Ты- мое спасение

Скриптонит — Это любовь.

Я несколько секунд смотрела на название. Раньше это была просто песня. Одна из множества композиций, которые девочка из театра скачала для дискотеки. Я могла включить ее, прослушать и забыть уже на следующий день. Теперь она принадлежала тому танцу.

Мне хотелось открыть ее снова, хотя Семен находился всего в нескольких шагах. Хотелось проверить, возникнет ли внутри то же самое покалывание, если музыка зазвучит еще раз. Но я не решилась. Закрыла папку и выключила ноутбук.

Когда экран погас, я увидела в нем собственное отражение. Щеки все еще были розовыми, глаза блестели, а улыбку никак не удавалось спрятать.

— Давай помогу.

Я вздрогнула и подняла голову. Рядом стоял Семен. Он кивнул на ноутбук и провода, которые я пыталась собрать одновременно.

— Я сама донесу.

— Я не сомневаюсь. Но провода сейчас упадут.

— Не упадут.

Один из них тут же выскользнул у меня из рук.

Семен поймал его почти у самого пола.

— Убедительно, — сказал он.

— Это было специально.

— Проверяла мою реакцию?

— Да. Ты прошел испытание.

— Слава богу. А то я уже начал переживать.

Он забрал часть проводов и аккуратно намотал их на ладонь. Я взяла закрытый ноутбук, и мы вместе отнесли аппаратуру к дальней стене. Мне хотелось заговорить о танце. Спросить, почему он выбрал именно меня. Понравилось ли ему. Сказать, что я давно так не смеялась.

Но ни один из этих вопросов не сумел преодолеть расстояние между мыслями и голосом.

— Веселая была дискотека, — произнесла я вместо этого.

— Нормальная, — ответил Семен. — Девятиклассники особенно хорошо танцуют.

Он снова начал раскачиваться из стороны в сторону, изображая тех двух парней. Я рассмеялась и легонько толкнула его локтем.

— Прекрати.

— Что? Это новый школьный стиль.

— Надеюсь, он исчезнет до следующей дискотеки.

— А мне понравилось. У нас неплохо получалось.

У нас.

Это короткое слово согрело меня сильнее, чем должно было. Значит, он помнил. Для него наш танец не исчез сразу после окончания музыки.

К нам подошли другие ребята, и разговор оборвался. Семена позвали переносить колонки, а мне поручили проверить, не осталось ли чего-нибудь за кулисами. Мы разошлись.

Вместе с Семеном и Мишей мы пошли в кабинет музыки и забрали свои вещи. Обсуждая сегодняшнее выступление, мы дошли до раздевалки и взяли куртки. Пока мы переодевались, к нам подошла Людмила Алексеевна:

— Так, дорогие мои, не пить на каникулах, — комично погрозила она пальцем.

Семен рассмеялся и ответил:

— Я уже полгода не пью.

Миша подхватил:

— А я… неделю.

Я прыснула от смеха. Людмила Алексеевна исподлобья:

— А ты?

— А что я? Я вообще не пью.

Все мы еще раз переглянулись и попрощались. Мы еще увидимся на репетициях. После каникул снова будет школа, театр и множество обычных дней.

На улице оказалось тихо. После грохота музыки зимняя тишина почти звенела в ушах. Снег под фонарями казался голубым, а морозный воздух обжигал разгоряченное лицо. Я застегнула куртку до самого подбородка и пошла домой.

Под ногами хрустел снег. В окнах домов мерцали гирлянды, где-то вдалеке взрывались первые петарды. До Нового года оставалось всего два дня, и весь город словно замер в ожидании чего-то хорошего. Я шла по знакомой улице, но все вокруг выглядело немного иначе. Будто после одного танца мир незаметно изменился.

Прохожие казались добрее, фонари — ярче, а мороз совсем не чувствовался. Мне хотелось бежать, кружиться или рассказать кому-нибудь обо всем немедленно. Но одновременно я боялась произнести случившееся вслух. Слова могли разрушить его, превратить волшебный момент в обычную школьную историю.

«Ну потанцевала со старшеклассником. И что?»

Наверное, кто-нибудь сказал бы именно так. Но для меня это было не просто «потанцевала». Я снова почувствовала его руки на своей талии и то странное покалывание в животе. Раньше я читала о бабочках в книгах и всегда считала это глупым преувеличением. Не могут чувства физически поселиться внутри человека и щекотать его изнутри. Оказалось, могут.

