Ты- мое спасение

Теперь была наша очередь. Мы вышли к доске. Семён встал ровно посередине, расправив плечи. Миша тут же начал кривляться, строя рожи воображаемой публике. Я заняла место справа от Семёна. От его близости — запаха морозного воздуха, который еще не успел выветриться из куртки, и едва уловимого аромата мужского шампуня — голова закружилась чуть сильнее, но уже по-другому.

Людмила Алексеевна дала вступление:

— Готовы? Три-четыре!

И мы грянули. Семён задавал тон своим глубоким, поставленным баритоном. Он пел не просто четко — он играл со словами, превращая детскую считалку в настоящий джазовый стандарт. Голос Миши, высокий и чистый, идеально вплетался вторым голосом сверху. А я вела основную мелодию, чувствуя, как вибрирует воздух между нами.

Это было совсем другое звучание. Мы чувствовали друг друга спиной, дышали в одном ритме. Наша артикуляция была синхронной до миллисекунды. Когда фраза закончилась, повисла идеальная, звенящая тишина, которую нарушило только одобрительное цоканье языка учительницы.

— Без шансов, четвертый «Б», — улыбнулась Людмила Алексеевна, глядя на обалдевших четвероклашек. Те смотрели на нас так, будто мы только что достали кролика из пустой шляпы. — Профессиональный уровень. Молодцы!

Тут Семён шепнул мне на ухо, щекоча дыханием:

— На счёт три делаем поклон. Раз, два, три!

Мы синхронно перегнулись в поясе, комично прижимая руку к сердцу, будто только что выступили в Большом театре с главной партией в опере. Четвероклашки захихикали, а Людмила Алексеевна сдержанно улыбнулась.

Вернувшись за свои места, мы услышали новое задание:

— Ребята, встаем по парам на вальс! Вспоминаем движения, которые учили.

Дети оживились, зашуршали стульями. Всего образовалось десять пар. Мальчики неловко выстроились в одну колонну, девочки — в другую, смущенно хихикая и поправляя банты.

Пока класс гудел, перестраиваясь, учительница повернулась к нам:

— Семен, Миша. У малышей сейчас сложный элемент, вы будете мешать под ногами. Идите пока в соседний кабинет, спортивный. Если там никого нет, распевайтесь. Заучите текст хорошенько.

Мы вышли в коридор. Повернув направо, мы толкнули тяжелую дверь. Небольшой спортзал для начальных классов встретил нас звенящей тишиной и гулким эхом. Две стены здесь были полностью зеркальными, отражая наши бледные фигуры.

— Вы хоть знаете, как песня называется? — спросил Миша, плюхаясь на гимнастическую скамейку и доставая телефон.

— «Песня остается с человеком», — ответил Семён, подходя к зеркалу и критично осматривая свой воротник. Он выглядел собранным даже здесь, посреди пустого спортзала.

— Ага-а, — протянул Миша, быстро печатая. — Нашел минус. Ну что, маэстро, командуйте.

Семён обернулся ко мне. В гулкой тишине его шаги казались слишком громкими. Он остановился напротив, чуть склонив голову набок.

— Лера, ты себя как чувствуешь?

Я моргнула, решив, что мне послышалось, но он смотрел прямо на меня, ожидая ответа. Искренне.

— Так себе, — я пожала плечами и неопределенно покрутила кистью руки в воздухе, пытаясь передать всю степень своей разбитости без лишней драмы.

— Пение лечит всё, — уверенно заявил он. — Особенно плохое настроение. Поэтому давай, веселимся. От тебя зависит гармония нашего трио.

Он ободряюще улыбнулся уголком губ и подмигнул. В ответ внутри грудной клетки разлилось неожиданное тепло. Не жар болезни, а мягкий, согревающий свет. Этот парень умел переключать реальности одним щелчком пальцев: секунду назад я умирала, а теперь чувствую себя почти нормальной. Я кивнула и отвела взгляд, делая вид, что ищу глазами распечатку текста, чтобы скрыть предательский румянец.

