Ты- мое спасение

С— Ты умеешь бачату танцевать?

Л— Я вообще парные танцы не умею.

С— Как не умеешь? Польку мы с тобой отлично скачем.

Л— Ха-ха-ха, ну это исключение.

Он вышел из сети, но уже через пару минут мне прилетела ссылка. Там был видеоурок, как танцевать медленный танец.

С— Учись, Лерка)

Л— Ну-у-у, я подумаю

С— Чего думать то?

С— Тебе жалко ради меня? (и грустный смайлик)

Л— А ты еще раз танцевать собрался?

С— Конечно

Л— Ого.

С— Ты видео посмотрела?

Л— Сейчас гляну.

Я перешла по ссылке. На видео были две девушки. Одна — хореограф, а вторая, видимо, ее подруга. Женщина-хореограф показывала движение, которыми можно разнообразить танец. Тут вверху экрана всплыло сообщение от Семена. Я зашла в чат.

С— Все будет так:

— Дорогая Валерия, я приглашаю вас на медленный танец…

— Да, мой принц.

Я тихо рассмеялась. Мне стало настолько легко и хорошо, что внизу живота все свело. Наверное, это и называлось «бабочками в животе», но меня буквально скручивало пополам от этого ощущения. Не думаю, что «бабочки» такое вытворяют.

Л— По поводу «мой принц» я не очень уверена.

С—Ну тогда остается только «мой князь».

С— Но традиции чтить нужно обязательно.

Л— Может, есть еще варианты?

С— Например?

Л— Это ты мне скажи, ты же у нас знаток традиций.

С— Лерка, тебе сколько лет?

Л— 13.

С— А днюшка 17 февраля?

Л— Ага.

С— Называй меня дядя Семен.

Л— А что сразу не господин то?

Статус Семена сменился на «записывает голосовое сообщение». Почти одновременно мне пришли два голосовых.

С— Лерка, ну ты тоже не перегибай. Это уже слишком.

С— А вот «мой господин» в самый раз.

Его голос был достаточно низким, но более чем приятным. Семен говорил очень четко, бархатисто, и это звучало красиво.

Л— А я уже обрадовалась, что совесть проснулась.

С— Ну ты губу то закатай)

Л— Тебе бы тоже не помешало)

С— Я самый скромный парень в этом городе.

Л— Не верю.

Я улыбнулась. Мне было хорошо. По-настоящему, до глупости хорошо. Я не знаю, что такого особенного было в его голосе, но тяжесть, которая давила на грудь весь вечер, просто испарилась. Оставалась только легкость, как после стакана газировки. Будто я стала невесомой.

Семен снова что-то печатал... Статус «печатает...» висел мучительно долго.

С— Так и быть, я дождусь, пока тебе 18 исполнится.

У меня отвисла челюсть. Я перечитала это трижды. Что угодно, но такого разворота событий я не ожидала. Подождет? Он мне сейчас тонко намекнул на свои чувства? Или это просто сарказм, который я не считала?

Пальцы похолодели. Я смотрела на эти слова, не в силах моргнуть. Следующее сообщение прилетело через секунду, от которого я была шокирована еще больше.

С— А потом представь. Мы летом в Сочи нежно танцуем кадриль на пляже, солнце греет песок и кожу, твои волосы развеваются на ветру…

Мои глаза расширились до размера пятирублевой монеты. Я перечитывала это сообщение снова и снова, пытайся понять, не кажется ли мне. Это вообще реально? Откуда Сочи? Откуда пляж? Мы же только что шутили на свершено другую тему.

Трясущимися руками я набрала краткий ответ, пытаясь отшутиться, чтобы не выдать, насколько сильно у меня сейчас перехватило дыхание:

Л— Представила. Такое себе зрелище.

Л— Как будто нанюхались чего-то.

С— Не чего-то, а соли для ванн.

Л— И не только для ванн, по всей видимости.

С— Так, ну это уже без меня.

Л— Ну да, конечно.

Л— Ты же самый скромный парень в городе.

С— Я еще и самый приличный.

Л— Сделаем вид, что я поверила.

Семен вышел из сети. Я сидела, глядя в погасший экран телефона. Мои чувства описать было практически невозможно. Это был не просто взрыв. Это был ядерный взрыв из эмоций, который накрыл меня с головой. Здесь была смесь абсолютного, звенящего счастья, густого непонимания, легкой тревожности и такой эйфории, что кружилась голова.

Он ждет. Он сказал, что дождется. Это было уже не просто поздравление в 01:14. Это было что-то другое. Что-то, от чего перехватывало дыхание и хотелось одновременно смеяться в голос и спрятаться под одеяло с головой.

