
Полная версия:
На перекрестке двух тысячелетий
– Владимир Голицын, я хочу вас познакомить со своей племянницей.
Ни слова «князь», ни слова «графиня» не прозвучало. Их глаза встретились.
Словно желая притушить заброшенную землю и некрасивых людей, небо в тот миг так расцвело, так изукрасилось, так напустило синевы-голубизны, что только – ах! И скоро облака совсем отступили, подарив небесному простору лучшее явление природы – радугу.
Люди вокруг все замерли, любуясь небесным чудом: от востока до запада, от Басманной до Калужской заставы семицветный полукруг охватил всю Москву. Можно сказать, что радуга как бы ознаменовала союз двух династий.
Юноша взял руку Елены, коснулся слегка губами, поднял на нее стального цвета глаза. Она не отрывала от него мечтательных, лазоревых, с поволокой глаз. И этого взгляда было достаточно, чтобы сказать так много, что слова уже не нужны. Так состоялось их знакомство.
С этого дня в сердце моряка Владимира поселилась красавица Елена. А она, должно быть, всякий день вспоминала стальные серые глаза и смелое, открытое лицо юноши.
Их так тянуло друг к другу, что они то и дело уединялись то в одной комнате, то в другой. Родным было ясно – свадьбу откладывать нельзя.
Месяц ожидания Владимир проводил на севере, на Белом море. Он хотел заработать денег. Там он научился чинить лодки, ставить парус. Стоит взглянуть на их свадебный портрет – его могучие плечи и широкая шея – сразу видно, что он прошел суровую школу на Белом море. И конечно, он привез оттуда заметки, рисуночки о птицах и людях, которые ему там повстречались. За это ему платили в журнале.
На свадьбе гостем был человек, с которым Владимир познакомился на Севере, удивительный Борис Шергин. Он произнес торжественный тост в обычной своей сказовой манере: «Княже Володимир и княгиня голубица Олена» – и потекли его ладные и складные северные слова.
Счастью молодых не было предела. Но надо было найти место, где поселиться. Князь Голицын сам объездил несколько подмосковных мест. Однажды крепко заснув в поезде, вдруг проснулся, в лучах солнца увидел церковь, земляные валы, что‑то родное показалось ему в этих местах. Он вдруг решил: здесь мы будем жить. Это был город Дмитров. Там они и поселись, там же Елена родила троих детей: Елену, Михаила и Иллариона.
«Милая, ты услышь меня»
Сейчас старшая дочь была в отъезде – то ли в Богородском, то ли в Москве у Трубецких.
Пропев вполголоса условленные слова – «Милая, ты услышь меня…», – он прохаживался под липами и ждал жену.
Как только мальчики засыпали и раздавалось их громкое сопение, она выходила к нему.
В этот раз Владимир крепко обнял супругу и увлек в тень тополей со словами:
– Ленуша, у меня сегодня к тебе серьезный разговор. Милая, я расскажу тебе, что произошло в нашей семье в такие же дни на Троицу. Ты знаешь, мой отец был губернатором Москвы. Помнишь здание на Тверском бульваре? Поодаль наша квартира. Неподалеку и лицей, прекрасный лицей, в котором я учился. Мне было лет двенадцать–тринадцать, когда отец объявил: «В субботу мы едем в Троицкий собор на праздник. У меня выдались три свободных дня».
Кажется, все знали о Троицком соборе, якобы таких фресок, таких настенных росписей не было нигде. Рядом городок Калязин. Что я тебе скажу. Меня поразили эти росписи. Это же XV–XVI век. И если Богоматерь изображена, то на фоне кустов медуницы, и кусты эти как живые. В иконах никогда не изображали точно природу. А здесь! Это меня поразило. Там не было Страшного Суда, или я его не запомнил. Я всегда так боялся этих сцен.
Елена спросила:
– А как же Адам и Ева?
– О, это удивительно, – вдохновился он. – Там было целых два изображения Адама и Евы. Между ними дерево. На дереве змий-соблазнитель. Сюжет один и тот же. Но как по-разному художники изобразили грехопадение. На одной фреске ничем не поражающие фигуры Адама и Евы, там как бы слышится голос плоти. Но вторая фреска – грехопадение, это чудо! У Евы изящная фигура, она словно живая и смотрит прямо в глаза Адаму и держит яблоко, которое уже надкусила.
– Ничего себе, – удивилась Елена. – Что бы это значило?