Дома было темно и тихо. Я сняла куртку, оставила обувь в прихожей и прошла в свою комнату. Только закрыв дверь, я наконец позволила себе улыбнуться по-настоящему.

Я включила настольную лампу и села на кровать, не переодеваясь. В комнате все осталось таким же, каким было утром: на столе лежали тетради, со спинки стула свисала кофта, на подоконнике стояла чашка с давно остывшим чаем. Но прежней Леры, которая утром вышла из этой комнаты, больше не существовало.

Я достала телефон и надела наушники. Я нашла ту самую песню. Несколько секунд смотрела на кнопку воспроизведения. Потом нажала.

Первые аккорды мгновенно вернули меня в актовый зал. Снова погас свет. По стенам поплыли разноцветные блики. Семен посмотрел на меня и протянул руку:

«Ну что, пойдем?»

Я легла на кровать и закрыла глаза. Песня звучала иначе, чем несколько часов назад. Теперь в каждой ноте было спрятано воспоминание: его голубые глаза, теплые пальцы, смех, наше нелепое раскачивание из стороны в сторону.

Когда трек закончился, я включила его еще раз. Мне хотелось сохранить этот вечер до мельчайших деталей, пока время не начало стирать их. Я мысленно записывала все по порядку: кто предложил поставить медляк, где стоял Семен, каким голосом назвал мое имя, как я показала ему кулак и как он протянул руку.

Больше всего я боялась забыть собственное чувство. То мгновение, когда поняла: если он действительно подойдет, привычный мир уже не останется прежним.

Телефон завибрировал у меня в руке. Я резко открыла глаза.

На экране появилось новое уведомление. Сердце тут же забилось быстрее, хотя я еще не успела прочитать имя отправителя.

На одно короткое мгновение мне показалось, что это Семен. Но сообщение оказалось из общего театрального чата. Кто-то прислал фотографии с дискотеки. Я открыла их одну за другой. Размытые лица, вспышки цветных огней, нелепые позы танцующих. На одной фотографии в дальнем углу можно было разглядеть нас с Семеном. Совсем нечетко: высокий светлый силуэт и маленькую фигуру напротив.

Я увеличила снимок. Лица почти невозможно было различить, но я все равно сохранила фотографию.

Потом открыла профиль Семена. Я не собиралась ему писать. Просто хотела посмотреть, когда он был в Сети. Убедиться, что он существует не только в моих воспоминаниях. Возле его имени горела зеленая точка.

В сети.

Я набрала: «Спасибо за танец». Посмотрела на сообщение и стерла.

Написала: «Кстати, мы танцевали лучше тех девятиклассников». Снова стерла.

Пальцы зависли над клавиатурой. Я могла отправить смешной стикер, спросить что-нибудь про театр или просто пожелать спокойной ночи. Любая фраза казалась одновременно слишком глупой и слишком откровенной.

В конце концов я заблокировала телефон и положила его рядом. Если он захочет, то напишет сам. Я снова включила песню и закрыла глаза.

В ту ночь я еще не знала, что совсем скоро наши сообщения перестанут помещаться в обычный диалог. Что я начну просыпаться и первым делом проверять телефон. Что за десять дней между нами появятся тысячи написанных слов. Пока у меня была только одна песня, одна размытая фотография и одно имя, от которого сердце начинало биться быстрее. Семен Ерофеев.

...

В субботу вечером мы с Матвеем закрыли дверь в нашу комнату, отгородившись от гудящей суеты квартиры, и принялись упаковывать подарки.

Папе я дарила книгу с логическими задачками, а маме — набор уходовой косметики. Матвей же собирался подарить маме небольшое круглое зеркальце, а папе — держатель для телефона, который крепился на руль велосипеда. Весной и летом брат часто катается с папой на великах, уезжая куда-нибудь на окраину города. Я тоже каталась, но в последние годы перестала. Если и выходила, то ездила по городу в одиночку, просто чтобы проветрить голову.

Увидев, как Матвей мучается с упаковочной бумагой – он комкал края, и коробка выглядела так, будто ее пожевала собака, - я положила свою ладонь на его руку, заставив замереть.

— Матвей, подожди, ты не так делаешь.

Я начала поэтапно объяснять ему, как нужно держать углы, чтобы все получилось плотно и симметрично. Сколько бы брат ни пытался прижимать бумагу пальцами, все равно все распадалось, а скотч клеился к руками.

