
Полная версия:
На перекрестке двух тысячелетий
А вот еще хорошее воспоминание о Глазове, связанное именно, хотя печальными днями начала войны, но ведь туда прибыли в большом количестве эвакуированные из Москвы и Петербурга. Это были какие‑то чудеса. Это люди как будто с другой планеты. Как они одевались, как они вели себя, какие были шумные, раскованные люди. Была какая‑то Светлана, она, кажется, островская. На ней была шубка – как у леопарда шкура. Я так и думала, что это леопардовая шкура. Но в эти морозы наши, тридцатиградусные, она почему‑то зимой даже ходила с незастегнутой этой шубкой. Такой особый форс – столичный, что ли.
А вторая – Ася Соломонова, с которой мы как‑то довольно быстро сошлись. У Аси голос звонкий, громкий. Кто‑то отвечает еле слышно. А она говорит так, что в коридоре все будет слышно. А какие у нее локоны, как она их поправляла, вокруг пальчиком проводила и опускала вдоль шеи. Совсем как та певица, что в фильме «Большой вальс» Штрауса, который мы видели перед самой войной.
А еще, даже раньше этих двух красоток, был мальчик с волшебным голосом. По-моему, шестой класс был. Мальчик очень красивый, большие глаза, а голос не хуже, чем у Лемешева, а может быть, даже лучше. И как он пел. Конечно, весь шестой класс и даже седьмого класса девчонки были им очарованы, все были в него влюблены. Такие были концерты самодеятельности.
А потом вдруг он не ходит в школу. День, два, неделю не ходит, три. Он заболел. Отчего, почему? Кто‑то пытается узнать через его маму. Она отмалчивается, говорит, мол, ничего, ничего, он скоро выйдет, у него кончится бюллетень – и он выйдет. Только много позже, когда я уже стала взрослой, я узнала, что этот мальчик с волшебным голосом был болен неизлечимой болезнью. Болезнь называлась гемофилия. Та самая болезнь, от которой страдал царевич Алексей, сын последнего царя – Николая Второго. Он мог быть наследником монархии, но… Если он упадет, тут же синяк возникает и начинаются боли.
Если кто‑то, не дай бог, его толкнет или ударит – все, значит, не только синяк, но еще и простуда, и горло, и так далее. На целый месяц вся наша девичья половина школы замирает, ожидая, когда он вернется, когда снова запоет и своими темно-серыми, глубокими, большими глазами обведет зал его поклонниц.
Я думаю, что они уже… все уехали, и, может быть, уже, к сожалению, кончилась вот эта изумительная полоса, когда эвакуированные раскрасили наш голос совершенно по-новому. Мамочка потом несколько раз повторяла стихотворение, я даже запомнила его. «Что же делать, если изменила та мечта, как всякая мечта, если жизнь безжалостно хлестнула грубой веревкою кнута?» Не знаю, чьи стихи, но вот…
Гулливер и лилипуты
Однажды, когда мы играли втроем на веранде, из комнат донеслись очень приятные звуки. Что это?
Мама рассказала. (Говорила она очень тихо.) «У нас поселился непростой человек. Он из Москвы. Больше же ни у кого нет пианино. И его направили к нам. Его зовут Александр Лукич. Это играет он. А еще он попросил приклеить рядом с пианино афишу. Хотите посмотреть? Идемте».
Мы все трое – я, Шура и Рита – побежали вслед за мамой смотреть. На стене висела красочная афиша. Огромный Гулливер стоял, расставив ноги, а внизу копошилось множество маленьких человечков.
– Александр Лукич, – обратилась к нему мама, – вы режиссер и композитор этого фильма?
Он приобнял всех нас.
– Может быть, я вам еще смогу показать этот фильм. А сейчас я вам посоветую слушать по радио «Пионерскую зорьку». Должны передавать «Буратино», к которому я сочинил слова. А может быть, вы уже слышали.
Он сел за пианино и легко заиграл и запел: «Был полено, стал мальчишкой, обзавелся умной книжкой. Это очень хорошо, даже очень хорошо…»
Девочки приободрились и стали подпевать: «Это очень хорошо, даже очень хорошо!»
Так в нашем доме поселился настоящий режиссер и композитор, который снял фильмы «Садко – богатый гость», «Сказку о рыбаке и рыбке», «Сказку о Буратино», «Новые приключения Гулливера». Его звали Александр Лукич. Пианино было только у нас, еще на табачной фабрике и в школе, поэтому он поселился именно у нас. А фамилию я узнала много позднее. Фамилия его была Птушко.