– А я знаешь, что подумал? Первая сцена – это сладострастие, слишком раннее. А во второй сцене и у Евы, и у Адама кроме страсти подал голос духовной близости, то есть истинной любви… Как у нас с тобой, – добавил он и крепко сжал в объятиях любимую. – А еще там есть изображение козла отпущения. Ты знаешь, что иудеи приносили в жертву животных, чтобы они взяли на себя людские грехи? Козел изображен в профиль, а голова его повернута назад. Отчего это, как ты думаешь?
Она промолчала.
– Иудеи не хотели, чтобы эти тексты остались в Библии, и изобразили голову как бы отрезанной от самого козла. Ты как хочешь, так и думай, но я скопировал как есть. Это, конечно, козел отпущения, но он изображен так, что кажется, сейчас может спрыгнуть со стены.
– Хорошо, хорошо… – Она прижалась к его плечу. – Но почему именно сегодня ты решил все это мне рассказать?
Он понизил голос, отодвинулся от нее и проговорил очень серьезно:
– Дело в том, что в связи со строительством канала Москва – Волга собираются затопить этот Троицкий храм. Милая, ты не сердись на меня, но я уеду туда на несколько дней.
– Как, почему? Ты же должен чуть не каждый день ходить на земляные работы в Яхрому. Но это же далеко. На чем ты поедешь? Как ты сможешь за несколько дней вернуться? Допустим, тебя отпустят. Но до этих мест не менее ста верст. И как ты туда доберешься за несколько дней и что ты будешь там делать?
– Во-первых, там очень нужны художники – копировать фрески. Даже работники ОГПУ понимают их ценность. Во-вторых, у меня в монастыре есть замечательная подружка, очень старенькая бабушка по имени Василиса. Ей, наверное, лет сто, и у нее со всеми хорошие отношения. У нее есть знакомый кучер с телегой. Он ей не откажет.
Копии были сделаны с большинства фресок Троицкого собора.
Чтобы заработать денег и прокормить семью, Владимир то и дело ездил то на Север на Белое море, то на юг – на море Каспийское, где рисовал природу, людей, животных. Эти рисунки публиковали в журналах, на эти деньги они и жили. Совсем не так богато, как жили их предки, в крошечном домике, зарабатывая своим трудом, но они были счастливы. Вот фотография, где Владимир и Елена выглядывают из открытого окна своего домика, на подоконнике рядом сидит баба на чайник, сделанная руками Елены. Подлинное счастье на их лицах.
Через два дня отец троих детей уже не появился в этом домике, и Елена проглядела все глаза, дожидаясь его.
Николай Петрович Шереметев, брат Елены – композитор, музыкант, граф
В конце улочки, на которой жили Владимир с Еленой, это была окраина Дмитрова, был совсем небольшой домик. Охотники и рыболовы использовали его как место ночлега.
И следующая встреча с представителем аристократического мира, или, как тогда говорили, голубой крови, состоится именно возле этого домика. И это был брат Елены Шереметевой. Изредка он появлялся в Дмитрове. Прогуливаясь по Дмитрову, мы с моей подругой Валей слышали иногда из этого домика музыку, но, конечно, тогда мы не знали, что это и кто играет. Ни я, ни Валя не очень знали, кто такие Гварнери или Страдивари, не представляли, что знающий человек сразу отличит звук обычной фабричной скрипки от скрипки знаменитого мастера. Хотя однажды Валя сказала: «Вот это похоже на Генриха Венявского. А это полонез Огинского, даже я его играю на пианино». И мы, конечно, не знали, что скрипач – это брат Елены Петровны Шереметевой-Голицыной. Однако в более поздние годы мне удалось найти историю этой скрипки, скрипки Гварнери.
Это был тот самый музыкант, скрипач, который служит в театре Вахтангова в музыкальной части. Приехали французы в театр – он переводит, приехали немцы – он и тут готов помочь перевести. Прекрасно владеет несколькими языками. А когда спускался в курилку, то его окружали слесари и сантехники, рабочие сцены. И там его принимали как своего, он умел найти общий язык с любыми людьми.
Его уже арестовывали раз пять или шесть. И каждый раз его выручала Цецилия Мансурова, знаменитая актриса театра Вахтангова, первая исполнительница роли принцессы Турандот, спектакля, поставленного еще в 1922 году.
Он появился в Дмитрове в самое неожиданное время, собирались дети, его сестра, они слушали музыку. То Генриха Венявского, то сонаты Крейцера, ведь каждый из детей Елены мечтал продолжить традицию – стать музыкантом.
