Ты- мое спасение

— Ну ты и позорник. Занять место собственной внучки. Ни стыда, ни совести.

— Я мщу тебе. Понимаешь, жизнь — бумеранг. Как ты к людям относишься, так и они к тебе.

— А месть — это грех, кстати.

— Ой, Лерка, твою душу давно пора очищать от скверны. Правда, неизвестно, поможет ли. Карма тебя однажды настигнет.

Я закатила глаза и посмотрела на время. Нужно было уходить. Схватив рюкзак, я сообщила, что ухожу. Людмила Алексеевна назначила время завтрашней репетиции, и когда я оказалась в проходе двери, услышала:

— Лера, если тебя собьет КамАЗ — это не я.

Я тут же обернулась. Глаза Семена и его хитрая, но насмешливая улыбка заставила меня показывать свои актерские навыки. Я схватилась руками за голову:

— О мой бог! Как мне теперь жить с этой информацией!

Тут же переменилась в лице и добавила с совершенно другой интонацией:

— Хотя то, что ты честно признался в своем будущем преступлении — благородный поступок.

Мы улыбнулись друг другу, и я ушла окончательно. Я привязывалась к Семену все сильнее, а желание жить разгоралось во мне все ярче. Если в начале учебного года я мечтала просто не проснуться на следующее утро, то сейчас хотела, чтобы вечер пролетал быстрее и скорее наступал новый день. Я ловила себя на мысли, что хочу снова увидеть, как он улыбнется мне с другого конца холла, пойдет навстречу, бросит свое фирменное: «Привет, Лерка», комично подмигнет — и весь мир вокруг наполнится светом до самого вечера. От каждого такого утреннего приветствия хотелось вдохнуть весь воздух этого мира. Но декабрьский воздух за дверями школы ударил по лицу. На улице было темно, холодно и безнадежно серо. Фонари светили, роняя тусклый желтый свет на сугробы.

Дома меня встретила мама:

— Господи, на кого ты похожа? Щеки горят. Температуры нет?

— Нет, мам, просто бегали, — соврала я, стягивая ботинки. Нога почти прошла, напоминая о себе лишь слабой фантомной болью.

— Иди ешь и садись за уроки. И сменку свою хоть раз отнеси на балкон, а не кидай в прихожей.

Обычные слова, но сегодня они звучали как белый шум. Я механически жевала макароны, слушая, как Матвей взахлеб рассказывает о какой-то футбольной команде, а папа возмущается политикой. Вкус еды отсутствовал. Тепло батареи под столом не грело колени.

Вечером в комнате я наконец-то позволила себе выдохнуть. Достала телефон и открыла мессенджер. Чат с Семеном отражался пугающей пустотой. Последним висело мое сообщение: «Я жду встречу с КамАЗом бампером к лицу». Статус: Прочитано. 16:42. Сейчас 20:02. Четыре часа тишины. Разум тут же подбросил варианты оправданий: Он делает уроки. У него тренировка. Он пошел гулять с друзьями или с некой Викой, про которую я услышала от одноклассницы. Вроде как, в прошлом году она нравилась Семену.

Но сердце знало правду. Для него наше дурачество закончилось там, в коридоре. Он вышел, встряхнулся, как собака, сбросив роль шута, и стал обратно серьёзным Семёном, которому поступать в следующем году. А для меня эта игра стала кислородом. И сейчас кислород перекрыли.

Я швырнула телефон на кровать экраном вниз. Нужно отвлечься. Взгляд упал на подоконник. Там стояла коробка из-под обуви, обклеенная кусками цветной бумаги — моя капсула времени с лета. Тот период, когда меня начала мучить мигрень, кошмары, и подавленное состояние затянулось. Я дернула крышку. Внутри лежали старые рисунки. Черно-белые, рваные, сделанные гелевой ручкой. Люди без лиц. У всех глаза были перечеркнуты крест-накрест. Я вытащила верхний лист, провела пальцем по бумаге. Тогда казалось, что если закрыть им глаза, то боль перестанет быть видимой. Не поможет.

Телефон издал тихий звук. Звук уведомления. Я замерла, перестав дышать. Сердце рухнуло куда-то в желудок и забилось там пойманной птицей. Неужели?.. Медленно, очень медленно я подошла к кровати и взяла телефон. Экран загорелся. Сообщение было от брата. Какое-то видео.