Вот такой замечательный человек поселился в нашем доме, в комнате, где стояло наше пианино. Этот Александр Лукич Птушко, оказалось, был не только режиссером, но и композитором. Так как он снял несколько детских фильмов, его стали называть «волшебник нашего детства», он делал наше детство волшебным, сказочным и без войны.
Но сказочный мир все больше затмевали вести с фронта.
Превращения сахарной головы
Мне исполнялось то ли двенадцать, то ли тринадцать лет, и мамочка принесла и торжественно вручила мне книгу в кожаном переплете, на которой было написано «Витязь в тигровой шкуре». Дарственную надпись она сделала примерно такую: «В прежние времена грузинские князья вручали эту книгу молодым в день свадьбы. А я тебе вручаю ее на день рождения».
Когда‑то до войны сахар продавался целыми головами, и заворачивали их в синюю бумагу. Папа привез такую голову из какой‑то командировки. Разорвал бумагу и настоящими щипчиками коснулся сахарной головы, которая напоминала голову Святогора из книжки Пушкина «Руслан и Людмила». В таком виде продавался тогда сахар – песка практически не было. Но началась война, и не стало никакого сахара, только сахарин. Американцы передавали по ленд-лизу сахарин, яичный порошок и шоколад.
Но оказалось, что отец, отправляясь на фронт, спрятал для меня кусок того сахара размером с кулачок и сказал мамочке, что пусть это будет дочке на день рождения. Мама вручила мне этот подарок и сказала: «Сегодня 5 октября, наш папа был бы очень доволен, если бы ты, воспитывая характер, сохранила этот сахар до 1 января». И положила его в наш хлипкий буфетик на самый верх. Я дала слово отцу (он же был мой кумир), что до Нового года сахар не трону.
Белый, блестящий, угловатый кусок. И все‑таки время от времени я подходила к этому буфету, доставала заветный кусочек и слегка облизывала острые углы. Так что к новому году он стал похож на гусиное яйцо.
Первая военная зима
Наступал 1942 год. Суровый. В наших краях стояли лютые морозы. Отец был на фронте. Ларь, который был полон муки и круп, очень скоро опустел. Надо было что‑то придумывать. Мама, которая всегда нас кормила блинами, пирогами и шаньгами, теперь этого не делала. В муку добавляли лебеду, супы делали из крапивы и какой‑то еще травы. Но зимой… Боже, какая была зима! Мы с Шурой должны были занимать с ночи очередь за хлебом. Его привозили утром, но очередь нужно было занять с вечера. Номера записывали на руке, и не дай бог, если тебя не оказалось на месте при проверке списков, тут же вычеркивали. Поэтому нельзя было отойти, нужно было все время быть рядом.
Помню морозные ночи, поколачивание пятками в валенках друг о друга, и… Боже, какая была луна! Ни одного облачка, луна светила так ярко, что хоть бери и читай книжку. Уже преподавали нам физику, химию, и мальчишки, Вовка Кулаков и Женя, брали с собой учебники и тетради и делали уроки в полнолуние прямо в очереди.
Каждый вечер, возвращаясь с работы, мама спрашивала: «От папы нет письма?» Электричества не было, зажигали свечку и топили печку-голландку. Вечером прижимались к теплой кафельной плитке печки, разговаривали. Письма приходили редко. Папа писал нам маленькие письма-треугольнички изумительным, четким, аккуратным почерком. И там было слово «рекогносцировка», которое мы с мамой, конечно, не понимали. Сейчас я знаю, что это очень важная часть работы артиллериста, да и вообще любого командира на фронте.
Здесь надо написать, что папу позднее взяли преподавателем в артиллерийское училище.
Семья дяди Аркадия решила сделать свой вклад. Жена его Анна Михайловна решила в пользу фронта послать столько меда, сколько может, но это было не меньше полутонны. Сколько шла посылка с медом, долго ли, коротко, только в конце войны мы получили благодарственную телеграмму от самого Сталина. Анна Михайловна прикрепила ее на стенку, и висит она там до сих пор.
В один из зимних дней сорок второго года бабушка взяла Шуру и меня с собой, и мы направились в Нолинск, где жила семья Аркадия.