Глава 12

Я начинаю болеть тобой

Начинаю понемногу заболевать

Я начинаю болеть тобой

Начинаю понемногу заболевать (Б****)

Zhanulka «Болеть тобой»

Ты самая милая

Весь день я просидела дома, прячась от мира в наушниках. В колонках и в голове по очереди сменялись песни моих любимых групп: «Самолеты», «Ночь» Жени Трофимова, «Все будет хорошо» группы «Видеокассета твоих родителей». Звучали «Муза», «ЗТНБ», «Я здесь!» от «Нервов». Я перебирала разные альбомы песен часами, но «Нервов» переплюнуть никто не мог. Они были на первом месте. Это была моя личная анестезия.

Конечно же, очень часто я включала ту самую песню. Скриптонит «Это любовь». Каждый раз, когда первые аккорды только начинали звучать, «кровожадные бабочки» внутри меня бились о стенки живота, а по спине пробегал легкий холодок. Я знала эту песню наизусть, но все равно включала ее снова и снова, пытаясь нащупать ту точку в груди, где раньше жила радость. Теперь от него там осталось только глухое эхо.

Завтра намечалась поездка в Санкт-Петербург на пару дней — наш ежегодный побег из реальности. Поэтому я потихоньку, без особого энтузиазма, собирала вещи.

Останавливались мы всегда у дяди Арсения и тети Василисы по маминой линии. Это был мой личный остров спасения.

Дядя Арсений был человеком-праздником: понимающим, с чудесным, немного черным чувством юмора, которое передавалось, кажется, по наследству — от него и папы ко мне. Он был единственным взрослым, который не просто кивал моим шуткам, а смеялся над ними хлеще меня, когда остальные сидели с каменными лицами.

Тетя Василиса была его полной противоположностью внешне, но моим зеркалом внутри. Она обладала какой-то нездешней, утонченной красотой, но главное — у нас совпадал код ДНК по части безумия. Мы обе были творческими личностями. Как и я, она любила рисовать, танцевать, читать до утра. Перечислять наши общие черты можно было целыми днями. Василиса тоже была главной шутницей семьи. Они с дядей Арсением являлись идеальной парой: он — громкий смех, она — продолжение этого смеха.

Весь вечер прошел в попытках занять руки и голову. Я сидела на кровати, укутавшись в плед, и листала ленту в Pinterest. День казался теперь чем-то нереальным, как кадр из кино.

В рекомендациях попалось видео: парень с гитарой сидел на подоконнике и пел. Голос у него был низкий, обволакивающий, с легкой хрипотцой. Он пел о любви, которая причиняет боль, и это отзывалось во мне странным эхом.

Я замерла. В голове вспыхнула шальная, почти детская идея. Я быстро нашла профиль парня, сохранила два видео с его лучшими каверами и, не давая себе времени передумать, отправила их Семену. Подпись была короткая: «Сможешь так же?»

Сообщение ушло. Я отложила телефон и уставилась в стену, прислушиваясь к тишине квартиры.

В 17:35 он был онлайн. Сейчас часы на стене показывали 21:15. Скорее всего, он сидит над учебниками, готовится к экзаменам. Я убеждала себя в этом, но пальцы все равно нервно теребили край пледа.

Вдруг на сообщении появились две галочки. Статус сменился на «Прочитано». Ответа не последовало. Он просто прочитал и вышел из сети.

Легкая тревога, которая до этого лишь покалывала где-то на краю сознания, мгновенно разрослась в ледяной ком. Он все это время был онлайн. Видел. И просто закрыл чат. Я резко села. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя только липкий, холодный страх.

Наивная дурочка. Зря я отправила эти видео. Зачем я это сделала? Показать, что я тоже «в теме»? Что я слушаю не только рок? Может, те сообщения вообще ничего не значили? Может, это просто вежливость, привычка так отвечать всем, кто поздравит его?

Я встряхнула головой, пытаясь сбросить липкую паутину паники.

«Так, стоп. Хватит», — приказала я себе. — «Ты просто накручиваешь себя. Это все тревожность».

Какое-то объяснение должно быть. Он занят. У него телефон сел. Он уснул.

«Возможно, я и вправду просто тревожник», — подумала я, пытаясь зацепиться за эту мысль как за спасательный круг. С этой мыслью я провела весь вечер. С ней же я и легла спать.

Но сон не шел. Одеяло казалось тяжелым, как бетонная плита, оно давило на грудь, мешая вдохнуть. Подушка была твердой и горячей. Мне было нечем дышать, в комнате стало невыносимо душно.