Обломок льда впился прямо под ребра. Вот оно. Настоящее чувство. Когда ты сидишь над телефоном, гипнотизируя черный экран, и ненавидишь саму себя за эту слабость. За то, что пульс человека управляет твоим сердцебиением.

Я села на кровать, прижавшись спиной к холодной стене и обняла колени. Семен прав. Моя душа давно требует очищения. Только очищать ее придется не кармой, а вот этим липким, мерзким чувством собственной ненужности. Если завтра он не посмотрит сквозь меня так же, как смотрел утром, то огонь, который только-только разгорелся во мне, погаснет навсегда. И второго раза может не случиться.

За окном крупными хлопьями повалил снег, заметая следы прошедшего дня. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 3

Новый диагноз

— Ваш врач задерживается, — сообщили нам с мамой на ресепшене в платной клинике. — Вы можете пройти к другому специалисту. Будете лечиться у нее. Наталья Викторовна — невролог-психиатр, не менее опытная. Просто Светлану Владимировну сегодня придется подождать дольше обычного.

Мама шумно вздохнула:

— Давайте.

— Пройдемте.

Девушка в нежно-розовом свитере повела нас до кабинета моего нового врача. Мы зашли внутрь.

— Добрый день, — голос врача оказался высоким, но на удивление приятным.

Сама она была рыжевато-русой, с темными отросшими корнями. Сквозь линзы очков формы «панто» на меня смотрели выразительный голубые глаза. При каждом выдохе аккуратные ноздри курносого носа едва заметно раздувались.

— Я вас слушаю, — сказала врач, заправив распущенные волосы за уши.

Мама начала тараторить, комкая в руках ремешок сумки: — Каждый день у неё болит голова. Засыпает по полтора часа, не высыпается. Говорит, что ночью может проснуться и долго лежать без сна. В поликлинике поставили мигрень, но таблетки пить запретили из-за возраста, а больше ничего не предложили.

— Я поняла. Давайте сделаем так: сейчас выйдет Лера, вы расскажите все со своей стороны, а потом мы поменяемся местами.

Я кивнула, встала со стула и вышла в коридор. За дверью стояла жесткая кожаная кушетка — именно туда я и приземлилась.

Мне стало не по себе. Знакомое чувство тревоги начало скручивать желудок холодным узлом. Колени затряслись мелкой дрожью; чтобы занять руки, я принялась ковырять заусенец на большом пальце, а потом и вовсе начала грызть ногти до самого мяса. Из-за двери доносился приглушенный голос мамы, но слов было не разобрать. И дело было не в том, что она могла рассказать. Я боялась того, что могу ляпнуть сама. «Главное — не сболтнуть лишнего». Эта мысль билась в голове набатом вплоть до тошноты.

Минуты тянулись невыносимо долго, словно жвачка. Наконец дверь открылась.

— Проходи, — мягко позвала Наталья Викторовна. Теперь напротив врача сидела я, а мама осталась снаружи.

— Нас не было слышно? — уточнила доктор. — Я могу попросить её отойти еще дальше по коридору.

— Только гул голосов, слов не разобрать. Всё нормально.

— Хорошо... Мне обращаться к тебе на «ты» или на «вы»?

— На «ты».

— Договорились. Ну что, Лер, рассказывай. Что беспокоит на самом деле?

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в диафрагме, и начала:

— С лета у меня практически каждый день болит голова. Иногда я вообще не пью обезболивающие, а иногда могу выпить сразу три таблетки нурофена, но это бесполезно. Ничего не помогает. Она быстро черкнула что-то в карте.

— Записала. А как обстоят дела со сном? Просто не получается уснуть, или есть какая-то причина? Навязчивые мысли?

Вот оно. Тот самый момент, которого я боялась. Но мягкий свет лампы и спокойный взгляд голубых глаз сделали своё дело — защитные барьеры начали крошиться.

— Скорее да, мысли. Они разные, но все одинаково тяжелые. Часто по вечерам я ссорюсь с родителями. Разные мелочи превращаются в затяжные скандалы. На папины наезды я реагирую остро — становлюсь раздражительной, вспыльчивой. Когда он повышает на меня голос, я кричу в ответ. Это бесит его ещё сильнее, а я просто не могу остановиться. Гнев полностью заполняет меня, выжигает изнутри. Папа переходит на личности, может неприятно оскорбить. От кипящих внутри меня эмоций начинают течь слезы, а слезы переходят в истерику. После этого, когда мы расходимся по комнатам, я лежу в кровати и плачу. Мне настолько обидно, что они не могут услышать меня, придираются к каждому слову... — голос дрогнул, горло сдавило спазмом, а к глазам подступили предательские слёзы. — За все тринадцать лет жизни я будто потеряла какие-либо чувства к родителям. Я возвращаюсь домой, но не чувствую себя дома. Я там чужая...

