Читать книгу На перекрестке двух тысячелетий (Адель Ивановна Алексеева) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
На перекрестке двух тысячелетий
На перекрестке двух тысячелетий
Оценить:

5

Полная версия:

На перекрестке двух тысячелетий

Однако вятские – люди хватские, это повторяли все; а еще: наш народ – наособинку. Так в Глазове образовалась группа, которую, кажется, возглавлял мой отец. Он сказал: «А что, если на колоколенке приспособить парашют? Есть у меня кое-что на веранде, будет хорошо для детей семи–восьми лет».

Когда мама услышала о папиной идее, чтобы наша дочь забралась на колокольню и прыгнула оттуда с парашютом, редкий случай как она ругалась: «Дурень ты, дурень! Придумал этакое!» Но отец всегда доводил до конца начатое дело. Я училась во втором классе и с радостью поднялась за отцом на самый верх, он прикрепил меня к каким‑то лямкам. Надо мной оказался купол, похожий на зонт, но огромного размера. Отец отошел. Тут я взглянула вниз, и мне стало очень страшно. Но отец твердил: «Не бойся, не бойся! Ты же моя дочь. Я сейчас спущусь вниз и буду там тебя ловить».

С каким страхом я сделала этот последний шаг в пустоту. Но отец как бог – он может все. Я шагнула. Несколько секунд полета, и отец подхватил меня на руки…

Театр

Что касается сарая в этом городском саду, то нашлись люди, которые решили: «Ставим здесь доски или бревна для сидения, а в той стороне сделаем сцену. Скоро приезжает театр из Перми, будем смотреть».

Как теперь помню, пьеса называлась «Альбина Мигурская». Шляхтича Мигурского сослали в Сибирь, Альбина, ах какая она была красавица, какие чудные локоны спускались на ее плечи, конечно, поехала вместе со своим возлюбленным. Они так любили друг друга, так обнимались, но вокруг ледяная пустыня, холод, мороз, Сибирь. Им так холодно и только объятия согревают их в этом ледяном пространстве. В зале все места были заняты, можно сказать, весь город пришел на этот спектакль. Слезы лились из глаз не только Альбины, но и у всех зрителей. Мало того, на следующий день и после него, на этот же спектакль приходили те же люди и смотрели его все с теми же слезами на глазах.

Много позже, работая в архивах, я узнала, что в Глазове похоронен дед Петра Ильича Чайковского, который был городничим.

Приехал дядя Аркадий, наш летописец

Помнится, именно в те дни папиному брату, дяде Аркадию, исполнилось сколько‑то лет. Он приехал в Глазов и устроил что‑то вроде юбилея. Пели старинные песни: «Хасбулат удалой», «По диким степям Забайкалья», «Двенадцать разбойников» и другие. И кто начинал эти песни? Мой отец. Еще до реального училища он пел в церковном хоре, и слух у него был отменный. Он начинал: «Многая лета, многая лета» – а все остальные подхватывали.

А бабушка тем временем садилась тихонько в Красном углу, и повторяла тихонько так часто, что даже я запомнила: «Благодарю тебя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас, дал жизнь животу, и не лиши нас Небесного Своего царства».

Брат моего отца, дядя Аркадий, был человеком «разговорным», как говорят в Вятке. Он любил рассказывать, а главное, записывать. У него была большая амбарная книга, которую он регулярно заполнял своими большими, корявыми буквами. Кроме того, кто‑то из внуков помог ему достать магнитофон и записывать на магнитофонную ленту кое-что про род наш, про предков наших:

– …Сказывали, давно, лет двести назад, пришли сюда, в вятские леса, мужик по прозванию Сусой и два его сына – Степан да Иван. Будто беглый он был, от Пугачева… Пришли они в эту глушь, стали рубить дома, сыновья девок себе нашли, оженились, у их дети пошли – «степанята» да «иванята». Уже не домá, а деревня стала – Сусоево, на взгорке она стояла. А за лесом старая была деревня, залесская, жили там «залесята». Наши прогоняли «залесят», ссорились с ими, шибко дрались кольями, однако потом замерили земли, поделили – и ссоры кончились.

– …Сказывали, что мужики наши не богаче жили соседних, но разговор у них был культурней. Портяные штаны не носили, а носили шаровары, думаю, шаровары эти от уральских казаков. Из-за их нашим мужикам даже прозвище было дадено – «шароварники». Вообще, прозвищами раньше больше звали. Одного мужика звали «барин», хоть был он бедный, однако лодырь. Были «кукишата», были «слизни»… А у нашего рода было прозвище «сорокоумы» – значит, умные.

