Читать книгу На перекрестке двух тысячелетий (Адель Ивановна Алексеева) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
На перекрестке двух тысячелетий
На перекрестке двух тысячелетий
Оценить:

5

Полная версия:

На перекрестке двух тысячелетий

Борисоглебский дмитровский монастырь. Школа за Земляным валом

Насколько я помню, последняя глава касалась встречи. Как я поднимаюсь по улице Дмитрова с этой корзиной, вся усталая, в слезах, расстроенная. И вдруг навстречу отец. Ну что, казалось бы, человеку делать, когда он так долго ждал и, наконец, встретил своего отца. Я не радовалась, не смеялась, не целовала его. Я обхватила его и заплакала горько-горько. Он все понял, взял корзину.

– Пойдем, я покажу, где ты будешь жить.

Те церковные главы, которые я видела издали, – это часть большого пространства, состоящего из нескольких зданий. И именно здесь мне предстоит жить.

– Как? Под этими куполами, в этой церкви?

– Да-да-да, не удивляйся. Вот буквально два-три дня назад вся наша воинская часть стояла в этом месте. Мы ходили, куда полагается, и возвращались сюда. И вдруг позавчера появился приказ: мы переходим в другую воинскую часть, в совсем другом направлении, ближе к Грыжеву, к Вязьме, вот к этим трудным местам. Так что ты поживешь пока одна. Ну там авось я съезжу за мамой – и будете вы с ней вдвоем.

Мы поднялись наверх, он по пути показал:

– Вот видишь, слева стоит деревянный домик? Такие маленькие колонны?

Домик был симпатичный, цвета охры.

– И что там? – спросила я.

– Да там точно то, о чем ты тоже мечтаешь. Это музыкальная школа. Маленькая, но удаленькая.

Мы двинулись дальше. Вошли в эту комнату. Конечно, она называлась келья, так как здесь жили еще не так давно монахи. Здесь был мужской монастырь в честь Бориса и Глеба.

Да, снова тяжелое настроение опустилось на мою душу, на мои плечи. Тяжелые, каменные, толстенные стены, окно небольшое. В комнате три шага сделать в одну и два в другую сторону. Все. Вот такой квадратик. Но стояла койка.

– Да, вот здесь я пару раз ночевал, – сказал отец. – Так что тут даже есть кое-что мое. Вот я тебе покажу.

Он вытащил какой‑то ящик из-под кровати, перебрал какие‑то бумаги, извлек одну, довольно плотную, сложенную вчетверо, и сказал:

– А сейчас я тебе покажу то, что надо очень хранить. И я тебе поручаю: храни это. Это называется моя почетная грамота, или похвальный лист. Как только меня отпустят со службы, я снова приеду к тебе. А пока вот тебе хлебные карточки и на продукты. Узнаешь тут у соседей, как и где это делать. Что касается школы, я тебя тоже определил уже. Тебя примут в восьмой класс, хотя уже кончается учебный год. А школа находится прямо за Земляным валом, школа номер один. Ты все поняла? Пора уже становиться самостоятельной. Ну, пошли, проводишь меня.

Я повисла у него на плече.

В общем, все мои приключения с этим проводником, с этим поездом, с этими вещами закончились. Кроме огромного счастья, что я теперь тут рядом с отцом, со мной, кроме этого счастья, не было ничего.

Первое утро в монастыре

Папа уехал, я осталась одна. Ночью лежу в раздумье. Конечно, сна никакого не было. Много звуков: то где‑то грохочет, то что‑то передвигают, то кто‑то бегает. И вдруг громкий-громкий крик, и опять тишина. Но тишина еще хуже. Я лежу в полной тишине, сжимаясь от страха. Нет, нет. Надо вернуться в родной Глазов. Там веранда, там улица знакомая, родная.

Кстати, ведь эта улица, только сейчас я вспоминаю, была выложена… торцами деревьев. Таких более-менее толстых деревьев – береза, сосна; и вот эти чурбачки длиной с локоть пристраивали на дороге, и делалась дорога ровная, торцевая, потом промежутки засыпали песком. Говорили, что по этой дороге когда‑то шли каторжники, арестанты в ту самую сибирскую ссылку. Звенели кандалы. Ужасно. Нет, не буду об этом думать, это было давно.

Нет, все‑таки в родном Глазове все было ясно, понятно, все знакомо. А что здесь меня ждет неведомо? Я же ехала к папе, чтобы быть с ним рядом. А вот он встретил меня, отдал карточки, и все, исчез. И когда появится неизвестно.