Эти слова оказались добивающими. Тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Я облокотилась локтями о колени и закрыла лицо руками, чувствуя, как горячие капли скатываются сквозь пальцы. Так горько мне не было очень давно.

— Я примерно понимаю, о чем ты говоришь, — голос Натальи Викторовны прозвучал совсем рядом, но она не трогала меня физически, давая пространство. — Но я бы хотела копнуть чуть глубже, можно? Ты позволишь задать еще вопросы?

Я вытерла щеки рукавом полосатой кофты и молча кивнула.

— Какие эмоции обычно живут внутри тебя? Или, возможно, их нет совсем?

— Дома и в школе я либо не чувствую почти ничего, либо глубокую грусть. Только на репетициях в театре я могу улыбаться и смеяться. Там я забываюсь... Но стоит выйти в коридор, как всё возвращается. По пути домой я включаю музыку в наушниках на максимум, лишь бы не слышать собственные мысли. Просто когда негатив переполняет... — я замялась, подбирая слова, которые не звучали бы как признание сумасшедшей, — то я начинаю расчесывать руки. До крови. Появляются широкие полосы, сначала красные, похожие на ожоги. Через несколько дней они покрываются толстой коркой, которую сложно скрыть под рукавами.

Я замолчала, уставившись в свои колени. Голубые глаза врача смотрели внимательно, ожидая продолжения, но поняли, что его не будет.

— Хорошо. То есть не хорошо, а в том плане… — она шумно выдохнула через рот. — Лер, я думаю, нам нужно прямо сейчас пройти тест на выявление депрессии. Я беспокоюсь за тебя, правда. Всё то, что ты рассказала... это тревожные звоночки. — она вдруг понизила голос почти до шепота. — Мама знает? Ну, про расчесы и навязчивые мысли?

Вопрос оказался настолько абсурдным, что я невольно криво улыбнулась сквозь остатки слез.

— Ну да. Ответ очевиден, — Наталья Викторовна повернулась к монитору, застучала клавишами и открыла какой-то файл. — Смотри. Сейчас я буду задавать тебе вопросы и прочитаю четыре варианта ответа. Твоя задача — выбрать один. Если вопрос покажется слишком личным или некомфортным, можешь пропустить.

На все вопросы я ответила честно. Но под конец теста плечи снова затряслись. Я старалась плакать тихо, почти беззвучно, чтобы мама за дверью не услышала этот позор. Врач молча подвинулась ближе и положила ладонь мне между лопаток, медленно поглаживая спину круговыми движениями. И почему-то от этого простого человеческого жеста плотина окончательно рухнула. Я почувствовала, что кому-то действительно не наплевать.

Я достаточно быстро успокоилась, подняв голову. Лицо и веки горели огнем.

— Все выплакала или дать платок?

— Всё нормально, спасибо.

— Я надеюсь. Что ж, смотри, какие выводы я сделала, — голос Натальи Викторовны стал профессионально-успокаивающим, бархатным. — Тест указывает на наличие депрессии средней степени тяжести. Один из побочных эффектов такого состояния — хронические боли и мигрени. Поэтому основным лечением здесь будут антидепрессанты. Я бы выписала тебе два препарата курсом. Ты не против начать терапию?

— Нисколько.

— И еще. Я должна сказать маме о диагнозе?

«Да». Пусть знает. Я хочу посмотреть ей в глаза, когда она услышит это медицинское подтверждение моей «испорченности».

— Да, — повторила я тверже. — Но про симптомы не надо, ладно? Не говорите ей про руки.

— Естественно. Конфиденциальность никто не отменял. Зову маму?

Я кивнула. Врач объяснила маме ситуацию максимально мягко, используя термин «клиническая депрессия». Название вероятного диагноза прозвучало слишком официально, тяжело. Оно пахло больницей и приговором. Я смотрела на бежевые стены кабинета и никак не могла поверить, что всё это происходит на самом деле. И что всё это — про меня.

