Потаённый лик революции

– Все, пошли в Федерацию к генералу. А ты, Кошкин, убери все железки в положенное место и иди займись делом!

– Есть! – Афанасий на всякий случай ещё раз отдал честь. А потом Алаисия всучила ему кейс и оказалась выведена на улицу.

Настоящий полковник и фиктивная подполковника направились в «мозговой центр армии».

– Чего он от меня хочет? – спросила Райтман.

– Поговорить о том, как ты безалаберно не подчинялась приказам на сегодняшнем боевом задании.

– Не правда. Некоторым вполне себе подчинялась, – надеялась Дельта.

– Вот сама это ему и втолкуй, – сказал полковник, подводя ее к главному входу башню Федерации. Он ввел Райтман в фойе и оставил у лифта, как отец, обиженный на непутевую дочь. И теперь ей некуда деваться. Женщина напомнила себе, что стоило показать находку – фамильный перстень Эберт. Не каждый способен достать такую вещь для генерала.

Алаисия зашла в лифт и нажала кнопку. Двери лифта закрылись и кабина двинулась вверх. Райтман достала из кармана кольцо Анны и сразу заметила на нем два разъема по бокам.

Она аккуратно вставила шестой палец своего протеза в один из разъемов. Маленькие светодиоды-индикаторы протеза загорелись. Алаисия нашла в памяти кольца только заблокированные файлы, и заблокированы они были не просто текстовым паролем, а каким-то другим способом.

– Хах, проблем у них с этой штукой будет немало, – усмехнулась вслух женщина и сжала кольцо в кулаке.

Лифт остановился на тридцать втором этаже, двери открылись и Алаисия подняв глаза сразу увидела перед собой самого генерала Георгия Степанкова: высокого мужчину в отглаженной генеральской форме, рыжими волосами немного небрежно зачесанными назад и медовыми глазами с пляшущими в них добрыми и ехидными искорками. На его лице выделялся горизонтальный шрам поперек носа и щек, оставшийся от когда-то неаккуратно зашитой раны. Подполковник выпрямилась и отдала честь четким движением руки. Георгий улыбнулся ей.

– Алаисия, Вы ко мне? – спросил он нарочито удивлённо вскинув широкие брови. Женщина кивнула, выходя из лифта.

– У меня еженедельный отчет, раз Вы так его ждете. И еще кое-что важное, – сказала Райтман.

– Как только с дрона на Вас смотрю и приказы отдаю, так артачитесь, а как душам поговорить и бумажную работу мне подогнать, тут как тут. Интересно. Идем в мой кабинет, расскажешь все, – предложил генерал.

В небольшом кабинете Георгия было светло и тихо. Алаисия сразу с гордым видом передала генералу загадочный перстень с сине-зеленым камнем. Он рассматривал артефакт довольно долго, непроизвольно приглаживая свои ярко рыжие волосы назад, а потом спрятал вещицу в карман брюк. У Райтман этот спокойный интерес не мог не вызвать интереса.

– Вы уже видели это? – спросила она, кидая свое утяжеленное СБТО тело на диванчик вдоль стены. Георгий отвел взгляд и промолчал. А потом медленно произнес:

– Есть предположения, что это и откуда взялось. Пойдем, покажемся ему, отдадим трофейчик, докажем, что он не зря платит за разработку твоего СБТО, – Георгий указал взглядам в сторону окна, где виднелась башня Меркурий. Алаисия вынуждено, медленно, будто мучаясь, встала с дивана, собираясь сделать широкий уверенный шаг. Но генерал схватил ее за живое запястье, Райтман понесло назад от легкого но очень навязчивого рывка и она оказалась снова на насиженном месте.

– Там очередь. Мы через пол часа. Угомонись, – сказал генерал, заговорчески улыбнувшись. Удостоверившись, что подполковник не собиралась больше срываться с места, от отпустил ее руку. Алаисия покосилась на него обиженно и потерла запястье своим протезом, совсем немного сжимая металлические фаланги.

– Ух как хватаешь, боже мой, – прошипела Райтман, – Прямо как в тот день, когда нашел во мне шпионку.

– Так ты ей и была. Что еще мне делать с женщиной, которая раз в десять сильнее с протезом, – усмехнулся Георгий, – А ты что тогда, что сейчас притворяешься. Ноешь такая, ой-ой-ой моя рука!