Мы прогнали песню трижды. Сначала неуверенно, прислушиваясь друг к другу. Потом смелее. С каждым разом она звучала всё лучше и чище. Голоса сплетались в удивительную ткань. Семён пел басовую партию — низко, бархатно, отчего вибрировал пол под ногами. Миша вел дискант где-то высоко, звонко, словно колокольчик. А я снова вела основную мелодию, стараясь держать её ровно, не дать голосу дрогнуть.

Получалось очень красиво. Настолько, что под конец третьего прогона, когда мы взяли финальный аккорд и повисла идеальная пауза, у меня по спине пробежали настоящие мурашки. Это было физическое ощущение восторга — кожа покрылась мелкими пупырышками. Зеркальные стены множили наше отражение, создавая иллюзию огромного хора.

Даже голова, кажется, стала болеть тише. Или мне просто отчаянно хотелось верить, что его метод работает.

Глава 5

Пульсирующая тишина

Дверь распахнулась так резко, что в кабинет ворвался поток холодного коридорного воздуха. На пороге появилась учительница физкультуры — женщина с военной выправкой, которая сегодня тоже играла Бабу-Ягу в сценке на елке.

— Миша, Семен, бегом переодеваться. Нам еще вас загримировать надо, а времени в обрез.

— В библиотеку идти? — с ощутимым недовольством протянул Семён. Ему явно не хотелось покидать теплую компанию ради костюмерной.

— Ну, можешь в коридоре посидеть, — отрезала физрук и, махнув мальчикам рукой, ушла по коридору.

Я еще раз беззвучно пропела припев песни, проверяя дыхание, и вернулась в кабинет музыки.

— А где еще двое? — спросила меня Людмила Алексеевна, как только я закрыла дверь за собой, пытаясь перекричать гомон четвертого класса.

— Они детей пугать ушли, — ответила я, выдавив улыбку из вежливости.

Преподавательница ухмыльнулась и тут же подколола меня в ответ:

— А ты чего осталась?

Смешок вырвался сам собой, но прозвучал хрипло. В кармане джинсов завибрировал телефон. Это была мама:

— Лера, я в школе. Пришла на елку к Матвею. Принесла тебе таблетку и воду. Иди ко мне. Я у входа.

— Иду.

— Людмила Алексеевна, там мама пришла. Я пойду на минутку, посмотрю на наших, — она кивнула.

Я вышла из кабинета и пошла быстрым шагом ко входу, стараясь ступать мягче, чтобы голова меньше дергалась. Но как только я начала подходить к турникетам, боль пронзила левый висок. Она была настолько острой, раскалывающей, будто кто-то вкручивал шуруп прямо в кость, что перед глазами всё поплыло. Меня повело в сторону. Я остановилась и тяжело облокотилась о холодную стену, пытаясь переждать приступ.

Тут из кармана штанов снова раздался звук уведомления. Звонила мама. Я сбросила вызов — говорить сейчас было выше моих сил — и, пошатываясь, подошла к турникету.

— Мне сколько еще надо будет ждать? — строго начала мама, выглядывая из-за колонны гардероба, но осеклась. — Лера, ты что такая бледная?! — она шагнула ко мне и схватила мои ладони своими. — Да еще и ледяная вся! Марш домой немедленно. Какое выступление?

— Мам, я не могу, — слова давались с трудом, язык казался ватным. — Мне обязательно нужно быть. Всего один раз провести эту «Песню Года». Я в микрофон тексты объявляю, номера связываю. Если я уйду, всё развалится.

Мама шумно выдохнула, признавая поражение перед моим фанатизмом:

— На таблетку. Выпей и пошли со мной в актовый зал, пока ты в обморок не грохнулась, — она достала из сумки блистер ибупрофена и бутылку воды.

Таблетка оказалась невероятно горькой, ком желчи мгновенно подкатился к горлу. Я закинула её в рот и запила водой, едва сдерживая рвотный позыв. Залпом выпила почти всю бутылку и скривила лицо.

— Ты чего кривишься? — нахмурилась мама.

— Таблетка горькая очень, — прохрипела я, отдавая ей полупустую бутылку.

— Ну а ты что хотела? Это лекарство, а не конфетки.