Я, наконец, перевернулась на другой бок и, как ни странно, заснула и крепко спала до самого утра.


И как только едва-едва стало светать, я крадучись вышла из своей кельи-комнаты, остановилась у ворот. На них были какие‑то дощечки, надписи, фанера. На одном самом крупном прочитала: «Охраняется государством. Памятник XVI века. Борисоглебский монастырь». А с правой стороны небольшое строение, на нем надпись «Музей Кропоткина». Основателю анархо-коммунизма. Надпись старая, едва различимая, дверь заколочена. К этому времени уже никакого музея там не было.

Первая встреча с бабушкой Вассой в монастырском саду. О любви

Обойдя площадь, я снова оказалась у ворот, и вдруг навстречу мне как из сказки выплыла маленькая бабушка-старушка. Она была древняя, как стены этого монастыря. И одежда у нее была тоже смешная: наверху высокая шапка, как у бояр, на ногах – валенки с калошами и настоящий, кажется, бархатный, кафтан.

– О, у нас никак новенькая, – пропела бабушка. – Где изволили почивать?

Я показала ей свою комнату номер четыре. Она откликнулась:

– А моя угловая. И зовут меня Васса, тетка Василиса, бабка Васса. Как хочешь, так и называй.

Мне стало сразу повеселей, все‑таки я в этом огромном монастыре не одна. Она провела меня в свою комнату, на стенах были полки, на которых лежали книги, бумаги стопками и на полу тоже.

– В двадцать шестом году выселили отсюда всех монахов. Кто в другие монастыри ушел, кто на вольные хлеба подался, кто в разбойники, не знаю. А мне было сказано: Васса Митрофановна, поручаю тебе эту комнату, храни все, что тут лежит. Книги, журналы, летописи, – ты теперь за это отвечаешь.

Знакомство хорошее, подумала я, но не пора ли мне наведаться в школу. Взяла хлебные и продовольственные карточки и медленно побрела к земляному валу, к той школе, в которую определил меня отец.

День был выходной, и, немного побродив по этой слободке, я снова вернулась к монастырю, к бабушке Вассе. Мы с ней прогулялись вокруг стен, обнаружили уютную скамеечку, и она с большой охотой начала мне рассказывать настоящую романтическую историю.

– Ох, девонька, девонька. Знала бы ты, какие у меня были беды-горести. Ведь была я из простой семьи, мой батя только начал заниматься торговлей, купцом хотел стать, и вот здесь же, возле монастыря, повстречался мне один человек. Красивый, ладный, носатый, волосы пышные, стройный, как солдат. Стали мы с ним по этим аллейкам прогуливаться, спускались к речке, провожали заходящее солнце. И пришло время сказать обо всем его отцу, что есть, мол, у меня невеста, хочу жениться. А отец его был непростой, чуть не княжеского роду. Иногда мой кавалер пел, да так нежно, что сердце мое таяло. Но человек желает, а бог располагает. Звали моего кавалера Глеб. Он признался отцу и сказал, что хочет меня с ним познакомить. Только отец воспротивился, как купеческое отродье, не бывать такому.

– Ну и как же? – заслушалась я. – Ведь теперь равноправие, сейчас никаких сословий нет, все равны.

– А было‑то это тогда, когда война с японцами начиналась. Что же делать моему женишку? Решил он назло отцу уйти в монастырь, постричься в монахи. Прошло лет пятнадцать, революция, монастырь закрывают. Он к тому был лучший певчий в хоре монастырском. Голос его летел прямо к небесам, звонкий, нежный, высокий. Я иногда подходила к храму во время службы и слушала.

Старушка оперлась двумя руками на свою клюку.

– А вы можете рассказать мне что‑нибудь про историю этого монастыря? Почему он так называется?