Алаисия усмехнулась и подернула плечами, откинула густую челку, будто воспоминания не резали ее душу совсем. В ее голове всплыло воспоминание том, как генерал бесшумно вошедший в ее личную палатку и долго смотревший сзади на то, как она отправляет послание морзянкой, вдруг окликнул ее и схватил за единственную живую руку, прикрыл разъем протеза, не позволяя притянуть боевые детали.

– И ты такой схватил мою руку, чуть не переломал и такой: а ну ка говори, кому ты служишь? А я такая типа испугалась но еле проговорила, что тебе, – сказала Райтман в настоящем.

– Да-да конечно, мне… Чушь несешь, посланница Эбертов, – полушутливо цокнул Георгий, – Плюс ко всему, такие как ты никому в жизни служить не будут.

– Как же ты меня такую непутевую продал то госсекретарю.

– Не тебя, а твой проект. И не дерзи, я спас тебя, иначе – трибунал, – Георгий нахмурился, – А так хоть выжила и приносишь пользу нашей армии. Или не хочешь больше быть полезной Родине?

И его поперечный шрам начал казаться темнее и страшнее. Алаисия поморщилась и промолчала.

– Шутить с тобой нельзя, Райтман, – выдохнул Степанков, помассировав переносицу.

– Шутник нашелся. Я не понимаю, где шутка, а где приказы твои генеральские.

– Я не собирался вести тебя к Альфберну, нужна ты ему… С колечком как-нибудь сам решу, – раздраженно бросил Георгий, – Только потом не ной, что использую его я и всю славу твою украду, – его лицо неожиданно прояснилось, генерал даже подмигнул.

– Мне не нужна слава только побе-

– Никаких ААФовских лозунгов при мне, – Генерал резко занес руку чтобы дать подчиненной затрещину, – Неблагодарная!

Алаисия уклонилась рывком вниз.

– Хмырь!

– Кто? Такого ругательства я еще не слышал, – Георгий не сдержался от нервного смешка и снова стал выглядеть безобидно.

– Это тот, кого ты в зеркале видишь, – Алаисия хотела продолжить, но генерал снова слишком быстро сменил милость на гнев, по одному углу наклона бровей к переносице можно было это заметить. Алаисия захотела разочарованно и злобно сплюнуть, но под берцами был светлый длинношерстный кабинетный коврик. Его было жаль. Райтман просто поджала губы и сделала шаг к двери.

– Эй? А как же отчёты?

– Ну – баранки гну, – Алаисия насупилась и передала ему карту памяти с документами, записанными на ней. Георгий положил ее в специальное устройство для считывания информации, стал рыться в файлах.

– Теперь мое “ну” для тебя, – требовательно покашляла Алаисия.

– Опять стереть тебе память об убийствах? А как же личность воина?

Райтман стояла не шелохнувшись, чуть свела плечи и не отрывала взгляда от ковралина.

– Сотри. Мне плохо. У нас же договоренность. Да и Альфберн не будет шибко рад, если исполнитель проекта “Дельта” сойдёт с ума.

Третий генерал хмыкнул, одним жестом скрыл временно файлы, фантомным для Алисии, совсем приевшийся, повторенным уже много раз движением вынул из сейфа чемоданчик, разместил его на столе. С лёгкой руки открыл, явив миру устройство похожее на старый домашний телефон с присоединенным к нему вьющимся проводом чем-то похожим на бесконтактный термометр в виде пистолета.

– Ну, давай, раз своим не хочешь, – он направил пистолетообразный девайс на лоб Алисии. Она скосила глаза на него вверх, вся посерела, уменьшилась, слабовольно лёгким движением живой руки убрала черную челку со лба и припала к пластиковому дулу. И ей показалось, что энергия из него уже внедрилась ей в мозг, хотя Георгий ещё ничего не сделал.

– Сколько раз это уже происходило? Каждый раз больно как в первый, – выдохнула она.

– Сама виновата, что не сделала эту штуку безболезненной. Может, придумаешь что то?

– Придумала бы, если бы не вылазки через день. Когда уважаемый в кавычках госсекретарь перестанет заставлять тебя меня мучать?

– Когда пропадет необходимость, Алу.

– Тогда, когда закончится война?

– Черт знает. Куда ты отодвинулась как черт от ладана?! Тебе же хуже будет. Если не стереть память ты будешь ходить и ныть о том, что убивала ААФовцев, чертоввх экстремистов. Будешь такая “Генерал, пожалейте меня, бла-бла-бла”

– Хах… Да… Зачем меня жалеть то такому как ты?