Депрессия средней стадии. Это больше не «переходный возраст», не «лень» и не «дурной характер». Это медицинский факт. У моей боли теперь есть название, штрих-код и показания к применению. Стало ли мне легче? Ничуть. Легче бывает, когда чинят сломанную вещь. А здесь... они просто признали, что я — бракованная деталь. Таблетки — это ведь не ремонт. Это попытка замазать трещину краской, чтобы она не так бросалась в глаза окружающим. Они соберут мои слезы в пробирку, заглушат мигрень, возможно, дадут уснуть без кошмаров. Но разве химический баланс в мозге заставит Семена понять, что он помогает мне чувствовать себя лучше? Разве серотонин вернет чувство дома? Поможет наладить атмосферу?

Я больна. Эта мысль была тяжелой, шершавой, как пилочка для ногтей. Если мой мозг болен химически, значит, всё, что я чувствую — нереально? Я должна быть благодарна родителям за то, что они терпят мою болезнь? От этой несправедливости подкатила тошнота. Хотелось подойти к стене и биться об неё головой, пока звон в ушах не заглушит голос врача.

Мы вышли из клиники. Все было как в тумане, но морозный воздух обжег лицо и отрезвил меня. Папа ждал нас недалеко от входа. Я села в машину.

— Ну как? Выписали что-нибудь? — поинтересовался папа, не отвлекаясь от дороги.

Мама сделала раздраженный вдох и на выдохе сказала:

— Мг, антидепрессанты.

Папины глаза расширились:

—Реально?

Она кивнула, смотря в одну точку. Такое ощущение, будто она представила, сколько по стоимости выйдут таблетки на месяц. Она вовсе не спросила, почему мне выписали эти серьезные препараты. Во взгляде было одно недовольство. Папа посмотрел на меня в лобовое зеркало. Я резко опустила глаза и сделала вид, что не заметила.

Я положила телефон экраном вниз. Взгляд упал на блистеры на тумбочке. Двухцветные капсулы на утро и овальные таблетки, разделенные на три части. По вечерам нужно отламывать одну часть и выпивать.

Завтра утром я проснусь и стану другой. Девочкой, которой выписали рецепт от пустоты.

Я легла на кровать прямо в одежде, подтянув колени к груди. Впервые за четыре месяца головная боль начала отступать, уступая место тяжелой, свинцовой усталости. Но вместе с ней пришло и кое-что еще. Тихое, абсолютное чувство космического одиночества. Рецепт лежал на соседней подушке, но врач не выписала обезболивающее от этого чувства.

За окном окончательно стемнело. Снег заметал следы уходящего дня, ровным слоем скрывая грязь города. Нужно было чем-то занять руки. Если я просто буду лежать и смотреть в потолок, мысли сожрут меня заживо, а пальцы сами потянутся к старым шрамам на запястьях или начнут отковыривать кожу вокруг ногтей до крови. Это был старый, привычный механизм сброса напряжения, который теперь казался предательством самой себя.

Я села за письменный стол. Достала из ящика ножницы и цветную бумагу. В театре скоро Новый год, Людмила Алексеевна просила всех принести самодельные украшения для актового зала. Механическая работа всегда успокаивала. Или должна была успокаивать.

Ножницы тихо щелкали в темноте комнаты. Раз. Лист сложен вдвое. Два. Отрезаю уголок. Три. Я старалась сосредоточиться на геометрии узора, на том, чтобы края были острыми и ровными. Но пальцы предательски дрожали мелкой, противной дрожью. Вышла кривая, убогая фигура, больше похожая на помятую салфетку, чем на кружево. Лезвие соскользнуло и оставило косой порез на бумаге там, где должна быть изящная грань.

— Да чтоб тебя! — прошипела я сквозь зубы. Я смяла бумажный комок и швырнула его в стену. Он беззвучно упал на ковер рядом с горсткой таких же неудач. Даже здесь провал. Я не могу даже вырезать чертову снежинку, потому что внутри всё вибрирует от паники.

Папа прошел мимо моей двери по направлению на кухню. Пол скрипнул под его тяжелым шагом. Мама крикнула ему что-то вслед — раздраженно, громко. Обычная вечерняя рутина нашей квартиры, которая сейчас звучала как скрежет пенопласта по стеклу. Гнев родителей ощущался физически — как низкое давление перед грозой, от которого ломит кости. Я инстинктивно втянула голову в плечи.