Дядя – высокий, статный, в огромных валенках, косоворотке, длинном клеенчатом фартуке прохаживался взад-вперед по комнате к печке и обратно. Половицы жалобно вскрипывали под его тяжелыми шагами.

Долго кашлял.

– …Молчал я долго… Голос‑то разучился говорить, – словно извинялся он за свой кашель. – …Жили в нашей деревне не так чтобы дружно, однако гостились. Богатые больше у богатых, бедные – у бедных, и гостеваньице заводили не только по родне, а больше по приятству. В деревне дворов у нас немного было, но торговали хорошо. Дедушкин отец, Яков, к примеру, валенки катал, хлеб пек, а потом возил в Вятку купцу Прозорову. Разные у нас в роде были мужики, именами всех тебе назову.

– Иван родил Дмитрия, Дмитрий родил Андрияна, Андриян родил Якова, Яков родил Кузьму, а Кузьма – это мой дедушко. – Иногда Аркадий Дмитриевич рассказывал прямо в таком, почти библейском стиле. – Слушай, племянница, дале… Да, – он возвысил голос, – многое что помнится про род наш, про старое житье, да мало кто слушает. Дети работают, а внуки еще глупые. Не нужное, может, это никому? Умерло – и будет? Однако, я так думаю, что не одним днем жив человек – кровь в ем от десятков людей бегает, дак как про предков наших не интересоваться?..

– Много разной крови в нашем роду перемешано. А более всего солдатской. Кто не солдат, кто не воевал – таких не было. Все воевали: кто с французом, кто с турком, кто с японцем.

Снял со стены фотографию, протянул мне, усмехнулся:

– Вот видишь, этот, с саблей на боку? Яков, самый лихой в нашем роду мужик. А этот в Крымскую войну воевал… И бабы его любили. Ну-ко подумай, что делал? Летом спал на сеновале, а жена его Софья – в доме. Говорил, будто жарко ему. И что удумал? Обмолоток соломы положил под одеяло заместо себя, а сам – гулять. Софья придет, заглянет на сеновал, думает, лежит и лежит мужик – и ладно. Однако раз открыла одеяло – и увидела этот его обман, поняла все, но сказать не сказала – побоялась. Мужчина он был сильный – за один день до Вятки доезжал верхом на своем коне, а это, смотри-ка, сто двадцать верст… Лихой в жизни был, лихой в смерти… продал он раз меду в городе на большие деньги, поскакал назад – и сгинул… семь дней его искали, так и не нашли…

– Особенный в нашем роду человек, – продолжил он, – дедушко мой Кузьма Яковлевич. Слушай и запоминай. Стукнуло ему семнадцать годов, мало он что умел работать. И мама – отец‑то был на войне – решила его женить, понуждать его стала… Вот приехали на гостеванье в село Содомчик, к Городилову, богатому человеку – мельницу он имел, семерых сыновей и дочь Прасковью. Эту самую Прасковью и сосватали моему дедушке. И свадьбу сыграли, и хозяйство пошло в гору, все бы хорошо, да только тут опять война. Взяли его, конечное дело, в солдаты. Вот тебе и свадьба! Двенадцать лет служить ему пришлось. На турецкой был и на японской был, вернулся и сказал: «Служил двенадцать лет, заслужил двенадцать реп, а красненькой ни одной нет». Это он про то, что серебряные медали ему дали, а ордена нет. Стал он видный на селе человек. Гласным его выбрали, в земство. Все село к нему приходило, советовались, делиться ли кому, жениться ли, даже когда со свекровью ругалась невестка – приходили к дедушке, такой он был сорокоум. По-вятски жить знаешь как? Думать хорошо, а догадаться лучше – так говорят у нас. Волостным старшиной его от народа сделали и четыре раза выбирали. А еще к царю посылали, когда памятник вздумали открывать Александру Второму ли, Третьему – забыл. Помню, привез он еще альбом с царями, такие красивые картинки, и нож с вилкой…

Аркадий Дмитриевич Созонов, мой дядя, любил порой прихвастнуть. Но в такой же мере как любили вятичи похвастаться, в такой же мере они и любили посмеяться над собой. «Вятский народ хватский, семеро одного не боятся». И тут же добавка: «А один на один – все котомки отдадим». Была и такая присказка: «Летел слепень, налетел на пень. Уйди, говорит, с дороги, видишь, вятич идет». Была и такая: «Пусть за столом рюмка будет маленька, а разговор большой».