Мама спрятала бутылку в свою черную суму, взяла меня под локоть, и мы поднялись на второй этаж в актовый зал. Там оказалось достаточно тепло, пахло хвоей и разогретой электроникой. Я села на третий ряд, подальше от сцены, надеясь слиться с темнотой.

Телефон снова издал звук. Сообщение от Миши. Он прислал видео-кружок. Десятиклассник сидел с нарисованными углем усами, в тельняшке, наброшенной поверх красной атласной жилетке и нелепой новогодней шапке.

— А я на вас глядеть буду, — написала я и записала ответный кружок, наводя камеру на нарядных детей, которые уже выстраивались вокруг высокой ели.

Статус Миши внизу экрана сменился на «записывает видеосообщение». Через пару секунд в чат прилетел еще один файл. Но в нем был уже не он. Загримированный Семён смотрел прямо в камеру телефона:

— Только попробуй... — пробасил он низким голосом Деда Мороза, грозя пальцем.

Следующее сообщение было голосовым. Тот же бас, но теперь полный театрального возмущения:

— Я тебя в сосульку превращу.

Я отправила уйму смеющихся смайликов и добавила текст:

— Ну попробуй.

Настроение немного приподнялось. Праздник начался. Я поснимала Мишу в образе Бармалея, пока он читал свой рэп, даже успела переключить камеру на сцену и запечатлеть, как Семёновский Дед Мороз поет дуэтом со Снегурочкой.

А потом мир перевернулся. Резко, без предупреждения. Руки ослабли и затряслись мелкой дрожью, тошнота горячей волной ударила в носоглотку. Свет ярких софитов начал меркнуть, сужаясь в маленькую черную точку. Я вскочила со стула, задев чьи-то колени, и выбежала из душного зала, расталкивая родителей в проходе.

У самого выхода, на ступеньках лестницы, стоял Миша.

— Ты куда? Репертуар не понравился?

— Мне еще хуже стало, — еле выдавила из себя я, хватаясь за перила.

Он наконец заметил мою зеленоватую бледность. Миша быстро спустился и подставил мне плечо.

— Так, ясно. Экстренная эвакуация. Обопрись.

В туалете ничего не произошло. Меня не стошнило. Я просто зашла в кабинку, заперлась на щеколду и сползла по кафельной стене на корточки, обхватив голову руками. Трясло так, что зуб попадал на зуб. Обратно в ад актового зала я не пошла. Ноги сами принесли меня в наш кабинет музыки. Я рухнула на стул в конце класса, подтянув колени к груди, и уставилась в одну точку на парте.

Людмила Алексеевна, заглянувшая проверить ключи на столе, замерла на пороге, увидев картину: мертвенно-бледная я в полумраке пустого класса.

— Так, понятно. Я пошла за мамой, — бросила она и вышла из кабинета чуть ли не бегом.

Достав дрожащими пальцами телефон, я открыла мессенджер. Три пропущенных от мамы и новое сообщение:

— Лера, ты куда убежала?

Пальцы всё еще тряслись, экран двоился. Собраться с силами было непросто. Медленно, промахиваясь мимо букв, я набрала короткое сообщение:

— Плохо мне. Я в 34.

Тридцать четвертый кабинет был как раз кабинетом музыки — моим временным укрытием. Ко мне подошла Кира. Она склонилась надо мной, и её черные локоны тяжелой волной легли мне на плечи:

— Лер, не раскисай, всё хорошо будет. Ты таблетки пила какие-нибудь?

Я осторожно кивнула, боясь резким движением спровоцировать новый приступ тошноты.

— Странно, что еще не полегчало… — задумчиво протянула она.

В этот момент телефон Киры взорвался оглушительным рингтоном. Звук ударил по барабанным перепонкам так сильно, что в левом виске словно взорвалась граната. Мне пришлось до боли зажать уши ладонями, лишь бы как-нибудь заглушить этот невыносимый визг.

— Прости! — испуганно сказала Кира, поджав губы, и тут же выбежала из кабинета, унося источник шума с собой.

Я проводила её мутным взглядом, и тут из прохода показалась мамина голова, заглядывающая в класс.