Телефон на кровати продолжал лежать экраном вниз. Я знала, что он там. Знала, что стоит протянуть руку, нажать кнопку — и ничего не изменится. Там будет пустота. Или очередные уведомления с ненужных каналов, которые удалить никак не доходили руки. Но ждать сообщения от Семёна было физической болью. Это похоже на то, как отсидишь ногу: мозг посылает сигнал боли, требуя пошевелить ею, но ты продолжаешь сидеть неподвижно, парализованный страхом сделать еще хуже. Три часа сорок минут. Статус «Прочитано» 16:42 горел на обратной стороне век невидимым клеймом.

Семен не напишет сегодня. Эта мысль больше не вызывала слез. Она вызывала онемение. Ледяную корку, которая затягивает полынью. Если признать этот факт сразу, станет легче дышать. Не будет надежды — не будет разочарования. Сегодня битва проиграна. И дело даже не в КВН. Дело в том, что моя личная таблетка от пустоты оказалась временной. Я придумала себе спасательный круг, а оказалось, что держусь за кусок пенопласта посреди океана.

Сон не шел. Было только бесконечное, вязкое ожидание чуда, которое точно не случится до того, как прозвенит будильник в четыре утра.

Глава 4

Пение лечит все?

26 декабря. Выступление с театром. Два урока. Прошлым вечером мне было плохо не только морально, но и физически. Я еле уснула, а в пять утра проснулась от того, что к горлу подступила тошнота. Мигрень, о которой говорила Наталья Викторовна, пришла не одна — она привела с собой приступ рвоты, который «сделал мой день» еще до рассвета.

В школу я пришла просто никакая. Я не могла подвести театр и остаться дома. Вся бледная, я стояла в конце класса, когда зашла Людмила Алексеевна. Она увидела меня, ее глаза округлились. Я натянуто улыбнулась:

— Все настолько плохо, да?

— Лера, что у тебя уже успело случиться за утро? На тебе лица нет.

Мы вышли в пустой коридор. Холодный воздух немного отрезвил меня, и слова полились сами. Я рассказала ей всё. И вчерашний поход к врачу, и эти страшные бумажки с диагнозом, и утреннюю рвоту, из-за которой мама чуть не оставила меня дома.

Она выслушала молча, нахмурив брови. А потом вдруг мягко ткнула меня пальцем в плечо.

— Какая депрессия, Иванкова? Не смей мне тут расклеиваться. Ты же знаешь, на тебе всё настроение театра держится. Без тебя никак.

Я понимающе моргнула, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. «Без меня никак». Эта фраза въелась в голову, выжигая на подкорке клеймо ответственности. Я нужна здесь. В театре я не пустое место, во мне есть смысл. Ради этого смысла можно потерпеть тошноту.

Мы зашли обратно. Толпа выступающих смотрела только на меня и во время распевки каждый спросил, как я себя чувствую.

— Кира, а ты чего так хрипло поешь сегодня? — вдруг прервалась Людмила Алексеевна.

— Заболевать начала, — пожала плечами девочка.

— Только попробуй. Не сметь болеть, у нас еще куча работы, — сказала преподавательница и погрозила ей пальцем.

— Да не переживайте. Вы же знаете, я как Лера, хоть мертвая приду, — Кира посмотрела на меня и улыбнулась.

Я и вправду не была пустым местом в театре. На меня надеются, в меня верят.

Первым уроком у моего класса была музыка, которую, по счастливому совпадению, вела всё та же Людмила Алексеевна. Но даже это не спасало. Каждый звук казался скрежетом металла по стеклу, а звуки оперы с видео отдавались прямо в больной висок. К середине урока учительница перестала делать вид, что не замечает моё состояние. Она резко прервала свой рассказ и посмотрела на меня:

— Лер, выйди-ка. Ты мне вообще не нравишься. Сходи в медпункт.

— Я выпила таблетку, которую взяла из дома. Врач сказала, должно полегчать, нужно подождать...

— Я надеюсь, — кивнула она, но взгляд оставался тревожным. — Если станет хуже — сразу ко мне.

Под конец урока состояние не изменилось. Чертовы таблетки. Должны помочь, а в итоге сделали только хуже. Хотя врач предупреждала про побочные эффекты в первые дни. Возможно, эта мутная тошнота и ватное тело — это именно они.

Следующим по расписанию стояла информатика. Предмет, который я ненавидела всей душой. Учитель Петр Валерьевич относился ко мне точно так же, как и я к его предмету. Он постоянно повышал на меня голос, называл тупой и любил спрашивать именно тогда, когда я отворачивалась. Сегодня я бы просто не пережила эту пытку.