Чем старше становился дядя Аркадий, тем чаще он кашлял, больше грустил, но говаривал: «Много я грешил по молодости. Но судьба меня наградила: шесть лет Анна обезножела, шесть лет за ней ходил». Все чаще говорил о смерти: «Вот, говорят, за границей есть свобода смерти. А как бы мне заполучить ее». Дочь Нина говорила ему: «Не говори таких слов». – «Ладно, ладно, – отвечал он. – Был конь, да уездился. Сыновья далеко-далеко, только ты, Нина, вблизи, не оставляешь наш Нолинск. Видно, дозирать меня будешь до конца».

Прошли годы, но магнитофон сохранил голос моего дяди. Я его слушаю, и воскресает не просто время нашей семьи, а частица истории.

Дядя Аркадий был наделен не просто любознательностью, но и хорошей памятью. У него было прекрасное чувство слова. И не от него ли рано зародилась моя любовь к литературе, желание сохранить прошлое во имя сегодняшнего дня и будущего?

Мне самой уже за девяносто, и хочется повторить одно из любимых диалектных выражений дяди Аркадия: «Был конь, да уездился».

Отец был сознательным коммунистом, даже преподавал марксизм-ленинизм, а Аркадий так и остался с пятью классами образования. Но о пчелах он знал все. Они с братом и при встречах спорили, и в письмах ругались ого-го как. Аркадий возмущался и коллективизацией, и хрущевским временем, когда все приусадебные участки были ополовинены, считая это большевистскими глупостями. Письма его могли занимать полную школьную тетрадь в двенадцать листов.

Стоик с вятской хитринкой

Папа, как все молодые люди того времени, был неверующим. Но если бабушка молилась, он ей не мешал и даже пел ей «Многие лета».

Мне казалось, папа знает все и обо всем. Что ни спроси – все знает. Собирались во дворе мои подружки, соседки, и он начинал:

– Ну-ка: «На дворе трава, на траве – дрова». Или «Карл украл у Клары кораллы». Повторите!

А однажды научил нас чему‑то новенькому: «Ехал Грека через реку, видит Грека в реке рак». Мы не знали, кто такой Грека, но вдруг наш папа заговорил:

– Сейчас я вам расскажу почти сказку, но это правда. Это было в древние времена, в стране, которая называлась Греция, и ее столица – Афины. Один мудрый человек назвал этот период, нам неведомый, «детство человечества». Только в детстве человек может вдруг сделать какой‑то рисунок ни на что не похожий, или слепить игрушку, невиданную ранее. Особенно в этих Афинах было развито скульптурное искусство, они делали фигуры своих богов и богинь. А называли их обитателями Олимпа – была такая гора в Греции. Кроме искусств, в той стране были очень сильные научные успехи: география, геология, история, математика, а еще философия. Были философы с определением «стоик», они выдерживали любое испытание, в том числе могли держать руку над пламенем горящей свечи очень долго.

Так мы узнавали кое-что о фонетике, когда говорили скороговорки, не каша во рту, а правильная речь.

В другой раз он присаживался возле колодца и мы, пять–шесть ребятишек, опять глядели на него во все глаза.

– Мы сегодня займемся арифметикой. Сейчас я вам загадаю загадку. Летела стая гусей, а навстречу им еще один гусь. «Здрасьте, сто гусей». Они ему отвечают: «Нас не сто гусей. А вот если взять столько, да еще полстолько, да четверть столько, да ты гусь с нами, вот тогда нас будет сто». Сколько летело гусей?

Папа был вообще очень строгим человеком. Когда он стал директором школы, то глазовские мальчишки, увидав его издали, прыгали в канавы, в крапиву и лопухи, лишь бы он их не заметил. Со мной он тоже был очень строг, хотя часто любил и пошучивать. Например, мог сказать: «Да, я стоик, но только с вятской хитринкой».

Почему он и говорил, выходя из дома: «Кто куда, а я в сберкассу». Когда на соседней улице образовалась парочка жених и невеста, папа почему‑то усмехался и говорил: «Невеста без места, жених без ума».