– Ну, как же, как же, все тебе скажу, милая, – закивала бабушка Васса. – Были два брата, Борис и Глеб. Там, в Киеве, были они князья. И были оба славные, верующие. Один был великан, очень сильный – Борис. Мог через забор перекинуть любого неприятеля. А второй, Глеб, помоложе. Да и телом потощее. Ну… если Борис отличался огромной силищей, то вот этот Глеб пел так, что все заслушивались. Ну, конечно, они здесь не жили, нет. Этот монастырь назван Борисоглебский Дмитровский монастырь. А судьба их, к сожалению, была. Князь Владимир уважал их, привечал, угощал и так далее. Но склоки тогда в Киеве шли. Все время один другого, другой – третьего. Драки, драки и так далее. Не сам Владимир, а его сродник. То ли брат, то ли не знаю кто. Но только это был наоборот, не то что Владимир, человек жестокий, немилосердный. И когда стали этих двух князей, Бориса и Глеба, сильно величать, уважать и так далее… Этот человек по имени Святополк, его даже дали прозвище Окаянный. Такой был жестокий. И то ли из зависти, то ли из мести, не знаю. Но только он убил этих двух молодых, прекрасных Бориса и Глеба. Вот, милая девушка… Такая история. Образы этих князей стали образом первой русской иконы. До этого в России еще не было своих икон.

А я осталась одинокая, хоть и всегда его любила. И жила при монастыре. Ежели у тебя будет интерес такой, желание… Приходи, может, почитаешь. Древнерусский язык красивый, очень красивый.

Ну вот, так что мне стало чуть-чуть яснее, куда я попала и где я буду. А через несколько дней я была уже в школе, там, куда папа меня определил. Школа номер один за земляным валом. И пожалуйста, восьмой, девятый, десятый класс. Впереди у меня светлые годы, учеба, знания и так далее. Вот так началась моя жизнь в монастыре.

Подробнее о городе Дмитров. Кропоткин

Городок Дмитров небольшой, и расположение его таково, что оно диктовало построение и планирование этого места. Дело в том, что в центре был большой возвышенный кряж. На этом возвышении – конечно, в давние времена, в веке XV – решено было построить крепость для защиты от набегов. Это все было сделано. Наверное, не раз защитники крепости отражали набеги неприятелей. А в XV–XVI веках здесь была не только крепость, но и монастырь. Да и кто, как не монахи, могут быть защитниками Отечества? Так что монахи служили своей вере, защите страны, так, как полагается, истово. Монастырь называли… именем Бориса и Глеба. Это первые русские святые. Первые иконы были посвящены именно им. Сначала он был деревянный, как всегда, потом был огражден каменной высокой стеной.

Что касается жителей, то было, конечно, ограждение, про которое я говорила. Вот с этой слободки начинался городок. Это земляной вал, за которым были домики, церковь и школа наша.

История, как всегда, развивается в маленьких городах, в них, как в плохом зеркале, отражается история больших городов. А в больших городах уже наступал XX век. И одна революция, другая, третья. Это все не могло пройти мимо Дмитрова, хотя в довольно непростом, даже изуродованном виде.

К началу XX века городок обеднел, надо было как‑то его поднимать, найти экономическую базу для поднятия и роста города. Устроили одну фабрику, затем другую, а в тридцатые годы XX века, можно сказать, Дмитров стал чуть ли не центром огромного промышленного плана Советской России. Речь идет о канале Москва – Волга, на строительстве которого работали более двухсот тысяч человек. Но еще до тридцатых годов выделялись в нем несколько строений. Кроме маленьких деревянных домиков, было несколько помещичьих усадеб. Это прежде всего Апраксины – они служили верой и правдой царю Петру Первому, Епанчины, Алсуфьевы.

В XX веке одну из этих помещичьих усадеб решили взять под музей. Что же это был за музей? А музей был связан с человеком, которого сегодня мало кто помнит и знает, но это была великая фигура, величина – звали его Петр Кропоткин. В Москве есть станция метро «Кропоткинская» и переулок Кропоткинский, а здесь был прекрасный музей, то есть настоящая помещичья усадьба с колоннами и балконом и окруженная липами.

Отчего такой интерес к Кропоткину? Это не только он, Кропоткин, но и его семья. О них следует сказать особо. Этот человек – великий теоретик, большой знаток русской истории. Он происходил из рода Рюриковичей, причем подсчитали, чтобы в его роду не менее двадцати поколений и все Рюриковичи. Но время диктует свое, Рюриковичи укрепляли страну, а тут уже были революционные времена, и Кропоткин так увлекся теорией социализма и коммунизма, что даже создал свою теорию. Она называлась анархокоммунизм. Мы об этом судить можем только с трудом, но, по крайней мере, слово «коммунизм» там было, поэтому при советской власти ему было уделено достаточно большое место, и этот музей красовался в городе, да и в стране.