— Давай тогда я, — вздохнула я, забирая у него эту несчастную коробочку. — Пока у тебя не получается.

Голова Матвея грустно опустилась, подбородок почт коснулся груди.

— Ладно…

Он сел на кровать, подтянув к себе колени, и взял в руки телефон, демонстративно уставившись в экран. Я, заметив это, тут же отложила свою коробку. Мне стало стыдно за свою резкость.

— Ну Мотя, не расстраивайся. Иди сюда, попробуешь еще раз.

Глава 9

Синдром 31 декабря

Еще чуть-чуть и старый год сменится на новый. Ощущение грядущего праздника отсутствовало напрочь. Я лежала на спине и смотрела в потолок. В темноте он казался почти черным, хотя на самом деле был белым.

Время бежало, сломя голову и вот стукнуло девять утра. Проснувшись, Матвей сразу же подбежал ко мне и, смотря на меня глазами, полными огня, сказал. Даже не сказал, а приказал:

— Лера, побежали подарки смотреть.

Я лениво повернула голову на него:

— Пошли, — сказала я на выдохе. — Только подарки маме с папой не забудь. Достань их из-под кровати моей.

Матвей юрко забрался под кровать и вытащил все четыре предмета.

— Ну Лер, встава-а-ай, — протянул он с коробками в руках.

— Все, все, встаю. Идем, торопыга, — сказала я, лениво потянувшись и свесив ноги с кровати. Пол был ледяным.

Мы на цыпочках, хихикая, выбрались из комнаты. В коридоре было темно и тихо, только старинные часы в гостиной мерно тикали, отмеряя последние часы уходящего года.

В большой комнате, несмотря на ранний час, на елке уже горела гирлянда, отбрасывая на потолок разноцветные блики. Пахло мандаринами. Под пушистыми лапами ели, среди дождика и стеклянных шаров, лежали коробки, обернутые в красную бумагу.

Матвей, забыв про свою серьезность, с разбега плюхнулся на колени прямо на ковер.

— Это мне? — он схватил длинную коробку, перетянутую золотой лентой.

— Это мамино, положи! — я перехватила его руку.

В коридоре послышались шаркающие шаги и щелкнул выключатель в ванной. Родители проснулись.

Мама вошла первой, кутаясь в большой махровый халат. Волосы были немного растрепаны со сна, но глаза уже улыбались.

— Ну, налетчики. Рановато вы начали, — сонно протянула она, но тут же присела на диван. — Давайте, открывайте.

Папа появился следом, на ходу пытаясь пригладить волосы. Мы расселись на полу вокруг елки. Матвей уже нетерпеливо тряс коробку, предназначенную ему. Брат разорвал бумагу, и его глаза вспыхнули еще ярче. Это были новые электронные часы — спортивные, с силиконовым ремешком, о которых он мечтал. У меня были такие же, только с керамическим корпусом.

— Реально?! — выдохнул он, мгновенно нацепляя их на запястье. — Спасибо! Я в них даже плавать смогу!

— Сможешь, — кивнул папа, довольно улыбаясь в усы. — Только не забывай заряжать.

Мама подвинула ко мне небольшую, но тяжелую коробочку.

— А это тебе, егоза.

Я аккуратно сняла крышку. Внутри, в бархатной подложке, лежал тюбик новой туши — той самой, дорогой, которую я видела в магазине, но просить не стала. Ненавижу просить что-то в магазинах, особенно у родителей.

— Мам... — у меня перехватило горло. — Она же дорогая.

— Глупости, — мама потрепала меня по волосам. — Тебе нужнее. А то ты свои ресницы уже тракторами какими-то красишь.

— А это всем детям, — папа поставил на пол два больших красно-белых пакета с надписью «Сладкий подарок».

Из-за одного пакета сразу же высунулась довольная мордаха Миши, который уже прочухал, что в пакете.

— О, наш паек! — Матвей тут же полез в пакет за шоколадкой.

— Руки! — строго сказал папа. — Сначала завтрак, потом конфеты. А то до курантов не доживете с таким сахаром в крови.

Мама обняла меня за плечи, притягивая к себе. Я положила голову ей на плечо, вдыхая запах ее шампуня и мандариновой корки. В животе у меня разлилось странное, щемящее чувство. Несмотря на усталость, на серое небо за окном и на то, что внутри все еще было пусто, сегодня, прямо сейчас, мне было не по себе. Слишком спокойно и по-домашнему.