И все‑таки еще о строгости. Это самая печальная страница моего детства. У мамы был мех для зимнего пальто, которое она собиралась сшить с помощью бабушки. Он лежал себе и лежал, а у меня в это время была кукла. «Вот хорошо бы моей кукле сделать такой меховой воротничок» – и я отрезала кусочек от маминого меха. Мама рассердилась, чуть не плакала, а отец спустил все на тормозах, «Ну, подумаешь, хотел человек попробовать». Зато однажды я в магазине увидела замечательный маленький кошелечек, такой миленький, он стоил восемьдесят копеек. Вернувшись домой, я достала из маминого ридикюля рубль, и пошла в магазин. Вот тогда отец разгневался. «Так ты украла у мамы из кошелька, украла. Запомни навсегда – надо жить честно, надо было попросить. Поняла?» Я что‑то промямлила, попыталась заспорить, ну подумаешь, восемьдесят копеек. Вот тут отец снял с пояса ремень и отхлестал меня ниже спины несколько раз. Я и сейчас помню, что рыдала весь вечер, а может быть, и ночь, и другой день.

Как‑то мы шли с папой по улице, нам встретился какой‑то странный человек, и папа проговорил:

– Шел высокий человек маленького роста, кудреватый гражданин, тоненький, как бочка. – Рассмеялся и добавил: – Это Хармс, когда‑нибудь ты про него узнаешь побольше.

Мамочка, или Изящная словесность

Моя мама после окончания обучения получила диплом, в котором было написано, что ее профессия – учитель изящной словесности, то есть литературы по-современному. И направили ее в небольшой городок Вятской губернии. А отец в это время (он тоже окончил школу второй ступени) стал чуть ли не заведующим РОНО. Он то и дело уезжал в командировки: то далеко в Сибирь, то в Москву, то в Краснодарский край. И всегда, возвращаясь из командировки, что‑нибудь привозил.

Однажды он привез огромный, солнечного цвета, неведомый мне плод. Круглый, как мяч, и такой огромный, что держать его можно было только двумя руками. Оказалось, это фрукт, а называется он апельсин. Это был первый апельсин, который я увидела в жизни. И не только я. Все соседи и знакомые приходили к нам подивиться на удивительный экзотический фрукт. Больше таких огромных апельсинов я не видела. Возможно, так было только в моем воображении.

В другой раз он привез музыкальный инструмент под названием гавайская гитара. Настоящая или нет – неизвестно. Но он клал ее корпус на стол, а мне велел трясти гриф. Как‑то играл на струнах и получался звук как у настоящей гавайской гитары.

Может быть, он ездил и куда‑то на Дальний Восток, потому что однажды он привез большой пакет, в котором было красивое платье из настоящего японского шелка и небольшой отрез такой же ткани. Мамочка трепетными пальчиками подняла это почти невесомое платье и залюбовалась. Юбка-клеш, галстук, длинные рукава с отворотами манжет того же цвета, что и галстук.

И вот я смотрю на фотографию, где мамочка сидит именно в этом платье. Сероватый фон, легкие мазки лилового цвета, фиолетового и синего. А на груди и вокруг шеи – галстук длиной чуть не до колен темно-лилового, чистого цвета. Ее маленькие складные ножки обуты в туфельки желтого цвета с синей отделкой. Чистая кожа, прозрачный шелк. Носить это платье можно было только с комбинацией.

Что касается отца, то он не просто играл на гитаре, он еще и пел. Старинные романсы, народные песни, популярные арии. И подумать только, всегда носил шляпу: летом соломенную, зимой – фетровую. Края шляп сильно загибал – на манер ковбойских шляп. Его прозвали «Артист» или «Дуглас Фербэнкс». На одной из фотографий он поставил одну ногу на табурет, конечно, в шляпе, и смотрит таким победным взглядом, что можно не сомневаться – в нашем городке множество дам наверняка были очарованы этим человеком с лихими шляпами и джентльменскими манерами. Конечно, мне, в те времена ребенку, ничего такого неведомо, но сейчас я смотрю на фотографию и думаю, что так оно и было.

Провинциальные модники и модницы! Нынешним столичным жителям трудно поверить, что так одевались в нашем маленьком городке. Когда после лета начинались прохладные дни, надевались чулки. А нейлоновых, капроновых чулок тогда еще не было, были шелковые; и обязательно пояс, державший их на резиночках. Чулки эти назывались фильдекосовые, а потом фильдеперсовые.

