
Полная версия:
На перекрестке двух тысячелетий

Адель Алексеева (Созонова)
На перекрестке двух тысячелетий
Автобиографическое повествование
Счастливая невозвратимая пора детства… Как не любить, не лелеять память о ней… Как не пересматривать старые фотографии с мамочкой, подружками, бабушкой ласковой, строгим отцом…
В оформлении обложки использована картина Нины Ароновой

© Алексеева А., 2026
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026
Вместо предисловия
А.С. Пушкин
Играй, Адель,Не знай печали;Хариты, ЛельТебя венчалиИ колыбельТвою качали;Твоя веснаТиха, ясна;Для наслажденьяТы рождена;Час упоеньяЛови, лови!Младые летаОтдай любвиИ в шуме светаЛюби, Адель,Мою свирель.Владимир Костров
Мы последние этого века,Мы великой надеждой больны.Мы – подснежники. Мы из-под снега,Сумасшедшего снега войны.Доверяя словам и молитвам,И не требуя блага взамен,Мы по битвам прошли,Как по бритвам,Так, что ноги в рубцах до колен.И в конце прохрипим не проклятья —О любви разговор поведемМы последние века. Мы братьяПо ладони, пробитой гвоздем.Время быстро идет по маршруту,Бьют часы, отбивая года.И встречаемся мы на минуту,А прощаемся вот навсегда.Так обнимемся. Путь наш недологНа виду у судьбы и страны.Мы – подснежники. Мы из-под елок,Мы – последняя нежность войны.Николай Заболоцкий
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!Лишь именем одним я называюсь,На самом деле то, что именуют мной, —Не я один. Нас много. Я – живой.Не позволяй душе лениться!Чтоб в ступе воду не толочь,Душа обязана трудитьсяИ день, и ночь, и день, и ночь!..Булат Окуджава
Былое нельзя воротить – и печалиться не о чем,У каждой эпохи свои подрастают леса.А все‑таки жаль, что нельзя с Александром СергеичемПоужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа……Былое нельзя воротить… Выхожу я на улицу,И вдруг замечаю: у самых Арбатских воротИзвозчик стоит, Александр Сергеич прогуливается…Ах, нынче, наверное, что‑нибудь произойдет.Пролог: рождение, исчезновение и новая встреча
Однако, надо сказать, у меня начало детства не было гладким, безмятежным… Молодые мои папа и мама зарегистрировали свой союз, и мама решила познакомить своего жениха с родителями. Она настояла поехать на Рождество к ее родителям в Котельнич. Стояли холодные рождественские дни 1928 года. Праздничный стол был накрыт по старому обычаю, бабушка и дедушка постарались. Настоящий запеченный в печке гусь, разговоры, то да се. Мы веселились, ели, пили, и вдруг мой жених проговорился: «Мы ведь с Ниной скоро едем на Кавказ. Как активных комсомольцев нас включили в первую группу туристов». Что тут случилось с дедом! Боже мой! Он залпом выпил полстакана водки и закричал: «Вон из моего дома!» Мы с Ванечкой испугались и бросились из гостиной в девичью комнату. Бабушка почему‑то побледнела, хотя на щеках ее всегда был румянец, и поспешила в горницу к отцу. Она знала, что делает.
И все‑таки было еще слышно, как дед бушевал, кричал на бабушку. А мы только и ждали, чтобы успеть одеться и броситься к поезду. Наконец вроде бы все стихло. Мы с Ваней улеглись на довольно узкую кровать и затихли. Сколько прошло времени, неизвестно.
Павел Петрович сразу возненавидел и слово «комсомол» и всех людей, кто туда вступает. Сколько он выпил водки или самогона – неведомо, но только излив бабушке весь свой гнев и возмущение, он встал и вышел во двор.
Мой отец и будущая мама радовались, что попали в теплую, мягкую, чуть ли не на перине, кровать, и предались сну…
И тут за окном послышалось такое сквернословие, такие матерные слова, сказанные с такой злостью, что молодые вскочили. Вскочили потому, что дед в их комнате стал бить окна снаружи. Он разбивал и колотил их чем‑то тяжелым. Ведь они не только поженились без благословления родителей, но и стали членами Союза молодежи. Оба окна в комнате были выбиты, и внутри поселился немыслимый холод. Так прошла первая брачная ночь моих родителей.