— Да там она сидит, там, — это была уже Людмила Алексеевна. Они обе подошли ко мне и склонили головы набок, рассматривая меня, как редкий экспонат.

— И часто у неё такое? — тихо поинтересовалась преподавательница.

— Относительно, — голос мамы звучал отстраненно. — У нее же мигрень поставлена, вот её проявление, только с приступом рвоты.

— Да, про мигрень наслышана…

Мама кинула на меня недопонимающий взгляд и отошла в сторону с учительницей для приватного разговора. Я не смогла разобрать слова — они сливались в неразличимое жужжание за моей спиной. Я просто смотрела в окно на серый снег и сдерживала тошноту, подступавшую к горлу плотным комком.

Мне было по-настоящему холодно. Все тело ломило, как при температуре 37.4, но градусника не было — эту лихорадку нельзя было измерить ртутью. Руки были всё ещё ватными, чужими. Даже обхватывать колени было сложно: предплечья то и дело соскальзывали вниз по ткани джинсов, будто к ладоням привязали тяжелые гири. Мышцы отказывались держать вес собственных конечностей. До выступления оставалось полтора часа. Я не знала, как выходить на сцену. Сейчас, если я попытаюсь встать со стула, ноги просто подкосятся. Я сложусь пополам прямо здесь, на паркете.

Я перевела стеклянный взгляд на Людмилу Алексеевну, разговаривающую с моей мамой. В этот же момент она посмотрела на меня и натянула улыбку, обнажив зубы. За этой дежурной маской скрывалось искреннее переживание — оно читалось в морщинках вокруг глаз.

Мама вышла из кабинета через минуту, даже не посмотрев в мою сторону, словно вынесла окончательный вердикт. Учительница сразу подошла и присела передо мной на корточки, оказываясь ниже уровня моего взгляда. Это почему-то пугало.

— Тебе, может, лечь где-нибудь? — предложила она мягко.

За спиной Людмилы Алексеевны выросла фигура Киры:

— Так пусть она в спортзал идет. Тот, что за стеной. Мы ей мат постелим, она отдохнет. Я так все время на тренировках делаю, когда мышцы забиваются.

От этого глупого, здорового предложения меня перекосило. Спортзал? Мат? Мне казалось, что если я сейчас пошевелюсь, мои кости рассыплются в пыль.

— Кира, не смеши меня, — выдавила я сквозь силу. — Какой мат? Мне и тут нормально.

Кира только пожала плечами:

— Ну как хочешь, я просто предложила.

Людмила Алексеевна положила свою теплую руку поверх моих ледяных пальцев.

— Тихо сиди. Я никуда тебя не гоню. Если станет хуже — скажешь. Хорошо?

— Хорошо, — почти беззвучно прошептала я.

Кира с Людмилой Алексеевной отошли к учительскому столу, о чем-то тихо переговариваясь. Их голоса снова превратились в фоновый гул. Я осталась одна. Снова посмотрела в окно на серую муть декабрьского дня, облокотила затылок о прохладную заднюю стенку стоящего позади шкафа и закрыла глаза.

Из темноты передо мной всплыл образ Миши. Десятиклассник стоит вполоборота, упершись коленом в скамейку, и фотографирует нас с Семеном на свой телефон во время битвы за кусок сценария. Вспышка бьет по глазам. Наш смех был приглушен акустикой коридора, а все остальные звуки вовсе отсутствовали.

Воспоминание плавно сменилось другим. На одном из выступлений с театром весь наш состав сидит в небольшом зрительском зале и ждет своего номера. Душный свет софитов давит на плечи. Я легла щекой на плечо своей подруги, а Семен снимает это на видео-кружок и отправляет его в нашу группу театра в мессенджере.

Снова смена кадра. Семён машет мне рукой с другого конца раздевалки. На нем еще нет костюма Деда Мороза, он просто одет в джинсы и свитер. Он кричит через весь коридор:

— Лерка, приве-е-ет!

От этого звука внутри разливается привычное тепло. Я чувствую, как губы сами собой расползаются в широкой улыбке, и изо всех сил машу ему в ответ, чувствуя себя живой.