Я встала, подошла к окну и дернула ручку на себя. В комнату ворвался ледяной январский воздух. Я стояла, вдыхая ночной холод, пока жар не отступил, а пульс не начал замедляться. Стало легче. Но тревожный холод внутри никуда не делся — он просто залег глубже, на самое дно.

…

За окном быстро менялись пейзажи: деревья, одетые в толстые белые шубы, мелькали, сливаясь в сплошную полосу. В наушниках звучал «KENTUKKI». До Питера оставалось еще около трех часов, но спина уже затекла от долгого сидения. Видимо, я сбилась в какую-то неестественную позу, пока дремала. Я потянулась, и шея отозвалась звонким, сухим хрустом.

Сняв теплые ботинки, я подтянула колени к груди, устраиваясь поудобнее. За окном была настоящая зимняя сказка. Дорога — заснеженная, незаезженная, белая простыня, на которой еще не успели оставить следы другие машины. Мы были одними из первых, кто проехал здесь этим утром.

Я смотрела в окно, и внутри разливалось странное, звенящее спокойствие. Вчерашняя тревога из-за молчания Семена все еще сидела где-то под кожей, но сейчас она не жгла, а лишь тихонько пульсировала.

За стеклом проносились спящие поселки и деревеньки, и казалось, что весь мир замер в ожидании чего-то большого. Я плотнее закуталась в длинное пальто. Ехать еще долго. Но впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы время ускорялось.

Я открыла глаза. Я была не в машине. Я стояла на пустой сцене актового зала. Вокруг — темнота, и только один луч прожектора бил сверху, освещая пятачок паркета.

— Почему так тихо? — спросила я в пустоту.

— Потому что они еще не пришли, — ответил голос за спиной.

Я обернулась. Семен стоял в метре от меня. На нем был тот самый серый свитер. Он не улыбался, просто смотрел на меня, и от этого взгляда подкашивались колени.

— Ты пришла, — сказал он.

— Ты же позвал, — ответила я.

Он сделал шаг вперед и мягко взял меня за руку. Его ладонь была теплой.

— Потанцуем? — спросил он.

— Я не умею, — зачем-то соврала я.

— Я научу. Научился недавно, из того видео. Только добавим активности, изобретем новый стиль.

Он положил руку мне на талию. Мысли спутались. Мы начали двигаться — медленно, тягуче, совсем не в такт воображаемой музыке. Это не было танцем. Это было просто молчание. Он держал меня так крепко, что я чувствовала, как бьется его сердце.

— Почему ты молчал? — прошептала я в ткань его свитера.

— Я не знал, что сказать, — ответил он мне в волосы. — Мне семнадцать, Лер. Я выпускник. Мне через полгода уезжать. А тебе тринадцать. Это... неправильно.

— Мне все равно, — прошептала я, хотя внутри все сжалось от этих слов.

— А мне нет, — он отстранился, но рук не разжал. Его глаза в свете софитов казались почти черными. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.

— Мне не больно, — солгала я.

Он улыбнулся — той самой, кривой, мальчишеской улыбкой.

— Врешь.

Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию до нуля. Семен обнял меня. Прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать. Я уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая запах его парфюма и чего-то неуловимо родного. Это было так правильно и так больно одновременно. Я хотела, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

— Спи, — прошептал он мне в макушку. — Тебе нужно отдохнуть.

Я почувствовала, как он разжимает объятия. Сделал шаг назад. Музыка стихла. Прожектор над нами начал медленно гаснуть, погружая сцену во мрак.

— До завтра, Лерка, — донеслось из темноты.

Я резко распахнула глаза. Сон. Это был просто сон.

Сердце билось где-то в горле, как после марафона. Солнце уже потихоньку поднималось за горизонтом, окрашивая небо в холодный синий. Мама читала что-то, сидя в переднем пассажирском кресле. Миша слева от меня играл в футбол на планшете, полностью погрузившись в процесс. Папа внимательно смотрел за дорогой, щурясь через увеличительные стекла очков.

Я все еще чувствовала тепло рук Семена на своей талии. Ощущение было настолько реальным, что я закрыла глаза в надежде снова увидеть его перед собой.

Но сон больше не шел.

Впереди было продолжение праздника, а внутри — только звенящая пустота и фантомное тепло объятий Семена.

…

Арсений и Василиса очень гостеприимно нас встретили. На всю квартиру пахло шарлоткой — тетя часто готовила ее к нашему приезду. Их кошка Лора недовольно мяукнула, увидев нас. Она не особо любила гостей.