Бабушка. Волки
Война и волки – что тут общего, спросите вы. Чем дальше продвигались немцы, тем больше в наших краях становилось волков. Даже в газете писали про волков – «серая армия». Наверное, у дяди Аркадия тоже было весьма плохо с продуктами, потому что однажды бабушка посадила в сани Шуру и меня, простилась с Аркадием и сказала: «Не так и далеко, поедем на родину, в Сысоево».
Выехали вроде рано, еще было светло. Однако зимой темнеет уже в четыре часа. Прошло какое‑то время, и Шура первая заметила: «Там в темноте что‑то блестит. Фонарик?» Бабушка оглянулась: «Дуреха ты, дуреха! Какой фонарик! Это волки». Сначала два огонька были с левой стороны, затем с правой появилось еще два. Я замерла, что называется, душа в пятки ускакала. Но бабушка, видимо, была ко всему готова. Она сняла со своей шубы платок, достала коробок спичек и, стараясь не показать страха, объяснила: «Вот спички, вот шерстяной платок. Отрывайте кусочек, поджигайте спичкой и бросайте в их сторону. Волки боятся огня». Платок был старенький, у Шуры получалось как‑то ловко отрывать кусочки, я должна была поджигать. А тут то ветер подует, то спичка сама потухнет. Бабушка все хлещет лошадь и хлещет: «Давай быстрей, дуреха!» Так, наверное, с час мы ехали весь остаток пути. Но близ деревни они все‑таки отстали.
Рассказ о 1812 годе
Давно не было электричества, давно был съеден весь запас муки, которая хранилась в большом ларе на веранде. Давно был забыт вкус тянучек, которые продавались на базаре в Глазове.
Нет электричества? А у нас есть керосиновая лампа, и даже красивая. Кончился керосин? Но есть свечка. При которой, устроившись возле теплой «голландки», можно читать «Отверженные» Гюго, «Собор Парижской Богоматери», «Замок Броуди», «Звезды смотрят вниз» и так далее. Литература недурно кормила нас. А еще как отвлекали нас от печальных вестей совинформбюро бабушкины воспоминания и рассказы.
«Помните “Бородино” Лермонтова? Самая большая армия подступила к Москве, люди боролись как могли, а в конце концов начались пожары. Французы или мы сами поджигали эти дома, чтобы они не достались французам.
Много чего тогда было. Учителя вам расскажут. А я расскажу то, чего никто не знает. В конце концов наши взяли верх, и сотни, тысячи французов оказались в плену. Их привозили в глухие места, и одним из таких мест была деревня Савали. Жила я там в молодые годы. Красота! Ни в сказке сказать, ни пером описать. На краю дом помещика Александрова. Ну, какого? Конечно, не столичного. А рядом – овраг конца края ему нет. С горы спускаешься вниз, внизу речка течет, по склонам вековые сосны, а возле самой речки почти пусто.
Вот туда и прибыли эти французики. И что бы вы думали, ребятки? – спрашивала бабушка и сама же отвечала: – У себя‑то в парижах не видали они ни таких могучих елей, ни пихт. Вот и думаю я, что не очень‑то они хотели возвращаться во Францию.
Шли годы, умирали пленники от ран, годов, болезней. А возвращаться не хотели – так поразила их красота этих мест. Умерших хоронили на берегу речки, на возвышении, и курган этот все поднимался и поднимался.
Хочу я еще рассказать вам романтическую историю любви, случившуюся в тех местах. Дочка помещика Александрова полюбила одного француза, и он тоже ее полюбил, даже сочинял стихи. Они собирались пожениться. Но когда это дошло до ее отца, тот взъерепенился: “Мы с ними воевали, а ты хочешь, чтобы в нашей семье появился француз, враг?” Но влюбленные были так сильно привязаны друг к другу, что не мыслили жизни поодиночке. Сначала скончалась Маша, а потом и француз. И похоронили их рядом – внизу, возле реки, у соседнего молодого леска. С тех пор через год или пять лет кто не пойдет в этот молодой свежий лесок, тот непременно заблудится. Крутит, крутит между деревьями, выйти не может. И дорожка его почему‑то все время приводит к могиле, в которой лежат вроде ваших Ромео и Джульетты, надо, мол, поклониться им. А поклонишься – и отпускает тогда, и дорожка домой ведет прямо».
Бабушкины рассказы уносили нас далеко-далеко, как будто в другой мир, где нет никакой войны.