– Так, не хочешь эту штуку использовать больше – не буду. На “нет” и суда нет, – генерал пожал плечами и собирался убрать стиратель памяти.

– Нет, сделай! Трупы мне будут казаться, когда моргаю!

– Не преувеличивай, – Георгий закатил глаза, непринужденно нажал на кнопку, и лоб Райтман пронзил жёлтый луч, проник под кожу и заставил ее болезненно шипеть от взорвавшейся в черепной коробке мигрени.

Алаисия обмякла, как будто уменьшилась и потому легко высвободилась из рук генерала, отпрыгнула как кошка и блеснула в сторону Степанкова довольной легкой улыбочкой.

– Лучше? – спросил он, хмурясь и медленно опуская гаджет, пряча его за спиной.

– А мне было плохо?

– Издевается еще, посмотрите на нее, – хмыкнул с ноткой разочарованности в голосе Георгий, отвернулся, аккуратно уложил стиратель памяти в кейс и пробормотал себе под нос что-то о двойном спасении жизни Алаисии.

– Опять ты об этом, – Райтман чуть подернула плечами чтобы сбить как температуру зарождающееся раздражение.

– Все еще не веришь что это я вытаскивал мелкую тебя из под обломков на Южной войне чтобы потом всучить папочке?

– У того российского солдатика были добрые медовые глаза, как сейчас помню. А твои… Тьфу… – хихикнула Алаисия скрипящим неестественным звуком.

Георгий закатил глаза, светло карие радужки уплыли под рыжие ресницы чтобы потом вернуться вновь на свои места. Алаисия на несколько секунд заглянула ему в лицо, ему показалось что она сощурилась. Но Дельта слишком быстро, будто даже с неприязнью отвернулась.

– Я не твой мучитель, Райтман.

– Но и не друг, и не брат. Ни в действительности, ни метафорически, ни метафизически. Нет. Никак. А теперь, генерал, третьей армии, разрешите уйти?

– На все четыре стороны, но не дальше части, – он махнул на нее свободной рукой, но слишком расслабленно, не настойчиво, не по-генеральски. Она засветилась от счастья, как школьница, отпущенная с уроков раньше положенного и испарилась из кабинета.

Генерал ещё раз осмотрел кольцо Эберт. Оно переливалось теплым желтым цветом золота. Госсекретарю бы понравилось оно, только если бы принесло пользу. Степанков начал думать о том, как эту пользу можно из него выжать.

Глава Ⅳ

Кабинка лифта в башне Федерации заполнилась на десятом этаже, где располагался кабинет госсекретаря и поехала вверх, туда, где работал президент. На самом верхнем этаже госсекретарь Альфберн Россель вышел в светлый безлюдный коридор, где были всего две двери. Альфберн резко нажал на ручку одной из них. Движение было настолько быстрым, что из дверной фурнитуры вылетел болтик, когда дверь распахнулась. Россель зашел к президенту Калинину.

Маленький пухлый мужчина с глубокими и прерывистыми морщинами на лице, явно старящими его, работал за письменным столом в этот момент. Он делал монотонную, откровенно тупую работу: просто подписывал бумажки одну за одной, даже не читая текста. Прочел из за него уже давным давно вездесущий госсекретарь.

Когда дверь в его кабинет чуть ли не сломали, Владимир Калинин встрепенулся и вскочил, заметив Альфберна.

– Доброго дня, благодетель! – выдал он неожиданно жалким подхалимским тоном.

Альфберн средним пальцем медленно приспустил на кончик носа очки с затемненными линзами, чтобы взглянуть на президента. Взглянуть с осуждением, чуть не прожечь его взглядом и вызвать у бедняги тремор рук.

– В России невозможно встретить добрый день, – наконец выдал Альфберн, сгребая со стола бумаги и передавая их одному из своих телохранителей, – Необходимо начать ремонт дороги к Москва-Сити.

– Ой-ой-ой! Гусеницы танков нашей армии уже совсем разбили ее! Точно точно! – засуетился Калинин. Он постоянно взглядывал на Альфберна, чтобы убедиться, что тот достаточно спокоен. Но Россель, стоя над ним как всегда напряжен. Он угловат и каждый угол острый. Он мрачен и вся тьма расползается из его по-азиатски черных глаз, от морщин на светлом лице. Только светлые почти белые волосы, закреплённые в низкий хвост своей яркостью на фоне его темно-синего костюма делают его отчасти привлекательным и почти изысканным.