Это было в первых числах рождества, а ровно через девять месяцев уже в Вятке в больнице я появилась на свет. Это случилось 5 октября. Младенец оказался хилым. Помню только две болезни. Одна, вероятно, корь. Я лежала под лампочкой, обвязанной красной тряпкой. А еще помню какую‑то болезнь со страшным названием – экзема. По нынешним временам это называется, наверно, диатез. Мои ручки забинтованы, но не только ручки, но и пальчики. Бабушка и мама сидят у кроватки по очереди и почему‑то обматывают марлей каждый пальчик отдельно. Как ни странно, года через три я окрепла и стала похожа на крепкий, маленький белый гриб.
Что стало с дедом, мы не знали. Мы еще встретимся с Павлом Петровичем, хотя это, может быть, не доставит удовольствия. Человек он был крайне резкий, даже грубиян.
А через девять лет (или чуть больше) Павел Петрович Смертин вернулся из ссыльного лагеря в казахстанских степях. Его посадили в начале коллективизации, которой он противился со страшной силой и даже создал группу против тех, кто проводил коллективизацию.
Перед началом войны мы с мамой появляемся в деревне Паназырево. А он только что вернулся из лагеря (тюрьмы). Он мрачный, молчаливый, ни с кем не разговаривает. Каждый день отправляется с восходом солнца в лес. Собирает только свои любимые грузди. И целый день спит. Иногда наведывается к речке, чтобы проверить, целы ли «морды» (приспособления для ловли рыбы).
Мрачен, сердит, нелюдим был Павел Петрович. Да еще и фамилия такая – Смертин. То ли дело мой другой дедушка по папиной линии – Дмитрий Кузьмич. У него более двадцати пчелиных ульев, а в середине двора он соорудил колодец с колесом метра полтора в диаметре. И не надо бежать к реке за водой с ведрами. А еще приделал ручки. Ребята хватались за них и катались на колесе: вверх-вниз.
Полная противоположность деду – бабушка Февронья Михайловна. Она румяная, веселая, хлопотунья. Помнится, она устроила такой полог над широкой нашей с мамой постелью. Там снаружи как безумные жужжат, мечутся комары. Мы с мамой смеемся. Прошло еще часа два, мы встали. А на столе нас ждет уже пышный пирог с земляничкой.
На этой станции поезд останавливается не более минуты. И мы с Шурой и мамочкой торопимся к нему, чтобы успеть, пока стоит поезд, продать сколько‑нибудь ягод. Денежки нужны.
Однажды пассажир в полосатой пижаме выскочил из вагона и велел насыпать пять стаканов земляники. Но паровоз засвистел, и он бросился к вагону. А я осталась и без ягод, и без денег. Но это было, правда, один раз.
Мы собрались и решили ехать обратно. А дорогой в пути всего три-четыре часа. Вот станция Свеча. Оттуда когда‑то моя мама в лапоточках пешком отправилась учиться в Вятку. А вот и Котельнич.
Мама смеялась: «У Котельничи три мельни́чи: параве́ча, водяни́ча, а теперь еще и электри́ча». Она была в хорошем настроении и в оставшиеся часы стала рассказывать про дедушку Павла.
– А сейчас расскажу тебе, дочка, про нашего деда. Мальчишкой он был, наверное, драчун и грубиян. А чуть подрос и ударился в политику, стал эсером. И вел тайную жизнь. Но вдруг появляется урядник с проверкой. Ходит по деревням. А след Павки исчез.
Оказалось, быстро переплывал он реку и прятался у кумы. Там у него была не комната, а подвал. В нем он мог пережидать, пока урядник не удалится из этих мест. Пережидать нужно было три–четыре дня. И что он удумал. Кума притащила ему кучу красных ниток. И он вязал, вязал, вязал. Из ниток этих получился шарф длиной два, а может, и три метра. Однако урядника не стало. И кто‑то свистом дал знать Павке, что можно возвращаться. Это было в 1905 году.
А дальше его биография была еще хлеще. Началась Первая мировая война. Затем Февральская революция. Слух по земле прошел: «Ленин возвращается из-за границы». Кто поедет на встречу? От воинских частей однопартийцы-эсеры выбрали его. Так что наш Павел Петрович, ясное дело, принял участие в этой заварушке. После Октября, похоже, в революции разочаровался.
Наступил НЭП. Вот тут он понял, что его время пришло. Что хочешь, то и делай. И что ты думаешь, доча? Мы проехали в Кательнич. Наш дед заполучил (уж как не знаю) дом. Он до сих пор цел.