Сказки сказками, легенды легендами, однако, когда мы с бабушкой вернулись от дяди Аркадия в Глазов, оказалось, что мамочке за это время стало гораздо хуже.
Новый гимн
Прошло еще несколько месяцев. Наступила весна. Мы сидели на веранде, читали Толстого, Майн Рида и слушали доносившиеся из комнаты звуки мелодий. Мы слушали и ждали, ждали писем от отца. А письма приходили все реже. Я мечтала о встрече с Москвой и папой, как чеховские три сестры вместе взятые.
А уроки музыки продолжались. Прошел еще год. Я уже играла «Времена года» П. Чайковского, вальсы Шопена. Директор школы сказала: «Ты должна выучить и играть в школе новый гимн Советского Союза. Вся школа соберется в физкультурном зале, будет его петь под твой аккомпанемент».
Какая это была ответственность! И мне пришлось выучить и играть его чуть ли не каждый день. Через три месяца я поняла, что музыка – это тяжкий труд. А наш режиссер, увы, простился с нами и уехал в столицу, может быть, снимать новый фильм.
Вовка Кулаков
После третьей четверти наступали теплые дни, и на большую перемену мы выбегали из класса и устраивали игры во дворе. В мяч, прыжки через скакалку и прятки. Вот встали все в кружок, начинают считать: «Ехал Грека через реку, видит Грека – в реке рак, сунул Грека в реку руку…» – все должны были повторять, а когда дошел счет до Вовки Кулакова, он встал, открыв рот, не помнил считалки, две последние строчки.
– Ты как всегда, Кулаков, ничего не помнишь! – Я продолжила считать: – Рак за руку Греку ЦАП! – и показала пальцем как раз на Вовку.
В каждом классе бывает хоть один проказник, шалун, хулиган. У нас таким был Вовка Кулаков. Он сидел за мной на следующей парте. И что придумал? Привязывал к моей косичке (а у меня были две недлинные, но толстенькие косички) то веревочку, то фантик от конфеты. И однажды дошел до полного хулиганства. Привязал что‑то железное, тяжелое. Я пощупала, оказалось это было металлическое приспособление для заточки карандашей, в которое вставлялась тонкая бритва. На перемене я вскочила и закричала:
– Ну, ты, Кулаков, вообще! Соображаешь, что ты делаешь?
Он хотел вырвать у меня этот ножик, а я отбежала, в углу у нас стояло переходное Красное знамя. Он подбежал с криком:
– Отдай, отдай.
– Не отдам! А еще учительнице покажу. Нам на эту четверть дали Красное знамя, а теперь его у нас отберут.
Завязалось что‑то вроде драчки. Он отнимает, я вырываюсь, уворачиваюсь, и вдруг вижу, как у меня с руки закапала кровь. В мягком месте между большим и указательным пальцем на правой руке порез, кровь потекла ручьем. Он хотел вытереть ее флагом, я не дала и оттолкнула его. Это же правая рука, я не смогу писать и поднимать руку в классе!
Дней десять я провела дома, мама водила меня к медсестре или она приходила к нам домой, делала перевязки, уколы, в школу я не ходила и, как всегда, читала-читала-читала. Еще через несколько месяцев это место превратилось в тонкий белый полумесяц.
Когда я вышла после болезни, он купил маленькую фарфоровую собачку в нашем универмаге и поставил ее мне на парту. Я давно заглядывалась на нее в магазине, но она стоила немыслимых денег – целых полтора рубля, – и конечно, взять их было неоткуда. Все об этом знали. Вот такое было его извинение. И больше никаких дебошей он не устраивал. Так пролилась первая кровь, но никакого страха не было. А собачка примиряла меня с этим противным Кулаковым.
Сапожки со скрипом и кое-что еще
Постепенно наши эвакуированные разъезжались по домам, возвращались в Москву. Ася Соломонова, с которой мы гуляли вдоль реки, рассказывала мне о Москве, и эти рассказы тоже подстегивали во мне желание увидеть ее. Мечта увидеть отца и Москву становилась нестерпимой. В конце концов я уговорила мамочку отпустить меня. Как я не догадалась тогда, что она очень больна и нуждается в моей помощи? На ее хрупкие плечи легла ответственность за всех учеников сельхозтехникума…
Да, видимо, подростковый возраст – это что‑то особенное. Казалось бы, наши перешли в наступление, казалось бы, мы получили целых два письма от папы, написанные его изумительным почерком, казалось бы, я уже повзрослела. Но… Хотелось в Москву, неведомый город, столицу, полную всяких чудес. Может быть, оттуда ближе к папе. Там осмысленная жизнь, о ней мечтали «Три сестры» Чехова, которого мы изучали в школе.