Николай Петрович был рослым, красивым человеком (не зря его полюбила Мансурова). Правда, брови его широкие, густые, черные отнюдь не напоминали шереметевскую породу. И все же откуда эта скрипка? В каком‑то потертом рюкзаке. А ведь это знаменитая скрипка Гварнери. Откуда она у него? Об этом читатель узнает в самом конце книги, в истории о Елизавете Петровне и гусаре Болотове.
История скрипки Гварнери
В 1900 году Мария Шереметева выходила замуж за генерала Гудовича. Гудовичи клялись в верности Петру Третьему и не собирались ей изменять.
Наступили смутные годы – революции, затем гражданская война. Муж Марии Шереметевой, генерал Гудович, был арестован и расстрелян. А скрипка?
Может быть, предчувствуя свой конец, генерал решил передать скрипку Николаю Петровичу Шереметеву, самому талантливому и музыкальному из родственников его жены. Он играет сам, сочиняет музыку, один из написанных им романсов уже известен: «Я вас любил, любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем. Но пусть она вас больше не тревожит, я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, то робостью, то ревностью томим. Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим».
Николая Петровича взяли в музыкальную часть театра Вахтангова. Он сочинял оперетки, водевили, музыкальные сценки. Его полюбила знаменитая тогда актриса Цецилия Мансурова. Сколько раз вызывали Николая Петровича в особый отдел, и столько же раз она выцарапывала его из казематов. И он оставался жив и продолжал работать.
Вокруг Дмитрова знаменитые леса, густые, непролазные болота, много дичи. Николай Петрович любил приезжать в Дмитров, чтобы навестить свою сестру Елену Петровну. Останавливался он в домике, который использовали охотники и рыболовы. Оттуда он уходил в лес, когда один, когда с компанией охотников. Мог и удалиться от костра своих товарищей, уйти в лес, чтобы побыть в одиночестве. Брал с собой скрипку. Садился на пенек или поваленное дерево и играл Массне, Вивальди, Скарлатти.
И в один из дней 1943 года, в самый разгар войны, он также удалился со скрипкой. И не вернулся к компании охотников, которые располагались на поляне. Его искали. Михаил Голицын-Шереметев, который рассказал мне эту историю, тоже участвовал в тех поисках. Нашли. Видимо, его не очень здоровое сердце не выдержало, у него случился сердечный приступ, и он умер сидя на земле со скрипкой в руках.
Панихидная глава
Николай Шереметев погибает от сердечного приступа в лесу. А князь Владимир Голицын, который уже давно, почти с самого начала войны, находится в тюрьме под Казанью, умирает в Свияжске.
Был такой слух, что когда немцы стали подходить к Москве, огпушники забеспокоились, что если к немцам попадет кто‑нибудь из потомков знаменитых аристократических династий, то они могут решить назначить его царем. И во избежание решили арестовать Владимира Голицына и отправить в страшную тюрьму на острове Свияжск. В тех тяжелых условиях, когда и незаключенным было очень трудно, здоровье Владимира надорвалось. Он писал оттуда письма домой, и как полны они любви и заботы. Ведь он – глава семьи и должен их поддерживать. В одном из последних писем он писал: «Надеюсь, что дети наши, что ты сумеешь их поднять, укрепить их дух. А тебе я скажу, как я хочу тебя любить. Я любил тебя каждый день, каждый миг, всю жизнь. Но впереди еще десять лет. Конечно, столько я не проживу, и мы уже не встретимся, но… Держись, милая. Помнишь этот романс? Я тебе его напевал. Милая, ты услышь меня, под окном стою я с гитарою».
Николай Петрович Шереметев погиб на охоте от сердечного приступа. Князь Владимир Михайлович Голицын от голода, холода и непосильного труда погиб в лагере.
Аристократы, которые дают клятву верности своему роду, своей родине, а потом совершают великие деяния, вот они‑то и есть голубая кровь.
Болезнь и смерть мамочки
Мы получали письма от мамы. Увы, это были очень печальные письма. В одном письме она послала фотографию. Это была неузнаваемая моя мамочка.
Ничего, о чем я писала – о ее красоте, изяществе, хрупкости, тонкости, – не осталось. Это было распухшее лицо, одутловатое. Вот когда бабушка Васса сказала: «Это не есть хорошо, мама далеко, а ты тут». Я и сама знала, что уже пора маму сюда везти. Но наконец, папа выбрал время, дали ему увольнительную. Он съездил и приехал с мамочкой.