На реке Парюг дед построил мельницу. Скупал зерно по дешевке. А из муки бабушке нашей велел печь пироги и плюшки. На втором этаже они жили, а на первом была лавка и шла шустрая торговля.
Поезд остановился.
– Вот мы и переправились через реку Вятку, тут нам и выходить.
Так я узнала еще кое-что о своем дедушке Павле Петровиче. О последних годах жизни Павла Петровича и его жены, моей бабушки, Февроньи Михайловны, мы еще узнаем в конце книги.
Глава первая
Вятская трилогия. Нолинск, Савали, Глазов
Нолинск
В глухих сосновых и еловых лесах, где‑то далеко жил городок под названием Но́линск. Чтобы добраться из Нолинска в Вятку надо было доехать на телеге до реки Медведицы, Медведица впадала в реку Вятку. Но за эти годы реки обмелели. Хотите добраться до Нолинска? Железная дорога? Ноль железных дорог. Шоссейная дорога? Ноль шоссейных дорог. Поэтому городку этому дали название Нолинск. А вокруг Нолинска деревеньки, села. Одна называется Швариха, другая, верстах в десяти, – Сысоево. Отсюда и пошла наша семья, наша родина.
Как поселились предки в этом Сысоево? Не раз я слышала рассказ дяди Аркадия и моего отца. Дядя Аркадий сказывал так: «Пришли лет двести назад в вятские леса беглый от Пугачева мужик по прозванию Сысой и два его сына, Степан да Иван, сделали вырубку на высоком взгорке у ручья с ласковым названием Ключик, стали дома рубить, сыновья девок себе нашли, оженились – и пошли от них дети – “степанята” и “иванята”».
Разные были мнения о первопоселенцах этой деревни. Другие говорили, что это были не беглые из Пугачева войска, а казаки, потому прозывали их «шароварники».
Детей отдавали в церковно-приходские школы, с какого года – неизвестно. Там читали Библию, и дядя Аркадий, подражая библейскому стилю, говорил: «Иван родил Петра, Петр родил Николая, Николай родил Андриана, Андриан родил Кузьму, а после Кузьмы был Дмитрий, и Кузьма и есть наш дедушко. Я Аркадий Дмитриевич, а брат мой Ваня – Иван Дмитриевич.
Что касается отца моего, то сочли его, видимо, весьма способным к учению. Учительница по фамилии Коробова из своей зарплаты часть денег отчисляла на обучение Вани в реальном училище.
В 1914 году в десятилетнем возрасте он получил охвальный лист за большие способности в учении. Это был год столетия со дня рождения Михаила Юрьевича Лермонтова, и потому на похвальном листе были прекрасные рисунки к произведениям поэта.
Дядя Аркадий. кроме приходской школы, нигде не учился, однако проявил такое старание, что дошел своим умом до большого знания в пчеловодстве. Он стал знатным пчеловодом Вятской губернии, даже участником выставки достижений народного хозяйства в Москве (ВДНХ), где отвечал на вопросы профессоров о жизни пчел.
Незабываемые Са-ва-ли!
Странное слово, странное звучание – в нем что‑то французское и что‑то местное…
Может быть, не испытали бы мы таких страхов, если бы не рассказы о легендах барского дома и громадного парка, окружавшего его. В парк вела бесконечная каменная лестница, а внизу – деревянная колода и ключ чистейшей воды, бивший из-под земли. И там появлялась «танцующая дева».
Ходили слухи, что тут случилась вполне гоголевская история. Девушка по имени Эмилия долго мечтала родить мальчика и наконец родила. Однако ночью, когда младенец заплакал, она не проснулась, не услышала его жалобного крика, а когда утром взглянула в кроватку – ребенок был мертв. С тех пор она все время ищет его, бродит по окрестностям, слышит детский голос и зовет – то мальчика, то какого‑нибудь мужчину. И будто когда‑то двоих мужчин после таких встреч находили мертвыми…
Вокруг дома бешено цвела сирень. Как‑то, пробираясь сквозь кусты, я упала – и в колено вонзилось стекло, да так, что и теперь еще виден шрам.
Богатство усадебного парка – свидетельство терпеливого выращивания разнообразных видов деревьев и в то же время упрек потомкам. Лиственницы, дубы, клены, березовые и липовые аллеи. Справочники говорят, что в парке было более тысячи пород деревьев. Но в моей памяти ярче всего сохранились кусты бересклета.