Мы, как всегда, расположились в маленькой комнате: на раскладном диване спали Миша, мама и папа, а мне досталась раскладушка. Она была максимально неудобной для моего роста, но выбирать не приходилось.

Мы сели пить чай и выбирать место для прогулки.

— Давайте съездим в Новую Голландию? — предложила тетя Василиса. — Там сейчас как раз все украшено к Новому году. Можно погулять около галереи «Цифергауз».

Она всю жизнь прожила в Питере, поэтому выбор ей можно было доверять.

Я схватила телефон и начала искать фотографии этого места. Встала из-за стола и пошла на кухню — хотелось попить воды.

Я рассматривала снимки, делая глоток, как вдруг поперхнулась. Вверху экрана всплыло сообщение от Семена.

С — Лерка, для тебя хоть Лепса спою.

С — Ты мне только наиграй на пианино.

Меня снова начало скручивать в районе живота — то ли от смеха, то ли от того самого «холодка». Я открыла чат.

Л — Да ну, серьезно?

С — Ну-у-у, я правда не сказал как, но да.

С — У тебя у мамы какая фамилия?

Я нахмурилась.

Л — Иванкова.

С — А девичья?

Л — Что за вопросы?

С — Ну к тебя же есть кто-то не русский в роду.

Л — Ты совсем афигел?

Л — Бабушка казашка, доволен?

С — Да.

Л — Я рада.

С — Я рад, что ты рада.

Л — Очень мило.

Повисло неловкое молчание.

Я смотрела на эти сообщения. В начальной школе меня часто называли цыганкой из-за темных волос, поэтому этот вопрос неприятно кольнул в груди. Но он же не мог этого знать. Он просто спросил. Я никогда не умела долго держать обиду — просто не видела в этом смысла. Если человек не хотел меня обидеть, значит, все в порядке.

С — Не дуйся. Я не хотел тебя обидеть.

Я посмотрела на эти слова. Он извиняется, хотя не виноват. Это было так похоже на него.

Л — Я не умею обижаться.

С — Не верю.

Л — Серьезно.

С — Докажи.

Л — Как? Рэп прожарка?

С — Давай я тебя буду «козой-дерезой» называть месяц.

С — А ты не обидешься ни разу.

С — Ну, или твой вариант.

Л — Почему именно «козой-дерезой»?

Тут из коридора послышались тяжелые шаги папы.

— Одеваемся! Сейчас выходить, такси скоро приедет.

Я вздохнула и погасила экран. Сняла телефон с зарядки, кинула его в сумку и надела пальто. Выйдя из квартиры, я увидела, что телефон снова пиликнул. От Семена пришли два голосовых сообщения. Я открыла чат, но они, как назло, не загружались.

Л — У меня голосовые не загружаются.

Л — Поэтому не ленись давай, печатай.

Ответ пришел практически моментально.

С — Лерка, ну я тебе печатная машинка что ли?

Л — Да вроде нет.

С — Тебе вот меня вообще не жалко.

С — А я, между прочим, обижаться умею.

Л — С тобой я, видимо, тоже научусь.

С — Давно пора. Может, тебе нужен ускоренный курс обучения? 2 в 1.

С — Научишься обижаться и ездить на КамАЗе.

Л — На котором ты меня сбить собирался что ли?

С — Когда такое было?

С — Лерка, ты такая выдумщица.

Л — Действительно, что это я.

Л — Вообще с ума сошла.

Я снова посмотрела на те голосовые. Они загрузились! Я быстро нажала на воспроизведение.

С — Потому что я тебе показывал, что ты похожа на персонажа из сериала. А в этом сериале бандюган один, в общем эту девочку называет «козой-дерезой». Но на самом деле он в нее влюблен.

С — В общем, если ты не смотрела, то тебе не понять всю глубину этих шур мур.

Голос Семена пробирал до мурашек. В нем была легкая хрипота, но она так шикарно сочеталась с низким тембром голоса, что слушать его можно было вечно.

Л — Не волнуйся, посмотрю я этот сериал как-нибудь и тоже буду тебя бандюганом называть.

В этот момент к подъезду подъехала машина. Мы постоянно разделялись на группы. В одной машине была я с дядей Арсением и тетей Василисой, а мама, папа и Миша располагались во второй. Так было удобнее.

У водителя играло какое-то местное радио, в салоне пахло хвоей. Я достала один наушник и вставила его в ухо. Тихонько включив группу «Нервы», я смотрела в окно. Мы ехали почти по самому центру ночного Питера. Все было увешано гирляндами, которые ярко светились, придавая праздничную атмосферу городу.