Так что теперь мы поселились в моей комнате вдвоем. На кровати мама, на сундуке – я. Что такое детство, что такое отрочество, даже начало юности? Это время, когда мы не замечаем состояние окружающих людей. До меня, конечно, еще не дошло то, что с мамой плохо, что может случиться самое плохое. А как‑то раз я проснулась ночью и вижу – мама сидит. Не лежит, не спит, а сидит на кровати этой и задыхается. Но и тут я ничего не поняла. И, повернувшись на другой бок, уснула.
А что было дальше? Когда я училась в девятом классе, мама лежала в больнице, которая называлась МОНИКИ. Каждое воскресенье рано утром я вместе со своей подругой Валей Козловой отправлялась в Москву. Хотелось успеть все-все-все – в двенадцать часов лекция в МГУ, в два часа – Третьяковская галерея, в четыре часа – учительница музыки, а в пять я уже в больнице возле мамы.
Отец и я по очереди навещали маму. Потом оказалось, что ее надо оперировать. Ей удалили одну почку. И думали, что это поможет улучшить давление. Но почечную гипертонию тогда еще не научились лечить.
Все это было следствием войны и ее колоссальной занятости. Она, видимо, была существом нежным, не наделенным от природы силой, потому называла свою литературу то уроками изящной словесности, то уроками русской словесности.
Мама стала медленно угасать. Наступили такие дни, когда она сутками лежала в забытье и ни с кем не говорила, ничего не отвечала. Только один раз взяла мою руку, поцеловала и что‑то пролепетала, я не поняла что.
А потом была самое страшное. Это палата смертников. В Монике была комната, куда помещали уже неизлечимых больных. Конечно, там в основном находился папа, когда ему разрешали. Один раз я должна была с десяти до двенадцати вечера дежурить возле мамы. И мне разрешали только одной ложечкой, смоченной в воде, касаться ее губ.
Тогда отец мой решил послать телеграмму ее сестрам, старшей тете Лене и младшей Шуре. То есть той самой Шуре, с которой мы так долго вместе и жили, и дружили. Одну ночь сидела старшая сестра, тетя Лена. Другую ночь сидела Шура.
И вот что оказалось. Оказалось, что она сказала тете Лене, своей старшей сестре: «Скажи, чтобы меня отпевали в церкви. И принесли мне крестик». Как? Мама, церковь, отпевание. Не укладывалось это в моей голове. Но тем не менее, когда в холодные январские дни на Ваганьковском кладбище собралась наша маленькая группа провожающих маму, то все мы зашли и в церковь, где лежали еще два умерших человека. «Так, значит, мама была верующей?» – спросила я тетю Лену. «А как же? – отвечала Елена. – И отец, и мать наши были верующие. А чего же нам‑то не быть в такую минуту? А ты терпи, молчи, учись, главное. Хочешь маму помнить? Помни ее. Она же была очень хорошим учителем».
Конечно, я никогда не забывала маму, и именно в память о ней к моему восемнадцатилетию отец приобрел для меня пианино «Нэске» из Кенигсберга.
Илларион стоит в сторонке. Голубая кровь гуннов
Я говорила уже о том, что бабушка Васса владела библиотекой. Там было много того, что было интересно и мне, и Валентине. Там‑то мы и нашли это знаменитое высказывание. Слово отца митрополита Иллариона. «Слово о законе и благодати Божьей». А вот где это имя появилось. Вот почему ему назвали там… вроде бы, у них же нет священников в роду. После разговора с бабушкой кое-что прояснилось. И Валентина, и я заметили уже, что наш Илларион в классе ведет себя как‑то странно. Если стоит очередь за чем‑то, он… пропускает вперед других. Если девушки стоят – они у него всегда впереди, он будет дальше.
Если начинается потасовка, или небольшая драчка, или спор, он тут же отходит в сторону. Ну и на танцах, конечно, тоже соответственно себя вел.
Узнав про имя, что оно Илларион, мы с Валей подошли к нашей столетней бабушке Васе. Все это рассказали, как он себя ведет. Если он священник, то так же не должно быть. А она нам сказала, немножко усмехнувшись и приподняв плечи:
– Что делать? Голубая кровь.
– Что такое голубая кровь?