— А теперь наша очередь! — торжественно объявил Матвей, вскакивая на ноги. Он все еще любовался своими часами, то и дело подсвечивая экран.

Мы с братом переглянулись. Это была самая важная часть. Одно дело — получить, и совсем другое — увидеть реакцию родителей.

— Мам, пап, закройте глаза, — скомандовала я, взяв со стола заранее подготовленные пакеты. — И не подглядывать! Матвей, следи.

Пока родители послушно жмурились, прикрывая лица ладонями, мы с братом быстро, но аккуратно выложили подарки на журнальный столик перед диваном. Я расправила бант на маминой коробке, а Матвей сдунул невидимую пылинку с папиной.

— Все, можно открывать! — хором сказали мы.

Родители открыли глаза. Сначала они просто смотрели на столик, потом переглянулись. Папа вопросительно поднял бровь.

— Это вам, — сказала я, чувствуя, как предательски теплеют уши. — Ну... в общем, с Новым годом.

Мама первой потянулась к своей коробке.

Она аккуратно, почти не шурша, сняла упаковочную бумагу. Я знала, что она её разглаживает и сохраняет на следующий год. Подняла крышку.

Внутри лежал набор косметики: кремы в красивых стеклянных баночках, которые она никогда бы не купила сама, считая это баловством.

Мама замерла. Ее пальцы коснулись глянцевой крышки одной из баночек. Она подняла на меня глаза, и в них блеснула влага.

— Лер... — голос ее дрогнул. — Зачем? Это же очень дорого. Они корейские!

— Тебе нужнее, — буркнула я, пряча улыбку. — А то мажешься своим кремом для пяток и надеешься на чудо. Тут, между прочим, от морщин.

Мама тихо рассмеялась и тут же крепко меня обхватила, прижав к своему теплому халату. От неё пахло домом и уютом.

— Спасибо, Лера. Это просто прекрасный подарок.

Теперь настала очередь папы. Он взял свою коробку гораздо более брутально, разорвав бумагу с характерным хрустом.

— Ого, — присвистнул он, доставая книгу «Тренажер для вашего мозга». — Вот это дело. А то кроссворды уже закончились, а новости смотреть — только нервы портить.

Он пролистал пару страниц, хмыкнул над какой-то задачкой и посмотрел на меня.

— Умница, Лер. В самое яблочко. Буду теперь по вечерам Шерлоком Холмсом работать.

— А теперь... — Матвей не выдержал и сунул папе вторую коробку. — Это тоже тебе!

Папа удивился, но подарок принял. Когда он увидел держатель для телефона, его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Мотя! — протянул он с теплотой. — Так вот чего мне не хватало! А то я как поеду на озеро, телефон вечно в кармане, а если звонят — пока достанешь, уже трубку бросили. Отличная вещь, сын. Спасибо.

— А это маме, — Матвей протянул ей зеркальце.

Мама открыла его, посмотрелась и щелкнула подсветкой.

— Ой, какая прелесть! — заулыбалась она. — А то я в ванной вечно стою, свет включаю, всех слеплю. Теперь буду тут, на кухне, краситься. Спасибо, мой хороший.

Родители встали и сгребли нас обоих в охапку. Мы с братом оказались в центре очень крепких объятий.

— Какие же вы у меня взрослые стали, — прошептала мама куда-то в макушку Матвею. — И такие... внимательные.

Папа отпустил нас и, сделав серьезное лицо, указал пальцем на сладкие подарки, стоящие в углу.

— Так, а ну-ка, быстро положили свои богатства под елку. Это еще Дед Мороз не приходил. Если он увидит, что вы без него начали, конфет в следующем году не ждите.

Мы с Матвеем, все еще смеясь, подчинились. Я аккуратно поставила мамину коробку под нижние ветки, стараясь не задеть хрупкие стеклянные шары. Матвей просто швырнул свои пакеты в общую кучу.

Праздник, который еще полчаса назад казался мне серым и бессмысленным, вдруг обрел цвет, запах и тепло. И дело было совсем не в подарках.

Но это тепло оказалось хрупким. Выйдя с кухни после завтрака, я дошла до своей комнаты, легла на кровать прямо поверх одеяла, и чувство праздника начало потихоньку растворяться. Веки налились свинцом, а голова пошла кругом — то ли от недосыпа, то ли от того, что действие утренних таблеток начало действовать слишком активно. Я закрыла глаза и провалилась в тяжелый, вязкий сон без сновидений.