Каменная лестница спускалась вниз, к реке Шошма, до искусственного кургана. Лесные опушки, озеро, ручьи, заросли кустов.
Через парк можно выйти на курган. О таинственном кургане говорили: его не только соорудили пленные французы, но там их и хоронили.
Весь парк дышал какой‑то светлой тайной. Там были и аллея влюбленных, и тайный грот, и место встреч.
Первые страхи, первые ужасы, без которых не проходит ни одно детство, – видимо, в этом есть потребность у человека. Но это – метафизические страхи-ужасы.
И все же что за странное название этого сельца? Когда‑то оно называлось Богородское, так же как и деревянная церковь (1685). Одни переводят «Савали» с языка марийского, что означает «ложка» (но почему?). Другие – с удмуртского.
Но не ближе ли французское слово «сельави»?
Сколько исторических нитей просматривается в этих Савалях! Сколько говорящих фамилий! Упоминается Татищев, денщик Петра Первого, разумеется, родственник историка Татищева, губернатора Астрахани.
Да и что мы знаем о помещичьих, барских усадьбах в тех отдаленных местах? Вокруг Москвы и больших городов «лепились» эти усадьбы, а тут, в двухстах верстах от Вятки, на увалах близ Урала – неизвестность.
Однако упоминается надворная советница Овцына. Да это же знакомая фамилия: изучая историю династии Шереметевых, я погрузилась в архивы и там встретила упоминание об офицере Овцыне, красавце и храбреце, который был охранником у сосланных в Березов Долгоруких, участвовал в экспедиции Беринга, а вдова, барыня Софья Ивановна Овцына (1816–1902), оказывается, самая деятельная устроительница поместья Савали. Какие же надо иметь образование, энергию, настойчивость, чтобы возвести в глухой провинции этакое создание – дом с полукруглыми окнами, террасами, затейливостью чуть ли не времен Людовика. Это она разбила такой парк, это она выращивала редкие для тех мест теплолюбивые фрукты и растения. Ай да женщина!
Но не обошлось и без французов: в дни Французской революции 1793 года из Парижа бежали аристократы, и кто‑то из них добрался до Вятки. В 1812 году – снова нашествие французов, теперь уже пленных. Человек со знатной фамилией Де-Собр, спасший своего командира, взял себе русское имя Николай Павлович и поселился здесь, в имении! На стенах оранжереи парка были выбиты буквы «Н.П. Де-Собр».
Говорили, что возле церковной ограды сооружен был искусственный грот, выложенный цветными уральскими камнями. Тут, разумеется, тоже не обошлось без легенды: якобы в том гроте похоронена прежняя помещица, которая утопилась в реке Шошме оттого, что ей изменял супруг.
Уж не была ли это та самая «танцующая дева»? А может быть, «белая дама», чей призрак является в барском доме?
Умный царь Петр, отличавшийся космогоническим разумом, не просто прорубал окно в Европу, не просто строил город на Неве – нет, он видел будущее России в ее безграничных просторах и спешил, спешил, дабы успеть заразить грамотой и просвещением территорию за Уральским хребтом.
И всемирная отзывчивость в русском характере, о которой говорили Пушкин и Достоевский, – не от этого ли смешения народов – и местных, и плененных в многочисленных войнах? Шереметевы – золотая нить, Татищев – золотая нить, и Овцыны – тоже… Да и Артемий Волынский, печально прославившийся во времена Анны Иоанновны, – золотая ниточка истории…
И еще добавим: кажется, в 1930‑х годах в Савалях работали (скрывались?) работники Наркомзема Кондратьев и Чаянов, не согласные с методами коллективизации.
И наконец, еще одна и, быть может, самая дорогая частица золотой нити истории – Лев Николаевич Толстой. Что общего между Савалями и яснополянским гением?
Толстой переписывался с помещиком Александровым. Мало того, он якобы приезжал туда к своей родственнице. Лев Толстой посещал Казанский университет, а Казань расположена в нескольких верстах от Малмыжа. Так вот где разгадка тайны Толстого и Савалей! Великого Льва всегда занимали вопросы сельского хозяйства, земства, и в собрании сочинений есть следы переписки француза Де-Собра и наследника помещика Александрова.
Вот как писал о Савалях журналист Маракулин: «Лев Николаевич Толстой во время своего учения в Казанском университете не раз и не два наезжал в гости к богатым помещикам Вятского края – сахарозаводчикам Александровым в их родовое поместье Савали, до которого от Казани рукой подать».