Отец иногда приезжал и привозил продукты, произносил непонятные слова, одно из которых было «рекогносцировка». Он был артиллеристом. Когда он вернулся с фронта, мы спросили, что это за слово. Он ответил коротко: «Это значит определить место, где должно стоять артиллерийское орудие». Пробыв с нами два–три дня, поправлял погоны, портупею и говорил: «Ну все, мне пора». И запевал: «Артиллеристы! Сталин дал приказ. Артиллеристы! Зовет отчизна нас! Из сотен тысяч батарей, за слезы наших матерей, за нашу Родину – огонь, огонь!» Поправлял ремень, отдавал честь. А мама смотрела на него полными слез глазами. Болезнь ее, видимо, усугубилась.
Напоследок он поставил мою ногу на газету, обвел ее и сказал:
– Скоро вы получите подарочек.
Через некоторое время мы действительно получили посылку, в которой были изумительные сапожки, мне в самую пору. Хромовая кожа, подошва тоже кожаная, мягкая, при движении они немного поскрипывали. Ходить в них было необыкновенно удобно, а танцевать… Как я в них отплясывала на выпускном вечере! Длинное черное бабушкино платье из тонкой шерсти с широкой юбкой и узким поясом, хромовые сапожки со скрипом, танцевать было очень легко… Так закончилось мое детство.
Сундук-корзина
В Москву, в Москву – этот лейтмотив пьесы Чехова во время войны звучал во мне все сильнее. Наконец, мне удалось убедить маму отпустить меня, и она сказала: «Раз ты так хочешь видеть отца и увидеть Москву, то давай поезжай».
…И вот я вижу себя. Пятнадцать лет. Первый раз на железной дороге. В руках – плетеная корзина, сто рублей денег и кирпич черного, клеклого, смешанного с опилками хлеба – огромная ценность в 1943 году. Дым от паровоза – в глаза, нос, уши – везде черная копоть…
Мама извлекла откуда‑то новое создание вятских умельцев, которое называлось «сундук». Плетеная из липы корзина в полстола, а ручка вверху была как у сундука. Мало того, сбоку ее крышку можно было запереть на два запора и даже с замочком. В эту корзину я должна была сложить все, что мне нужно с собой: то есть очень дорогие предметы. В первую очередь в самый низ я положила те самые черные хромовые сапожки, которые мне прислал отец. В мягкую тряпочку завернула батистовую блузку, которую вышила мне Лидочка Рябова. Точно такую же я вышила ей. Тоже «анютины глазки», вышитые гладью на груди и рукавчиках. Она тоже уезжала – ее отца перевели служить куда‑то на юг.
Мы расставались будто на век. Да, мы были сентиментальны. Все девочки заводили альбомы и писали в них что‑то вроде: «Милая подруга, меня не забывай…» Кто‑то переписывал песню про моряка, который ушел служить, розочку алую.
Конечно же, фотографию, на которой бледно изображены были друзья из нашего класса: Рита Ноговицина, Женька Ушаков, Милочка Московкина, Володя Тургенев и даже этот противный Вовка Кулаков (шрам на руке моей остался до сих пор).
Что вспоминается о них. Женька, когда мы стояли по ночам в очереди за хлебом при свете луны, зубрил задачки. Это были уроки в полнолуние. Милочка Московкина подарила мне ноты. Тургенев, который так замечательно пел, но ужасно стеснялся и всегда краснел. Риточка, бедная девочка, как ее обижали, она даже не хотела жить! Наш юный поэт Гена Усов утонул.
К моим сапожкам я с трудом уложила бабушкино широкое черное платье и красивый пояс. То самое платье с тонкой талией, почти как у Натальи Гончаровой, в котором я отплясывала на выпускном вечере после седьмого класса.
Когда я сложила все, что хотела, сундук-корзинка был полон. Ничего я не могла оставить. Поэтому мама положила отдельно в сумку длинный клеклый тяжеленный кирпич черного хлеба, а в курточке сделала кармашек и зашила туда сто рублей. Она сказала: «Это твой НЗ – неприкосновенный запас. Только на крайний случай. Ты как приедешь в Москву, попроси кого‑нибудь, чтобы довезли тебя до другого, Савеловского, вокзала, откуда ходят поезда до города Дмитрова. Конечно, надо будет заплатить. Но смотри, все не отдавай, а то останешься на бобах. А в Дмитрове тебя будет встречать папа».