Резкий звук вырвал меня из темноты. Я разомкнула глаза, резко повернулась на правый бок и схватила телефон, который вибрировал на краю подушки. 17:00. Экран на мгновение погас, но тут же снова вспыхнул от входящего звонка. На дисплее светилась фотография улыбающейся девочки с двумя косичками. Алиса. Моя двоюродная сестра. Алиса была в четвертом классе. Как и я когда-то, она была самой высокой девочкой в классе, за что вечно получала прозвище «жираф» или «каланча». Я нажала на зеленую кнопку, поднося телефон к уху.

— Алло? О, Лера, как дела?

— Доброе утр… Ой, привет. Да все нормально, ты как?

— Я тоже. Я у бабушки уже. Придешь пораньше? Скучно просто кошмар!

Я снова посмотрела на время и прикинула, сколько минут мне понадобится, чтобы умыться и переодеться.

— Да, конечно. Через часик приду, ладно?

— Я жду! А то умру от скуки, реально.

Я коротко посмеялась:

— Алис, давай, держись. Я уже бегу.

— Давай, пока.

Положив телефон на тумбочку, я скинула с себя плед, которым укрывалась все часы сна. В комнате было душно, а во рту стоял неприятный привкус. Я и сама была не прочь прийти к бабушке пораньше. Часто так делала.

Последние годы Новый год мы встречали вчетвером, дома. Вечером приходили к бабушке, пили у нее чай с прошлогодним вареньем, играли во что-нибудь и уходили. Маме почему-то нравилось отмечать праздник дома, в своих четырех стенах, а мне — наоборот. Мне было гораздо ближе слушать бой курантов в большой комнате, под запах настоящей хвои от живой елки, и загадывать желание. Всей семьей. С бабушкой Машей, бабушкой Аней и дедушкой Андреем.

Мой двоюродный брат, которому уже стукнуло двадцать три, теперь отмечал этот семейный праздник с семьей своей девушки. Приходили и Алиса с тетей Ирой, но ближе к двенадцати они тоже обычно уходили.

А теперь мы вовсе сидим дома вчетвером, с красивым столом, с искусственной елкой в углу комнаты, но чувства теплоты особо не было. Мне очень нравилось идти домой за полночь. В это время город затихал. Люди уже отстрелялись с салютами, фотографируются, поздравляют друг друга с праздником и улыбаются. Искренне. Без обязательств.

В некоторых уголках темного города еще взрывались фейерверки, и все уличные декорации ярко светились, добавляя ночи праздничной, почти сказочной атмосферы.

С этой мыслью я уже оказалась в ванной перед зеркалом с расческой в руках. Мой взгляд упал на плойку для завивки волос, лежащую на полочке. В голову сразу пришла идея накрутить локоны — все-таки Новый год. Праздник, как не крути. Я схватила плойку и, держа ее в руках как главный аргумент, вбежала на кухню к маме:

— Мам, я через час к бабушке пойду, можно я плойку туда возьму? Я там хочу волосы накрутить.

Мама искоса посмотрела на меня, оттирая сковородку от жира. Утренние нежности, кажется, были разовой акцией. Все возвращалось на круги своя.

— Опять пораньше свинтить хочешь?

— Ну мам... Там Алиса просто, ей скучно до невозможности.

Мама на секунду замерла, а затем вздохнула. В ее взгляде, когда она подняла на меня глаза, мелькнуло какое-то мимолетное чувство вины, которое она тут же попыталась скрыть за строгостью.

— Ой, все, иди, — она махнула рукой, снова принимаясь за посуду. — Плойку тоже можешь взять, только аккуратней с ней, поняла? Не обожгись.

— Спасибо!

Я быстро покинула кухню, пока она не передумала. Взяв пакет, я упаковала туда плойку. Затем открыла ящик и начала собирать косметичку. Ничего особенного я туда не положила: цветные тени, ту самую новую тушь, которую подарили утром, и черный карандаш для глаз. Я посмотрела на свое отражение. Бледность все еще проступала сквозь румяна, но глаза уже не казались такими потухшими.

Выйдя на улицу, мороз приятно кольнул нос и щеки, мгновенно прогоняя остатки сонливости. Воздух пах свежестью, озоном и чуть-чуть дымом от соседских бань. Снега было много — дворники явно не справлялись с объемом, — но сугробов по колено я не видела, все было утоптано до твердого, скользкого наста. Жаль, давно не ныряла в кучу снега кувырком в прыжке. В детстве мы с Матвеем и соседскими ребятами строили целые крепости, а сейчас почему-то казалось глупым просто упасть в сугроб. Наверное, я и правда слишком быстро выросла.