С — Вот называть меня так не надо.

С — Я же тебе говорил, что я самый скромный, приличный и какой-то там еще.

С — :).

Л — Ну, мало ли что ты там говорил.

Л — Я тоже могу сказать, что я самая приличная и скромная, но ты же не поверишь.

Семен вышел из сети, но спустя пять минут снова появился.

С — Можешь сказать, что ты самая милая.

С — Я поверю.

Сообщения повисли на экране. «Можешь сказать, что ты самая милая. Я поверю».

Я перечитала эти слова раз пять. Пальцы, сжимавшие телефон, вдруг стали ватными и горячими. Тот холодок, который скручивал живот, сменился чем-то густым, тягучим и обжигающим, но скрутил меня еще сильнее.

Я смотрела на эти буквы, и мне казалось, что они светятся в полумраке салона. «Я поверю».

Он сказал это так просто. Без смайликов-сердечек, без долгих пауз. И от этой простоты земля ушла из-под ног. Вся моя броня, все мое «я не умею обижаться» и «мне все равно» рассыпалось в пыль.

Я резко отвернулась к окну, боясь, что тетя Василиса или дядя Арсений заметят, как я покраснела. Но за стеклом была только чернота январского вечера, разрезаемая неоновыми вывесками. Город гулял, укутанный в снег, и ему не было никакого дела до того, что сейчас, в этой машине, у меня внутри происходит взрыв сверхновой.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Холодный воздух из приоткрытого окна дяди обжег щеки, немного приводя в чувство, но он не мог остудить то пламя, которое разгорелось в груди.

Это была не просто радость. Это было что-то сродни панике. Если он видит меня такой... значит, я ему не безразлична. А если я ему не безразлична, то все, что происходит — реально. Праздник продолжался. Город сиял огнями. Но для меня Новый год только что наступил по-настоящему. И мне было одновременно невыносимо жарко и очень, очень страшно. И тогда падение с высоты, которое ждет меня в январе, будет в тысячу раз больнее.

Трясущимися пальцами я набрала ответ:

Л — Это что, шедевро-подкаты?

С — В судебно-правовой системе это называлось бы констатацией факта.

С — Но можешь считать комплиментом.

Л — Хорошо.

В эту же минуту пришло сообщение с ссылкой.

С — Сможешь так же? Он на гуслях играет, если что.

Я перешла по ссылке и открыла видео. Какой-то известный актер, имя которого я напрочь забыла, находился в комнате с синими стенами, сидел на стуле и играл на гуслях. Это было не просто перебирание струн — он вкладывал в инструмент всю душу. Пальцы летали по струнам, рождая сложную, тягучую мелодию, от которой по спине бежали мурашки. Я перешла обратно в чат с Семеном. Он был там, ждал моего ответа.

Л — Где бы гусли раздобыть.

С — Гусли найдем, главное, чтобы желание было.

Л — Имеется.

На этом диалог прервался. Я украдкой посмотрела на экран, надеясь, что он напишет еще что-то, чтобы разрушить эту звенящую, неловкую магию. Но экран был темным. Я убрала телефон в карман, сжала его в ладони, словно пытаясь согреться, и снова уставилась в окно. Мы почти приехали.

Нас высадили на другой стороне от той самой галереи. Машина уехала, оставив нас на узком тротуаре.

Питер вечером в январе— это отдельный вид искусства. Снег здесь не казался грязным, он лежал пушистым, нетронутым ковром, подсвеченный желтыми фонарями. Вода в небольшом канале застыла темным зеркалом, в котором отражались огни набережной.

Мы вышли на мост. Внизу, под ногами, чернела вода канала. В воздухе пахло выхлопными газами, мокрым асфальтом и почему-то ванилью — видимо, где-то рядом была кофейня.

Мама, папа и Миша появились через минуту, вынырнув из-за угла соседнего дома. Они тоже ежились от холода, но вид у всех был счастливый.

— Ну что, банда? — папа потер замерзшие руки. — Куда идем первым делом?

— По прямой, куда же еще, — Василиса взяла маму под руку. — Там сейчас иллюминация такая, что глаза слепнут.

Мы двинулись в сторону моста. Я шла чуть позади, засунув руки глубоко в карманы. В кармане джинсов все еще лежал телефон. Он больше не вибрировал, но мне казалось, что он все еще теплый. Как и то странное, обжигающее чувство в груди, которое он оставил. Я посмотрела на свои руки. Пальцы все еще немного подрагивали. Но это была уже не дрожь от холода. Это была дрожь предвкушения.

Глава 14