Он был человеком европейского, конечно, закала. Жил во многих странах Европы, участвовал в Парижской коммуне в 1870 году, затем поселился в Лондоне, где он женился. Жена его, Софья Георгиевна, мечтала о ребенке и, наконец, у них родилась девочка, которую назвали Саша.

О Саше Кропоткиной стоит сказать особо, так как она вошла в русско-европейскую историю. Ярчайшая личность своего времени, о ней писал сам Бернард Шоу, Сомерсет Моэм списал с нее нескольких героинь своих книг. И он же посвятил именно этой Сашеньке Кропоткиной большой рассказ, который, надеюсь, мы как‑нибудь прочитаем.

А пока Саша, достигнув восемнадцати или девятнадцати лет, решила, что ей довольно жизни в Лондоне, и она хочет увидеть Россию. И отправилась в Россию. Родители очень волновались: вдруг она попадет под влияние какой‑нибудь секты или политической группы. Ведь она слишком молода, и хотя английское воспитание строгое, но не такое, чтобы не подпасть под русское влияние. Она писала из России письма, ей действительно понравились и Петербург, и природа России, но особенно ее покорила Москва.

После нескольких лет пребывания в России она вернулась в Лондон снова. И, как ни странно, родители писали, что она не стала хуже. Правда, в своих теоретических экскурсах почему‑то ей очень понравилось движение, которое называлось нигилизм. Мы не знаем этого, но, по крайней мере, она вернулась в Лондон и укрепилась сильно.

Надо сказать, она была очень хороша собой. Но все‑таки родовые корни Рюриковича сказывались, она была быстрая, энергичная, вспыльчивая, горячая. Не зря она вдохновила и Шоу, и Моэма.

Но между тем наступал уже более решительный миг, 1917 год. Одна революция, февральская, мартовская, Керенский во главе Временного правительства. Вторая революция будет в октябре. Но в середине этого периода, 6 июля, началось двоевластие. С одной стороны, эсеры и несколько других партий, которые к ним примыкали, и с другой стороны – большевики. Вот это междуцарствие было несколько месяцев, пока не начался октябрь.

В октябре Ленин провозгласил: социалистическая революция, о которой мы столько лет говорили, мечтали, свершилась. Но вот что удивительно. Председателем в тот день революции (25 октября или 7 ноября) был не Ленин, а Троцкий. То ли Ленин решил ему сделать подарок ко дню рождения, то ли сам Лев Давыдович сделал себе подарок, но только выстрел с «Авроры» произошел именно 7 ноября.

Конечно, Петр Кропоткин, услышав все эти новости, сначала сомневался, думал, ехать или не ехать. В конце концо, все‑таки отправился в Россию вместе со своей женой Софьей. Дочку они оставили в Лондоне. И здесь, видимо, происходили какие‑то крайние события. Революция‑то происходила везде не так, как в кино показывают. Пришли, взяли Зимний дворец, и все. В каждом месте была своя особенность. И кто там побеждал, кто не побеждал – неизвестно. Только, конечно, кое-кто называл это «заварушкой», «переполохом», да никакая это не революция, скоро все будет по-прежнему.

Может быть, так и думали хозяева близлежащих усадеб, в том числе Апраксины, Епанчины, Олсуфьевы. Но нет, по-прежнему уже не станет… И все‑таки даже это не смогло смести с лица земли город Дмитров. Он укреплялся, несмотря на то, что жить было негде, строительства не было. Именно в Дмитрове нашли себе место Голицыны, Шереметевы. Никто не хотел их принимать, когда их выслали из Москвы, а город Дмитров принял.

Песни эпохи. Кирпичики

Что происходило в двадцатые и тридцатые годы, даже мне трудно передать, но песни рассказывают иногда больше, чем даже мемуары.

Была у нас нянька Зина, кажется, она работала на заводе. Она пела:

На окраине где‑то городаЯ в убогой семье родилась,Горемыка я лет пятнадцатиНа кирпичный завод нанялась.Было трудно мне время первое,Но потом, проработавши год,За веселый гул, за кирпичикиПолюбила я этот завод.На заводе том Сеньку встретила,Лишь, бывало, заслышу гудок,Руки вымою и бегу к немуВ мастерскую, набросив платок.Каждую ноченьку с ним встречалися,Где кирпич образует проход…Вот за Сеньку‑то, за кирпичикиПолюбила я этот завод.Но, как водится, безработицаПо заводу ударила вдруг,Сенька вылетел, а за ним и я,И еще двести семьдесят штук.Тут война пошла буржуазная,Огрубел, обозлился народ,И по винтику, по кирпичикуРастаскал опустевший завод.После Смольного, счастья вольного,Развернулась рабочая грудь,Порешили мы вместе с СенькоюНа знакомый завод заглянуть.Там нашла я вновь счастье старое,На ремонт поистративши год,И по винтику, по кирпичикуВозродили мы с Сенькой завод.Запыхтел завод, загудел гудок,Как бывало, по-прежнему он.Стал директором, управляющимНа заводе товарищ Семен.Так любовь моя и семья мояУкрепилась от всяких невзгод…За веселый гул, за кирпичикиПолюбила я этот завод.