Я плотнее натянула шапку на уши и пошла по двору, обходя ледяные проплешины. Фонари светили тускло, выхватывая из синеватой темноты только круги желтого света. В некоторых окнах соседних пятиэтажек еще мигали гирлянды, но большинство людей уже спало — праздник для них закончился, наступило обычное зимнее воскресенье.

Я вышла на широкий проспект. Здесь было светлее и шумнее. Мимо проносились редкие машины, обдавая тротуар веером грязной снежной каши. Несмотря на поздний час, город не спал. У круглосуточного магазина на углу тусовалась компания парней, громко смеясь и передавая друг другу банку энергетика. Из пекарни напротив тянуло свежей выпечкой и корицей.

Я остановилась на пешеходном переходе, дожидаясь зеленого света. Рядом стояла семья: папа, мама и маленькая дочка в розовом комбинезоне. Девочка прыгала на месте и восторженно показывала пальчиком в небо, где только что распустился огненный цветок салюта. Папа подхватил ее на руки и закружил. Я невольно улыбнулась, глядя на них. Мне вдруг остро захотелось обратно, в то время, когда Новый год — это просто мандарины, «Ирония судьбы» по телевизору и вера в то, что утром под елкой окажется именно та кукла.

Загорелся зеленый. Я перешла дорогу и свернула в тихий переулок, ведущий к бабушкиному двору. Здесь фонари горели через один, и идти приходилось почти на ощупь. Под ногами скрипело так громко, что этот звук эхом отдавался от стен кирпичных гаражей.

Наконец показался знакомый дома. Из единственного окна на пятом этаже лился теплый, желтоватый свет — бабушкин свет. Я знала, что она наверняка сидит на кухне, суетясь, готовит блюда на праздничный стол, периодически поглядывая на часы. От этой мысли на душе стало неожиданно тепло. Все-таки, где бы я ни была, есть место, где меня всегда ждут. И это место пахнет пирогами и уютом.

Я позвонила в домофон:

— Кто? —донеслось оттуда.

— Алиса, это я. Открывай.

Я потянула на себя тяжелую железную дверь подъезда. Поднимаясь по знакомой лестнице с вытертыми ступенями, я услышала, как наверху щелкнул замок. Алиса выглянула на площадку, услышала мои шаги и с радостным визгом ринулась вниз.

— Пришла! Я же говорила, что ты придешь! — Алиса с разбега повисла у меня на шее, чуть не сбив с ног. — Будто сто лет прошло!

Я прижала сестру к своей груди сильнее и вдохнула запах ее волос. Они пахли каким-то безумно приятным малиновым шампунем и детством.

— Ой, не преувеличивай. Чуть больше часа не подождать было. Что за поколение! Привыкай, старость она такая — медлительная.

Алиса рассмеялась и, схватив меня за рукав длинного пуховика, потащила вверх по лестнице:

— Пошли, старушка, чай остывает.

Глава 10

С новым годом, Лерочка

Зайдя в квартиру к бабушке, я сразу почувствовала запах вкусной еды. Такой, какой мог быть только у бабушек. Я заглянула в кухню:

— О, Лерунчик! Здравствуй, дорогая!

Я подошла к бабушке и крепко обняла ее. Она в ответ только прижалась ко мне и чмокнула в макушку. Ее руки были в фарше, она лепила пельмени. Свои, домашние, фирменные. Они были намного вкуснее покупных, те имели какой-то химозный привкус и резиновую структуру. Бабушкины же таяли во рту.

— Ну что, садись, клиент, — скомандовала я, доставая из сумки плойку. — И будь готова ждать. Искусство требует жертв, а мои волосы — времени.

Алиса тут же плюхнулась старую кровать в углу комнату, болтая ногами в пушистых тапочках с мордочками оленей.

— Я готова! Только давай как у какой-нибудь звезды, ладно? Чтобы локоны были, а не как у овечки.

Следующие полтора часа комната и коридор превратились в нашу личную фотостудию. Пока одна прядь накручивалась на горячий металл, вторая уже требовала кадров.

— Так, покажи клыки! — командовала Алиса, лежа на полу с моим телефоном, пока я сидела на стуле, вытянув шею, чтобы не помять прическу. — Нет, это не вампир, это хомяк с флюсом!