А какую форму умели придавать наши провинциалки своим челкам! В то время никто почти не ходил без челки. Она могла образовывать немыслимый завиток, изгиб вниз, потом вверх или еще как угодно. Конечно, все красили брови карандашом, может быть, иногда щеки натирали свеклой. В какой‑то момент пришла весть – в парикмахерских появилась новая, электрическая, завивка – шестимесячная. Причем делали ее только в городах побольше. Так что приходилось ехать в Вятку делать такую химическую завивку. И потом наши модницы появлялись в фотоателье с этой завивкой, в легких платьях с тоненькими бретельками, открытыми плечами и большим декольте, чтобы фотографироваться в пояс на память.

А как умели веселиться наши провинциалки! Еще одна фотография. В субботу-воскресенье в летнее время отправлялись загород на пикник. Каждый с сумкой или корзиной, конечно, скатерть на траве, уставленная вкусностями. В другое время гости собирались в нашей квартире по вечерам, а меня отправляли спать. И они начинали так веселиться! Пели, танцевали, играли или в карты или домино. И с какой страстью! На одной фотографии одна женщина с поднятой рукой, в руке зажата карта, на лице азарт. Так и представляешь, как она потом шлеп ее на стол!

Что касается еды, то дошел до нашего городка слух, что в Москве едят мороженое. Покупают в метро стаканчики и едят. Что делает моя мамочка и ее подруги? Они берут деревянное корытце и наливают туда сливки, сегодня первый слой, завтра – второй и так далее. Корытце это стоит на морозе и постепенно наполняется доверху. Потом папа берет специальную скобку и трет это белое ледяное чудо в глиняный горшок. Тут же берет деревянную мутовку, сбивает это все – и снова на мороз. Вот вам и готовое мороженое. А еще можно из этого сделать снежные яблоки. В большой кастрюле кипит вода, в нее буквально на секунду большой круглой ложкой выкладывают комочки этой сливочной массы – один, второй, третий, – и через секунду вынимают и выкладывают на блюдо – это называлось снежные яблоки.

Музыка, музыка, музыка

Папа играл на гитаре и прекрасно пел, мама тоже очень любила музыку. Общая любовь к музыке, и мамина, и папина, передалась мне. Где доставала мама такие сведения, когда не было интернета, не знаю. Но вот, например, один из ее рассказов. О Паганини и Берлиозе и музыкальном инструменте под названием альт. Кажется, этот альт был делом рук самого Страдивари. Но этот инструмент тогда не был популярен. Знали скрипку, лютню, виолу. Паганини тоже обожал свою скрипку и покорял публику виртуозным, чуть ли не дьявольским исполнением. Но однажды к нему пришел композитор Берлиоз, который написал концерт для альта. Паганини был в восторге, он забыл все свое пренебрежение ко всем, кроме скрипки, инструментам. После концерта он подошел к Берлиозу и встал перед ним на колени. Где это вычитала мамочка, не знаю. Может быть, в какой‑нибудь книге или журнале.


Мы с моей подружкой Милочкой очень любили слушать музыку. Так как в городке было всего три пианино, и одно из них стояло в поповском доме, мы то и дело приходили к нему и слушали доносившиеся звуки. Было это не только летом, но даже в зимнее холодное время.

Однажды из этого дома вышла маленькая старушка и сказала: «Девочки, вы любите музыку, пойдемте к нам». Странная это была квартира. Полы были застелены половичками, и по ним совершенно бесшумно передвигались две старушки. Сын одной преподавал географию в нашей школе. А дочка второй старушки была музыкантшей. Именно ее‑то игру мы и улавливали, стоя под окнами дома. Ее звали Мария Александровна. И что бы вы думали: она сама предложила нам приходить к ней хоть каждый день. Она будет учить нас музыке. Мы онемели от восторга. Через полгода мы уже играли «Веселого крестьянина, возвращающегося с работы» Шумана, и я была уверена, что буду заниматься только музыкой.

…А между тем шло бурное, яркое лето 1940 года. Наш маленький город расцветал: сирень, яблони, черемуха. У нас в саду, у бабушек-старушек, росли огромные оранжевые японские маки, а в серединке – черное. И дельфиниум – длинный цветок усыпанный множеством голубых цветочков.

Теперь мы с Милочкой могли играть с утра до вечера по очереди, а мы почему‑то ленились. Может быть, потому, что учительница задавала нам много упражнений Ганона, а нас тянуло на речку…

Пианино

У этой музыкальной истории было продолжение. Моя догадливая мамочка написала письмо своей старшей сестре тете Лене: «Не можешь ли ты, Лена, купить в Ленинграде пианино и послать нам в товарном вагоне его сюда, в Глазов». Самое невероятное, что тетя Лена так и сделала, она сумела не только купить, но и отправить в товарном вагоне в Глазов из Ленинграда для меня пианино «Красный Октябрь». Его привезли за несколько дней до начала войны, торжественно, с осторожностью на широких лямках подняли на второй этаж папины знакомцы.