Мы ничего об этом не слышали, не знали, но намотали на ус. Кстати, много лет спустя я спросила у ученого одного, что такое голубая кровь. Как ни странно, он ответил неожиданно. Это было еще тогда, когда был знаменитый Аттила, полководец гуннов. Это были варварские времена, было очень тяжелое время. И вот нашлись люди, которые решили покончить с этим убийственным явлением, жестокостью. И сказали: а мы будем показывать, что не только есть жестокие гунны, но есть и люди добрые, желающие кому‑то добра. Якобы оттуда пошла голубая кровь. Но якобы еще они доказали, что кровь, в которой содержится не только железо, а больше меди, имеет голубой оттенок.
Однажды я направилась к жд-вокзалу, чтобы ехать в Москву, и встретила всю семью Голицыных. Конечно, узнала Иллариона, красавца, поняла, что рядом идет его старший брат Михаил, ростом сильно ниже, но зато нос у него орлиный. Старшая была Елена. Но и главное, конечно, родители. Елена Шереметева, черные волосы на прямой пробор и затуманенные бирюзовые глаза. А рядом ее муж, князь Владимир. За плечами у него было что‑то вроде рюкзака, в руках – картонная папка для рисунков. Это был хозяин семьи и в то же время повелитель. Все на него смотрели, видимо, он собирался уезжать. Илларион меня не увидел или не узнал, а я тем более не стала подходить.
Какая дружная семья. Одеты кое‑как, а держатся: и спина прямая, и взгляд, и лицо смелые.
Первая встреча с той, которая может стать моей мачехой. Песцовая улица, генеральский дом
Моя мамочка не дожила до победных радостей. Миновало чуть меньше года, отец сказал:
– В следующую субботу в три часа дня встречаемся у Савеловского вокзала.
От вокзала мы пошли быстрым шагом через Бутырскую улицу. Дом был не похож ни на какой другой, прежде я такого не видела – полный квадрат, пять этажей, в середине спортивная площадка и прочее, там же музыкальная школа. В этом доме жила моя будущая мачеха, хотя ни она так себя не называла, ни я ее. Пока она просто Татьяна, или Татьяна Степановна. На кухне засвистел чайник с переливами, она поставила три чашки на стол. Было на столе какое‑то угощение типа галет. Возле окна стояла буржуйка, я такую уже видела в дому учительницы музыки Нины Савельевны. От буржуйки шла труба сначала вверх, а потом в сторону окна. Но никто не готовил еду, был только чай. Я заметила, что стол был накрыт скатертью, которая мне что‑то напоминала. Откуда она? Неужели та самая, что была у мамочки?
Отцу надо было ехать в училище, он сказал:
– А вы, Татьяна Степановна, и ты, дочка, поговорите, погуляйте, в общем, познакомьтесь.
Он ушел, а Татьяна сказала:
– Что ж, нам велено прогуляться, пойдем. Я знаю, Ада, что вы много раз ездили в Москву и, конечно, видели и Кремль, и Третьяковскую галерею, и много другого. Но район, в котором вы оказались сейчас, вам не знаком. И я могу рассказать вам о нем кое-что интересненькое.
Мы вышли на улицу через арку с двумя колоннами и оказались на улице Писцовая.
– Эх, – проговорила Татьяна Степановна, – Писцовая или Песцовая, вот в чем вопрос. А ответ очень простой. Когда‑то, в веке XIV–XV, здесь были охотничьи угодья и тут добывали песцов, пушистых, серых, и, конечно, улица названа от слова «песец». Прошла еще пара столетий, неподалеку построили церковь, и пошло движение в другую сторону. Писцы были нужны и монахам, и летописцам, и историкам. Вот появился переулок Мирской – от слова «мир». А чуть далее Верхняя Масловка, Нижняя Масловка, Зеленые луга. Не знаю, что говорят историки, но я считаю, что здесь было молочное производство, из молока делали сметану, из нее – масло, вот откуда Масловка.
Мы шли по этим улицам.
– А теперь по Масловке спустимся вниз. Ты не устала?
– Да нет, – ответила я застенчиво.
Я не успела освоиться и не умела быть любезной.
Мы пошли дальше и оказались перед железной дорогой. Оказалось, что это не просто железная дорога, а первая железная дорога. По ней ездили цари, важные гости из Петербурга в Савелово. А далее возле дороги уже заканчивалась Москва в нашем северо-восточном направлении.
– Я покажу тебе два замечательных места. Одно называется Соломенная сторожка. Когда‑то это был двухэтажный дом, построенный из глины и соломы. Там была даже полицейская часть. Там проходили в Москву и спрашивали документ. Ты увидишь, она очаровательная. А вдоль дороги, вон там, остановка поездов, а так как это конец дороги, место назвали Чуксин тупик, потому что дальше ехать нельзя. В центре Москвы ты таких закоулочков не увидишь.
