миг гаснут глаза, будто кто-то щёлкнул выключателем, и он оседает в снег пополам со льдом, намертво, без стонов и дёрганий.

Внутри меня в этот момент — пусто. Абсолютно, звеняще пусто, будто выкачали всё разом через соломинку. Руки начинают дрожать мелко, предательски, перед глазами плывёт серая муть, и ожоги на плече и бедре вспыхивают так, будто их только что прижгли заново, хотя на деле это просто тело наконец позволило себе почувствовать всё, что копилось последние полчаса.

— Один готов, — хриплю я, и голос звучит не моим, чужим, севшим.

Радоваться некогда. Силантий, который до этого держался на расстоянии, оценивающе щурясь, теперь меняется в лице — я вижу это даже сквозь муть перед глазами. Он что-то коротко кидает в сторону, и из кустов выходит Пёс, зажимающий перемотанный бок, но на ногах, и оба они начинают сближаться с двух разных углов, не спеша, но неотвратимо, как клещи.

Они всё поняли. По моим рукам, которые не слушаются. По дыханию, которое рвётся коротко и часто. По тому, что я стою, а не атакую.

- Выдыхаю я и пячусь на шаг назад, хотя знаю: отступать особо некуда, за спиной — обожжённые стволы и голый камень, никакого укрытия.

Силантий и Пёс идут медленно, почти лениво, с той уверенностью людей, которые уже видят исход и просто растягивают удовольствие.

Пробую собрать хоть что-то между ладонями — то же самое, что делал с Еремеем, только сейчас резервуар уже не пустой, а выжженный дотла. Щит выходит кривым, тонким, как плёнка на луже в мороз, и я сам вижу, что он не выдержит даже плевка.

— Хугин, отойди, — хриплю я, и ворон срывается с плеча, уходя вверх по дуге.

Силантий не торопится. Поднимает руку, пальцы складываются в знак, и я узнаю этот жест — так же начинал Еремей перед хлыстом. Только у Еремея я тогда ещё держался на ногах уверенно, а сейчас колени предательски мелко трясутся сами по себе, без моей команды.

Огонь срывается длинной полосой, низко над землёй, метя не в грудь — в ноги, чтобы свалить и не дать увернуться. Одновременно с этим Пёс делает длинный скользящий шаг сбоку, кривой тесак уже у бедра, готовый к подрезающему удару снизу вверх.

Думать некогда. Тело решает за меня — не моё тело, то, другое, что сидит глубже, в костях, в руках предка с его двумя топорами. Ноги сами уходят с линии огня боком, с поворотом, я падаю на одно колено, пропуская полосу пламени над собой, чувствую, как жар проходит в сантиметре от макушки, выжигая запах палёных волос. Топор левой руки идёт вверх, наугад, на одной мышечной памяти — и всё же встречает клинок Пса, со скрежетом отбрасывает его в сторону.

Красиво. Почти красиво. Если бы не то, что за спиной у меня при этом ровно ноль топлива.

Второй удар я не вижу — чувствую. Пёс разворачивает тесак в кистевом финте, которого я не ждал, и лезвие проходит вскользь по рёбрам, там же, где уже побывал приклад Рожкова. Боль приходит не сразу, с запозданием на удар сердца, зато потом разом, оглушающе, будто кто-то воткнул в бок раскалённый прут и провернул.

Я падаю на колено. По-настоящему, не в красивом развороте, а мешком, с хрустом в суставе, и в ушах тонкий писк, будто кто-то включил чайник прямо в черепе. Земля перед глазами качается, серая муть наползает по краям зрения, и я понимаю с холодной ясностью вахтовика, который привык считать потери на объекте: это всё, приехали, баланс отрицательный, резервов нет.

— Гуннар! — каркает сверху Хугин, и в голосе у него впервые за всё время настоящий, неприкрытый страх.

Силантий опускает руку, огонь гаснет. Он смотрит на меня сверху вниз без азарта, без злобы, с тем спокойным удовлетворением мастера, который закончил трудную, но предсказуемую работу.

— Готов, — бросает он коротко Псу, не мне.

Пёс не отвечает, только перехватывает тесак поудобнее, перемотанный бок больше не мешает ему держать равновесие. Они сходятся с двух сторон, не спеша, синхронно, как два жернова, между которыми сейчас окажется моя голова. Я вижу это как в замедленной съёмке — шаг, ещё шаг, рука Силантия снова чертит знак, короткий, добивающий, Пёс заносит клинок для удара, который на этот раз точно не вскользь.

И в тот момент, когда до смыкания клещей остаётся меньше секунды, всё вдруг останавливается.