Мне было четырнадцать лет, и я уезжала в неведомую жизнь. Что меня ждало? Детство кончилось. Впереди отрочество, встреча с обожаемым мною отцом и сияющая в неведомой дали Москва.
Я стояла в вагоне и махала мамочке. Что‑то мне показалось в ее лице странным. Слезы. Но почему у нее такое опухшее лицо?
В Москву? В Дмитров!
…Детство такое долгое-долгое. Это напомнило мне почему‑то мед и соты. Когда дядя Аркадий рассказывал нам про соты и как они с женой добывали жидкий мед, как хранили его. Пчелы находят нектар внутри цветков и собирают его в эти соты. Не так ли и наше детство, заключенное в прозрачные стеклянные сосуды, заполненные не только нектаром? Там есть все: слезы и радости, грустно-печальные дни и светлые, радостные, обиды, несправедливости, трагедии. Но главное – солнечная энергия детства, нектар. И если этот волшебный сосуд с нектаром детства сохранять, если в трудные часы вспоминать о нем и понемногу наливать в чашку этот нектар, то он поможет переносить все тяготы, которые ждут человека в жизни.
Но пока я в это тяжелое переломное время направлялась в столицу…
Сто рублей и хлеб мне пришлось отдать носильщику, который оказался весьма находчивым, но все‑таки доставил меня с Ярославского вокзала до Савеловского.
Там я села в поезд, идущий до Дмитрова. Надо сказать, что тогдашние поезда были совсем не похожи на современные электрички. Это был паровоз с вагончиками. Из трубы паровоза всю дорогу шел черный дым, который проникал в вагон, ел глаза и забивался в рот. Тем не менее через часа два я оказалась на станции Дмитров.
Адрес у папы был улица Луначарского, номера дома не помню. Но я знала, что если его не будет на вокзале, то значит, что его воинская честь переведена в другое место. К сожалению, так и оказалось. Когда я вышла на станции, никакого отца не было. Никого знакомых в городе у меня также не было. Дорога от станции шла в гору, деваться было некуда, я потащилась вверх вместе с корзиной, которая становилась все тяжелее. Что там было наверху, я не знала, видно было только церковные купола. Слезы капали, корзина оттягивала руку, но я продолжала идти. И вдруг мне навстречу сверху спускается мой отец. Вот оно, счастье! Моя мечта сбылась!
Дальше он повел меня мимо огромного кирпичного забора и железных ворот. Оказалось, это какой‑то знаменитый собор, который не действует уже лет двадцать, и потому находится в весьма плохом состоянии. Отец провел меня, показал мою комнатку – бывшую монашескую келью. «Располагайся здесь, приходи в себя. А я вынужден тебя оставить, потому что нашу часть перевели в Монино». Это совсем другой район, другой вокзал Москвы.
Так он уехал, а я осталась в Дмитрове. И так начался другой период моей жизни.
Через некоторое время привезли и маму. И полтора года, до самой ее смерти, мы жили в этой монастырской комнатушке, может быть, и бывшей келье. Она уже была очень больна. Ее кровать справа, мой сундук – слева. А папа в другом месте, где его часть. Стола у нас не было, стены толщиной почти два метра. Широкий подоконник служил нам столом. Там же стояла электроплитка, на которой я готовила что‑то несусветное, когда было электричество. Только однажды, заглядевшись на ребят из нашего класса, игравших во дворе в волейбол, я побежала к ним, забыв, что на плитке стоит сковорода, закрытая белой салфеткой. Когда в окно повалил дым и все закричали «пожар», только тогда я вспомнила о ней. Увы, воды не было, тушить эту раскаленную сковородку с дымящейся почерневшей салфеткой было нечем…
Этот пожар был началом всего печального, что мне предстояло пережить.
Тысячи и тысячи наших женщин, детей, подростков оказались вовлеченными в войну. И сколько из них погибло, никто не считал. В числе них была и моя мамочка. Все это было следствием войны. Она, видимо, была существом нежным, не наделенным от природы силой, потому называла свою литературу то уроками изящной словесности, то уроками русской словесности.
Глава вторая
Дмитровские драмы