Глазов. Наш дом на улице Сибирской
Веранда
С давних пор уездные обитатели сами были и архитекторами, и строителями своих домов. И не удивительно, что четвертую часть второго этажа нашего дома занимала веранда. Мои сказочные мечты обитали именно на веранде.
Там стояло огромное деревянное сооружение размером с пианино и называлось это ЛАРЬ. Крышка открывалась не как у пианино, а была наклонной, и в этом ларе хранились мука и крупы.
Никаких окон, стекол на веранде, но на двух столбцах по диагонали висел гамак.
Папа из одной поездки привез мне в подарок бинокль. Садясь к гамак, слегка покачиваясь, я смотрела, конечно, на небо. В облаках угадывала какие‑то фигуры – то медведицу, то слона. А однажды мой бинокль увеличил большую, белую, с белой бородой голову. Мне казалось, что я вижу перед собой улыбающееся лицо и очень добрые глаза. Он улыбался и так приветливо смотрел на меня, что я тут же решила: «Так это же Бог!» Но более ничего не подумала, так как подул ветер и сказочная голова исчезла. Прошли дни, в небе опять были белые облака, но сколько я ни смотрела – больше головы Бога я не видела.
Большое место на этой веранде занимал велосипед, который сверкал серебристыми спицами. Мне было запрещено к нему даже приближаться. Им владел только мой отец, наш царь, король, хозяин, а для меня – кумир.
Когда он был в хорошем настроении, спускал велосипед вниз, мы шли к реке: мамочка и я с Шурой. И все мы втроем оказывались на отцовском велосипеде. Он, видимо, был человеком отчаянной храбрости. Вез он нас не по ровной дороге, а непременно по тропинке, которая шла вдоль крутого обрыва к реке Чепце. Как же он не боялся? Это же было безрассудно, и мы могли сорваться вниз.
А ведь вся наша семья уже знала печальную участь папиного брата Саши. Ему было лет восемь, когда он так привязался к лошадям, что постоянно пропадал в конюшне. И чем это кончилось? Однажды лошадь почему‑то ударила копытом папиного братца, и он почти полностью потерял зрение.
Видимо, мой отец был наделен таким характером: в нем смелость сочеталась с осторожностью. Мой папа говаривал: «Знаете, что такое жизнь? Это как езда на велосипеде. Остановишься – упадешь, а будешь двигать ногами – все в порядке».
Веранда, веранда… В одном углу на веранде стояла старинная этажерка, и в ней были книги: «Княжна Джаваха» Чарской, «Всадник без головы», «Зверобой», «В скалистых горах».
В другом углу были не всем понятные вещи: большая корзина, вернее сундук, плетеная из ивовых веток. (С этой корзиной я потом поеду в Москву.) Были там и лапти, и валенки, а главное – пестерь. Что такое пестерь? Тогда не было рюкзаков, а изобретение вятских умельцев заменяло рюкзак. Что только они не изобретали! И глиняные горшки как чайник, и матрешек.
В начале войны с этим пестерем была такая история. Мы с Шурой пошли обменять мамочкин костюм и капот на молоко. Обменяли. Нам дали трехлитровую бутыль молока. А это не то что сейчас – толстостенные бутыли, они были тонкие из обычного стекла.
Шура обмотала ее тряпками и сунула в котомку. Холщевые лямки крепили ее за спиной. Был март месяц. Где‑то уже оттаяло, а где‑то…
Шура шагнула через лужицу и грохнулась прямо на лед. Так что вместо молока мы принесли остатки прежней бутылки. Увидев нас, бабушка заохала и запричитала: «Ой, дурехи вы, дурехи». А отец сказал: «Что у тебя в голове, Александра? Опилки? У нас же на веранде стоит такой пестерь! Головой думать надо! И взять не котомку, а пестерь». Вообще нас воспитывали в строгости, особенно бабушка и отец.
Если ларь был вместилищем муки и круп, то, готовясь к зиме, отец покупал полтуши барана и хранили ее зимой в чулане. Это очень холодное место и очень страшное. А зимы‑то были ого-го! Страшнее чулана был только чердак. Там крутились то ли летучие мыши, то ли домовые, и какие‑то звуки неведомые будили воображение.
Гадания
Гадали, конечно, в канун Нового года. Гадали по-разному. Кто‑то отправлялся на улицу и первому встречному человеку задавал вопрос: «Вас как зовут?» Прохожий отвечал. А это значит, что имя этого прохожего для одной из нас будет особенно важным в этом году. Может, появится жених?