Мы пошли обратно, и эта бодрая говорливая женщина уже держала меня за руку. Она явно хотела, чтобы мы подружились, понравились друг другу. Возле ее дома она остановилась.
– Этот дом ты ни с чем не спутаешь. Вокруг маленькие домики, а этот дом-красавец называется Генеральский. А строил его, я узнавала, архитектор по имени Освальд, или швед, или еще какой скандинав.
Тут я заметила, что Татьяна Степановна была обута в сапожки, похожие на те, что лежали в моей корзине. Юбка кончалась у голенищ сапожек. А сверху блуза очень похожа на гимнастерку. Но не защитного, а какого‑то бордового цвета. И на талии ремень – она очень похожа на настоящую военную женщину. Лицо ее смягчилось, она погладила меня даже по лицу.
– Ты не чурайся меня, не бойся смотреть прямо в глаза. Пойми, у меня когда‑то была дочка. Она умерла очень давно, в раннем возрасте. Сейчас ей было бы столько же лет, как тебе. Я хочу тебе сказать, что Иван Дмитриевич был не единственным, кто делал мне предложение. Был еще человек, который остался вдовцом и хотел на мне жениться. Но я выбрала Ивана Дмитриевича. Почему? Да потому, что у него осталась дочь сирота, без мамы.
После прогулки Татьяна Степановна проводила меня до Савеловского вокзала. Не могу сказать, что она мне понравилась, тем более я ее не полюбила сразу, нет. Возвращаясь в Дмитров, я думала только о тяжелых днях в монастырской келье, как мамочка ночью не могла спать и задыхалась. А я спала на своем сундучке. «Нет-нет, – сказала я себе, настраиваясь на деловой лад, – было и прошло».
Знакомство с Дарьей Михайловной. Полиграфический институт. Прогулка по Арбату
Жарким летним днем снова встретилась я с моим любимым папой. Я приезжала в субботу к одиннадцати–двенадцати, а он меня уже ждал на Савеловском вокзале. На этот раз мы не пошли на Песцовую улицу. Он мне сказал, что прогуляемся и отведет меня к своим знакомым.
– Ты помнишь Дарью Михайловну, которая работает в поликлинике? Я тебе говорил, она доставала даже лекарства для нашей мамы.
– Да-да, помню. – охотно закивала я.
– Так вот, – продолжал отец, – мы идем на улицу, которая называется Воздвиженка, потом она переходит в улицу, которая называется Арбат. Была там, нет?
– Да нет вроде, хотя близко была, – ответила я, и мы быстро и дружно зашагали. Дошли до Арбата, прошли его почти до конца и там свернули в переулок, который назывался Николопесковский. Вот там‑то в многоэтажном доме и жили папины друзья. Там нас очень радушно встретила хозяйка Дарья Михайловна.
Она была старше папы и такая приветливая, такая открытая. Мне как‑то сразу стало с ней очень легко и хорошо. У нее был накрыт стол, хотя что там на этом столе было‑то? Кажется, была пшенная каша. В углу, опять же, торчала труба, выходящая через форточку на улицу. Это тоже была буржуйка. «Неужели на этой буржуйке они варили пшенную кашу?» – подумала я, но промолчала. А тут появились откуда‑то пряники.
То ли сама Дарья Михайловна пекла, то ли купила, не знаю. В общем, чаепитие было почти веселое. И воспоминания. У них был короб воспоминаний. То она, то мой отец. «А помнишь? А помнишь?» А муж Дарьи Михайловны рассказывал:
– Вот, был у нас такой один мужичок, шустрый такой, ретивый. Рассказывал, что будто бы он был в Москве, вернее под Москвой, когда немцы уже совсем близко подошли. И будто бы один человек стоял на крыше дома, а на крышах мы тушили «зажигалки», и вдруг немецкий самолет спустился так низко, пролетел на бреющем полете. И вот наш этот мужичок прямо глазами столкнулся с этим летчиком. И тот будто бы то ли ухмыльнулся, то ли подмигнул ему. От бессильной ярости мужик просто осатанел. Он ничего не мог сделать, вот он рядом, враг, но он не может ни убить, ни застрелить этого немца. – И часто приговаривал посреди рассказа: – Вот. Купил мужик бот, стал он рыбу ботáть, стала рыба попадать, вот.