История в том числе и предприятий города Дмитрова.

Новая школа. Знакомство с Валей

– О, у нас новенькая! – вскричала девица. В руках у нее была кроме портфеля нотная папка. – Как тебя зовут?

Я ответила и спросила, как ее зовут.

– Меня зовут Валя. Хочешь, садись со мной? – И потянула меня за руку к парте у окна.

Но на следующей перемене учительница посадила «новенькую» (меня) поближе к себе – за вторую парту. Кажется, был урок литературы. Я, не опуская головы и не отрывая глаз, смотрела на пожилую, но привлекательную учительницу. Даже не заметила, как прошел час и раздался звонок с урока. Только после урока я обратила внимание на мальчика, который сидел рядом мной.

Конечно, он был не такой красавец, как тот певец в северном моем городке Глазове, но тоже очень высокий, большеглазый, с пепельными волосами. И назвал он себя «Я Голицын». Мне эта фамилия ничего не сказала. Я еще не знала ни истории, ни роли Голицыных в русской культуре. Поэтому промолчала.

В классе на перемене стоял гвалт. Мой сосед не участвовал ни в каких шалостях и шумихе. Он был очень серьезным и задумчивым. Валя сразу подбежала ко мне.

– Посмотри. А этот такой молчун, что я даже не помню, как его зовут.

Тут он вдруг оглянулся и сказал, обращаясь ко мне:

– День добрый. Меня зовут Илларион.

Валя хихикнула.

– Ну как же такое длинное имя, а покороче нельзя? Коля, как Николай или Валентин – Валька, – затараторила она.

Илларион пожал плечами и ничего не ответил. А мы с Валей переглянулись.

После уроков Валя Козлова показала мне, где находится музыкальная школа. Маленький домик, такой темно-желтый, охрой покрашенный, с деревянными вроде бы колоннами, одноэтажный. Но там было пианино, и она там занималась. Конечно, для меня это было место желанное. И девочка мне понравилась, и на пианино мы теперь могли иногда играть. Валя оказалась очень шустрой и смелой, не то что я.

Еще одна беседа с бабушкой Вассой

На этот раз я вышла из своей кельи и увидела эту бабушку, то ли соседку, то ли не знаю кого в довольно приличной форме. Она приглашала заходить, и я зашла.

Да, в ее комнатке были сверху донизу какие‑то бумаги. Бумаги, амбарные книги, может быть, даже летописи, не знаю.

«А хочешь, сама приди и читай, может, что и поймешь». В тот раз я только поняла, что здесь книги по древнерусской литературе, которые мы немножко в школе изучали. Нет, «Слова о полку Игореве», конечно, не было, но «Повесть временных лет», «Летописи», «Летопись новгородская», «Летопись дмитровская».

– Ты посиди, девонька, почитай. А я по водичку схожу.

И оставила меня с этими книгами. Я что могла, то перебирала, перекладывала. Мало что понимала, но все‑таки были не только на церковно-славянском языке книги, но и переведенные на русский язык. Передвигая, перебирая, я нашла, наконец, то, что хотела, попались мне очень красивые слова. «О, светло-светлая, о, красно-украшенная земля русская, ты уже за холмом!» Какие красивые обороты.

Но вот попалось мне еще одно слово. «Слово о законе и благодати», автор митрополит Илларион. И бабушка прочитала со своим церковнославянским языком, и я сама, как бы понимая уже, что такое, прочитала это по-русски. Но главное, что я вынесла, – не то, что закон есть закон, но есть еще и добрые пожелания и стремление кому‑то помочь, то есть благодать. Но самое главное, что меня остановило и удивило, и я даже чуть не вздрогнула, это было имя Илларион. «Это же наш Илларион Голицын, который в нашем классе чуть ли не со мной за одной партой сидит. Вот это да. Спрошу его, были ли у него священники в роду. Может, в честь этого митрополита его назвали».