На перемене я подошла к Людмиле Алексеевне, которая собирала бумажки со стола:

— Можно я у вас этот урок отсижу? Я информатику... не переживу сегодня.

Она подняла глаза, секунду помолчала, оценивая мою зеленоватую бледность, и махнула рукой в сторону выхода из кабинета:

— Естественно. Сядешь в конец класса. Если кто спросит — ты помогаешь мне готовить звук для «Песни года».

Я собрала вещи и покинула класс под презрительный взгляд Петра Валерьевича. Закрыв за собой дверь своего личного убежища, я сразу почувствовала душевную легкость. Вот оно — единственное место в этой бетонной коробке, где я чувствую себя по-настоящему хорошо. Где никому не важны мои оценки, моя семья и мое лицо. Главное — вовремя подать нужный лист со сценарием.

У Людмилы Алексеевны сейчас был урок музыки у четвертого класса. Только они начали разучивать песню про елочку и старательно тянули высокие ноты, как тяжелая дверь кабинета с грохотом распахнулась. Внутрь ввалились Семён с Мишей — румяные с мороза, пахнущие свежестью и адреналином. Их освободили от уроков для важного дела: сегодня театр выступал еще и на новогодней ёлке для начальных классов. Семен играл Деда Мороза, а Миша — вредного Бармалея.

— О, еще одни прогульщики нарисовались, — Людмила Алексеевна гостеприимно развела руками, прерывая пение поющих. — Заходите, присаживайтесь.

— Нет, мы детей замораживать пришли. На полуфабрикаты, — тут же нашелся Семён. — Благородное дело, между прочим.

Людмила Алексеевна только покачала головой, пряча улыбку, и вернулась за фортепиано. Миша сразу метнулся к задней парте доставать из рюкзака какую-то снедь, а вот Семён перевел взгляд на меня. Его глаза — ярко-голубые, живые — моментально заметили мое состояние.

— Лерка, а с тобой что? Ты уже заморозилась?

Я попыталась натянуть привычную маску веселья, но мышцы лица слушались плохо. Вышло что-то среднее между оскалом и улыбкой. — Плоховато мне просто... Но пока теплая. — Это хорошо, — кивнул он совершенно серьезно, без тени насмешки. В его голосе прозвучало искреннее облегчение.

Он поставил свободный стул рядом со своим, пододвинул его ближе ко мне и сел. Прежде чем я успела отстраниться или возмутиться нарушением личных границ, его прохладная ладонь легла мне на лоб:

— Ну да, вроде живая. Температуры нет, — констатировал он тоном врача.

От этого простого, почти братского жеста внутри что-то дрогнуло. Не бабочки, нет. Просто стало чуть менее одиноко в этом огромном кабинете.

К нам тут же подсел Миша. И вот, уже втроем, мы сидели тесной кучкой в конце класса. ГУП. Наша «Группа Уважительных Причин». Так мы называли себя, когда из-за бесконечных выступлений переставали попадать на уроки. Название, конечно же, придумал Семён, и оно намертво приклеилось к театру, став нашим внутренним кодом. Даже чат в мессенджере назывался именно так — официально и смешно одновременно.

— Четвертый «Б», все видят скороговорку на доске? — Людмила Алексеевна взмахнула указкой, привлекая внимание притихших малышей.

Мы с ребятами повернули головы к интерактивной панели. Там светились слова: «На мели мы лениво налима ловили, меняли налима вы мне на линя?». Эту же самую скороговорку мы использовали в театре как вокальную разминку перед репетициями, чтобы разогреть связки.

— Ну что, устроим соревнование поколений? — предложила учительница, хитро прищурившись. Её глаза сверкнули азартом. — Сначала пропоют младшие, потом старшие. Посмотрим, чей хор звучит стройнее. Иванкова, бери своих кавалеров за шкирку и выходите вперед.

Четвероклашки сначала растерянно переглядывались, но под ободряющим взглядом Людмилы загалдели. Они встали неровным полукругом у доски. Когда они запели хором, это прозвучало... ожидаемо. Кто-то торопился, глотая окончания, кто-то тянул ноту так высоко, что она переходила в ультразвук. Малыши старались изо всех сил, высовывая языки от усердия.

— Стоп! — скомандовала Людмила Алексеевна, когда звон детских голосов окончательно рассыпался диссонансом. — Спасибо, молодцы. Вы стараетесь, а это главное. Садитесь.

Дети начали рассаживаться по местам, продолжая шептать текст себе под нос, пытаясь запомнить ритм.