Следующий флешбек. Миша читает рэп на сцене в образе Бармалея. Его наклеенные из фетра усы начинают отваливаться. Я сижу на третьем ряду, хрипло смеюсь и снимаю это на камеру старенького телефона.

Очередной эпизод. Семен-Дед Мороз ходит вокруг елки. На нем тяжелая красная шуба, от которой идет пар, борода съехала набок. Он поет новогоднюю песню про пять минут, но почему-то басит строчки слишком низко, комично. Искренне улыбаясь из-под ватных бровей, я также делаю видеозапись. В объективе моего телефона его фигура кажется огромной, закрывающей весь мир.

Вдруг я услышала непонятный диалог, который совсем не подходил к этому воспоминанию. Голоса звучали глухо, словно в воде:

— Лер, просыпайся. Ты выстпуление проспала.

— Семен, не пугай девочку! — это был строгий шепот Людмилы Алексеевны.

Я с трудом разлепила веки. Ресницы были тяжелыми, будто склеенными засохшим клеем. Перед глазами все плыло, но постепенно фокус настроился. Прямо передо мной на корточках сидела Семен. Его лицо было так близко, что я видела каждую крупинку блесток на его щеках (он так и не смыл грим Деда Мороза). За его спиной маячили фигуры всех остальных выступающих.

— Да ладно, я же шучу, — Семен повернул голову обратно ко мне. — О, очухалась. Я уже думал за ведром холодной воды идти или нашатырь искать.

Он мило улыбнулся — той самой своей открытой улыбкой, которая всегда заставляла меня забывать от боли, —похлопал меня по плечу встал, возвращаясь к ребятам.

— Ну что, ты как? — Людмила Алексеевна присела обратно на корточки. Она смотрела на меня взглядом, полным надежды и скрытого отчаяния. От нее пахло валерьянкой и старыми духами.

На удивление, мне стало намного лучше. То ли сон перезагрузил организм, то ли таблетки наконец-то начали действовать правильно. Тошнота отступила куда-то глубоко вниз, оставив лишь фантомное послевкусие. Сознание прояснилось.

— Мне лучше. Намного, — голос прозвучал чужим, хриплым карканьем. Я попыталась откашляться. — Я долго спала?

— Примерно час. Мы уже думали отменять «Песню года» и объявлять форс-мажор, — она нервно теребила край своего темно-зеленого пиджака. — Твое платье Кира уже унесла за кулисы, мы тебе сладкий чай сделали. Попей обязательно, сахар сейчас нужен.

Людмила Алексеевна протянула мне белую фарфоровую чашку. Стенки были горячими, но терпимо. Внутри плескался черный чай. Горло совсем пересохло. Я сделала огромный глоток. Чай оказался безумно вкусным — приторно-сладким, обжигающим, возвращающим жизнь.

— Спасибо, — прошептала я, делая второй глоток.

— Пей-пей, — кивнула учительница. — Через двадцать минут открытие. Лицо сможешь нарисовать? У нас там тональник есть, замажем бледность.

Я подняла взгляд. Ребята стояли над мной полукругом. Миша ободряюще показал большой палец. Кирины голубые глаза смотрели внимательно, с надеждой на лучшее. Даже физрук стояла в дверях, сложив руки на груди, и выглядела менее грозной. Они все ждали. Ждали меня.

— Смогу, — твердо сказала я и поставила пустую чашку на подоконник. Чай согрел желудок, и дрожь в руках почти прошла. — Давайте сюда сценарий. Что там оп порядку номеров?

Людмила Алексеевна выдохнула так шумно, будто до этого момента вообще не дышала.

— Что бы мы без тебя делали! Значит, план такой: сейчас быстро умываешься холодной воды, чтобы щеки порозовели и бодрость вернулась. Кира поможет тебе, если нужно. Текст песни помнишь?

Я кивнула. Флешбеки окончтельно растворились. Впереди была только сцена, свет софитов и гул заполненного зала.

— Помню, — ответила я, вставая со стула. Ноги держали. Немного шатало, но земля больше не уходила из-под ног. — Ведите меня к воде, пока я снова не отключилась прямо тут.