В общем, на первый раз мне хватило впечатлений. Все это отложила, поблагодарила бабушку Вассу. Лицо ее сейчас я разглядела – это было чисто печеное яблоко, сморщенное. С такими глазками маленькими, подслеповатыми. Но такое улыбчивое и такое доброжелательное, просто прелесть.

Илларион в честь митрополита

Я про все это, конечно, рассказала кому? Своей подруге Вале Козловой. Валя всплеснула руками.

– Да, конечно, конечно, нашего Голицына назвали в честь этого митрополита. Он же такой красивый. Ой, дорогая подружка, я его просто обожаю. Не просто он мне нравится, но я его просто обожаю.

– Ладно тебе, Валя. У тебя что ни встреча, что ни знакомство, то сразу обожаю, обожаю. Подожди еще.

В общем, на том мы с ней то ли простились, то ли пошли к ней домой уже. Ее мама готовила нам наверняка или чай, или картофлянники какие‑то. Вот так и расстались.

В школе именно Валя, а не я так смело подошла к Голицыну и спросила:

– Твое имя Илларион, значит, ты из семьи священников?

Он нахмурился и ничего не ответил. А его такое красивое лицо помрачилось. Но все так же лежали пепельного цвета локоны, все так же смотрели слегка затуманенным взором его глаза. Он отошел. Мы поняли, что не надо было спрашивать, но только чтобы оправдаться, Валя еще добавила:

– Да мы просто хотели тебя попроще как‑то назвать. – Валя продолжала: – А как же тебя коротко зовут? Мы знаем, что Петр – это Петя, Николай – это Коля, а тебя как?

– Илларион, – сказал он и отвернулся.


Позднее мне удалось узнать не только о родителях Иллариона, но и о других подробностях. О Дмитровлаге, о брате Елены Николае Петровиче. Но случилось это через много лет.

Здесь необходимо переключиться на другое время, более раннее.

Владимир Михайлович Голицын – моряк, художник, князь

1930‑е годы.

На территории Борисоглебского монастыря с некоторых пор появилась контора Дмитровлагеря (ДМИТЛАГ), который был создан для использования заключенных на строительстве канала Москва – Волга. Самый многочисленный лагерь из всей системы ГУЛАГа. Контора управления находилась на территории Борисоглебского монастыря.

В основном это были осужденные по уголовным статьям, но встречались и политические. В Дмитрове жили многие представители бывших дворянских родов, некоторые шли работать на строительство канала вольнонаемными. Брат Владимира Голицына, Сергей Михайлович Голицын, тоже работал на строительстве канала вольнонаемным.

Уже несколько лет как поселились в этом городке Дмитрове влюбленные – Елена и Владимир.

Сначала никто не хотел им сдавать ни квартиру, ни комнату. Они кочевали по городу. И наконец, нашлась добрая хозяйка, которая не только дала им комнату на первом этаже, но и стол и две кровати. Мы можно попытаться представить, как это было. Стоит посмотреть на одну фотографию Владимира Голицына и Елены Шереметевой. Вот из окна домика на первом этаже смотрят две смеющиеся физиономии. Кругом драмы, трагедии, а они смеются. Вот уж поистине с милым рай и в шалаше. Между ними кукла для чайника, сделанная своими руками. Шереметева и Голицын радовались тому, что они вместе, смеялись, глядя на солнце, и рожали детей одного за другим. Их было уже трое.

Глава семейства Владимир Голицын обожал море, русский Север. Он рисовал картинки к журналам, часто быстро уезжал и стремительно возвращался назад, к своей Леночке и детям.

Познакомились Владимир и Елена в Москве. Знойное лето выдалось в июле 1920 года в Москве. Затем буйным шквалом дождь пронесся над столицей, и целые потоки воды, а вместе с ними и мусор, накопившийся за годы, неслись и неслись от Маросейки и через Лубянку…

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Елена Шереметева, молодая красивая девушка с длинной косой, стройная, с волосами, расчесанными строго на прямой пробор, с точеным, классическим профилем, стояла на улице рядом со своей теткой Марией Сергеевной. Они любовались открывшейся картиной. Навстречу от Лубянки поднимался молодой человек, не уступающий по красоте строгой красавице: смелое лицо, крепкая открытая шея, крутые плечи, на груди тельняшка. Тетка Мария (так они называли ее в семье) протянула ему руку и сказала:

bannerbanner