Или еще было такое гадание. Надо было бросить свой валенок с веранды на улицу. И кто его подберет, тот и будет жених. Я постаралась забросить свой валенок подальше. И что же? Как раз мимо проезжала лошадь, и валенок оказался в санях. Все засмеялись дружно: «И где твой жених? Где валенок?»
А еще гадали на тенях на желтоватой стене ларя. Мы приносили скомканную бумагу, свечку. Слева – ларь, справа – свеча, а между ними – противень, на которйы каждый из нас клал свою скомканную бумагу по очереди и поджигал ее. Надо было смотреть на тень на ларе и толковать увиденное. Почему‑то всегда получались странные тени: то телега, чем‑то груженая, то гроб, то понурая лошадь. Становилось страшно.
Наши соседи
На втором этаже рядом с нами жила очень старенькая бабушка, в прекрасной вязаной черной безрукавке, а с ней вместе, видимо, внучка. Но какая?! Толстая девочка с очень редкими, как у ежика, короткими волосами, молчаливая и послушная. Мы с ней вместе поступили в первый класс, я уже была в четвертом, а она по-прежнему в первом. На мамин вопрос о родителях бабушка этой девочки ответила коротко: «Оба погибли в гражданскую войну».
А самым страшным был первый этаж. Там у окна всегда сидел косматый черный старик. Он кричал, если мы подходили близко к окну, но тут же возвращался к своему делу. Делом у него были лапти, которые он плел круглый год, а еще рыбные сети. Говорили, что жена его погибла, дочь сошла с ума, а он обозлился на весь мир.
После шестого класса я работала в детском саду. Однажды я прогуливалась с группой маленьких ребятишек у реки. Мы только перешли мост. Когда я оглянулась, то увидела женщину, которая бежала по мосту к лесу совершенно голая. Это была та самая дочь черного старика. Мы кубарем успели скатиться вниз к реке, сердце мое бешено колотилось. Было страшно, потому что я не понимала, что это такое. Сейчас я знаю, что психически больной человек может бежать и не видеть вокруг себя ничего.
Сейчас спустя годы я осознала, что только в одном доме две семьи были жертвами гражданской войны, а сколько же их было всего!
Умная лошадь
А вот какая история произошла с моим отцом в разгар гражданской войны. Деревенских парней, которым исполнилось пятнадцать лет, забирали в армию: кого в Белую, кого в Красную. Самые жестокие бои развернулись между «красными» и «белыми» в районе Камы и Казани.
Мой будущий отец тоже был мобилизован в армию Колчака. Предписано было явиться в полк с лошадью. Когда он прибыл на телеге, запряженной лошадью, оказалось, что все его лицо было в красных пятнах, и он еле мог стоять на ногах. Посмотрели на пятнадцатилетнего Ваню, замахали руками: «Езжай обратно. У тебя же тиф! Ты нас всех перезаражаешь!»
Он только и смог, что развернуть телегу. Лег на спину и потерял сознание. Одна, без всякого понукания лошадь по кличке Сметанка пошагала домой. Так он и доехал до родительского дома в деревне Сысоево, до которого было километров тридцать. А там уже вся семья лежала больная вповалку.
«Как ни странно, я остался жив, смерть прошла мимо меня. Но я еле оклемался, а когда смог подниматься, стал ухаживать за болящими, – рассказывал отец. – Было нас одиннадцать братьев и сестер, а осталось только четверо.
В городском саду
Папа, я и парашют
В каждом уездном городке, еще и при царях, непременно устраивали сад или парк. Там стояла церковь с колокольней, на краю обрыва над рекой Чепцой строили ротонду, белую, красивую. Вокруг прогулочные аллеи и огромный сарай непонятного предназначения. После революции вскоре вышел указ, и возле церкви на воротах появилась надпись «Религия – опиум для народа». И было провозглашено: «Теперь ясно, что Бога нет».
Что же делать с этими церковками, колоколенками из хороших кирпичей? Церкви превращались в склады, кирпичи колоколен пытались использовать для строительства собственных домов. Но увы. Кирпичи были так плотно сцеплены чем‑то, что невозможно было их разделить, и пришлось оставить. Семечки березы попадали на верх колокольни и там иногда вырастали маленькие деревца. Но чаще всего их облюбовывали вороны и строили там себе гнезда.