Мамочка подошла и тихонечко нажала на клавишу, вторую, третью. И так внимательно слушала раздавшиеся звуки, словно что‑то видела за ними.

Все это было давно, до войны. И до сих пор представляется как рай.


Что же стало с мамочкой? Конечно, изящная словесность была отодвинута, предмет стал называться просто литература. Однако своих учеников она просила непременно читать Толстого, Тургенева, Пушкина. А дальше? А дальше можно сказать, что мы выдержали все испытания той страшной войны именно благодаря Толстому, Тургеневу и Пушкину. Эти писатели заменили нам Бога и церковь, которая была разрушена. Душа всегда стремится к прекрасному и возвышенному. Если раньше она находила красоту в церкви, то теперь ее заменили Толстой, Тургенев, Пушкин…

Однако, кроме классиков, мама нам читала стихи неизвестных нам авторов. Очень странные, но запоминающиеся навсегда.

Меркнут знаки зодиакаНад просторами полей,Спит животное собака,Дремлет птица воробей.Колотушка тук-тук-тук,Спит животное паук.

С тех пор прошли годы и годы, я смотрю на фотографию моей мамочки в костюме из японского шелка и туфельках с синей отделкой, ее изящные ножки.

«От Советского информбюро», или Как началась война

Тихон уже несколько раз спрашивал меня, помню ли я как началась война.

День 22 июня 1941 года начался как самый счастливый день. Мы с подружкой смотрели в этот день кинокартину «Большой вальс» с волшебной музыкой Иоганна Штрауса. До этого купили французские булочки за семь копеек. И сидели в кино сытые и счастливые.

Вышли из кинотеатра в совершенном упоении и вдруг увидели толпу людей, собравшихся вокруг черного репродуктора на столбе. Лица у всех были напряженные, и все как будто застыло. Из репродуктора доносился голос: «Враг без всякого предупреждения вторгся в границы нашей Родины…» Пронеслось пугающее, заставляющее замереть и дрожать слово – ВОЙНА. Словно в яркий солнечный день черная-черная туча упала на наш город, и все переменилось.

Голос Левитана звучал так, что обрывалось все внутри. «От Советского информбюро. Оставлены города: Воронеж, Смоленск, Минск, Псков, Новгород, Киев». Немцы уже приближались к Москве, они хотели устроить блицкриг.

Но осознать слово «война» в детстве, наверно, невозможно.

И потому главной радостью были те самые цветы, бабушки-старушки и музыка – не гаммы, а «Лунная соната» Бетховена и «Времена года» Чайковского.

А опомнилась я, кое-что поняла, только когда мой отец пришел из военкомата и сказал: «Я ухожу на фронт».

Он записался добровольцем сразу же после начала войны. Отец был блестящим математиком, у него были отменные способности именно к артиллерии, поэтому его причислили к воинской части и направили на кратковременные курсы подготовки артиллеристов.

Мало того, он вдруг сказал «А что делает моя сестра? Там в деревне что ей делать? Я беру Клаву с собой». Той было около двадцати. «Счетоводом работает. А нужны там счетоводы?» Вызволил из деревни и взял с собой защищать Москву. Кстати, он сумел ее устроить на очень важный участок, где не надо особых способностей, только уметь держать веревки. На эти веревки подвешивали аэростаты. Она стала аэростатчицей, а эти гигантские аэростаты закрывали от налетов Кремль и прочие важные места Москвы. Она служила до самого конца войны, руки ее крепко держали веревки с аэростатами.

Кто такие эвакуированные?

А пока!.. Музыка затемняла мне войну и все на свете. Очень скоро появились в нашем городе эвакуированные.

Светлана, красавица, могла ходить без головного убора и в расстегнутой шубке невиданной пятнистой расцветки – чуть ли не шанхайские барсы. А ее подруга Ася Соломонова обладала таким громким голосом, который затмевал все вокруг – так уверенна в себе она была. Эти эвакуированные в каком‑то смысле заменяли нам театр – ничего подобного у нас не было, они были как заезжие знаменитости. Или как будто герои кинофильмов вдруг появились на наших улицах и в нашей школе.

bannerbanner