– Не ныть. Это просто дорога, – Альфберн несдержанно прикрикнул по-русски с заметным немецким акцентом.

– Конечно-конечно, мой благодетель! – президент нервно кивнул и натянуто улыбнулся, делая шаг назад и вдруг, затвердев, остановился, – Но помните ли Вы, в какой ужас привел вас первый день войны? – под серыми испуганными глазами возникли морщинки, – Как сильно с Вашей стороны было не беспокоиться о дорогах, а о том, что сказать народу!

– Это ты что-то должен был сказать, шваль, – Альфберн выдохнул через нос. На Калинина пахнуло нестерпимым холодом, даже несмотря на то что госсекретарь стоял далеко не вплотную к нему.

– Но я уговорил вас, – проговорил президент мечтательно, с оттенком сожаления. Но для Альфберна ощущение сожаления в голосе того, кто напрямую зависел от него, было невыносимо терпко-горьким, жгущим изнутри как угарный газ. Росселя тогда не уговорили, а заставили. Не люди, а положение. Он вспомнил невольно, как в тот день сразу после получения известия он стоял перед панорамным окном в своем кабинете, пялился на серые клубы дыма где-то на востоке Москвы. И все лицо сводило от самого настоящего страха. Он разинул рот, чтобы расслабить хотя бы челюсть. Все тело коченело, будто становилось нитью растянутой между потолком и полом. Прямо как дым между землёй и небом. Он даже не думал тогда о том, что нужно делать. Лишь пытался избавиться от страха, обуявшего впервые за все время жизни. Перед глазами всплывали образы альпийской Швейцарии, над которой тоже может вспорхнуть пепел войны, если люди, начавшие ее здесь вдруг ворвутся на Родину.

В разбитые новостью ранее стройные мысли Альфберна тогда ворвалось завывание свалившегося в кабинет испуганного Калинина. Он умолял госсекретаря сделать хоть что-то, попытаться договориться. Альфберн тогда спросил, передавал ли требования маршал ААФ. Калинин поднес планшет с видеороликом где Гилберт Эберт с самоуверенной улыбочкой говорил по-русски “Альфберн, я знаю, что ты это посмотришь. В этом и загвоздочка. Тебя не должно было быть здесь. Из-за твоего упрямства мы не можем присоединить страну к Евросоюзу. Объявите на пару с настоящим президентом, что вы сдаетесь, езжай домой и позволь уже российскому народу сделать то, чуть его спасет”

Альфберн, приехавший в Россию около пяти лет тому назад на тот момент, не идеально понимавший русский язык, тогда почувствовал, как острые скалы несогласия выросли внутри. Они были выше пик страха. Россель честно сказал Калину с сильным акцентом, что будет бороться с Эбертом за то, чтобы нелюди из этой дыры не тронули Евросоюз. А ещё он желал, чтобы на месте Гилберта был кто-то попроще, помягче, типа самого Калинина. Но второй Калинин не предвидится.

– Ebert, gestorben! (Эберт, сдохни!) – пробубнил себе под нос Альфберн, когда пошел в телецентр, нахожу придумывая речь о грядущей блокаде.

И через год Чертов Гилберт действительно будто испарился. Даже не верилось, ведь война, принесенная им в реальность никуда не делась. Россель взглянул на президента, которого видел каждый день и в обычно жалком сплющенное неловкостью и страхом лице он вдруг обнаружил сверлящий интерес к тому, что будет сказано.

– Что было бы если бы ты в слезах вышел к камерам тогда, биомусор? – рявкнул раздраженно Россель.

– Не вышел бы, – робость снова вернулась к Калинину.

– А морда такая, будто гордишься тем, что заставил меня. Но меня не заставить. Я сам решаю, что необходимо, – отсыревшим никаким голосом произнес Россель, – Также я могу решить, что тебе нужно сдохнуть, – его рука с тонкими сухими пальцами и маленьким пультом поднялась и указательный оторвался от пластика и ткнул Калинину в грудь, большой завис над кнопкой. На шее президента блеснули золочёные дорожки. По ним по одному нажатию мог пройти в мозг электрический разряд.

Калинин будто рефлексом отреагировал: закрыл вдруг опустевшее, обмершее лицо руками, готовый ко всему.

– Я мог бы и не приходить, если бы хотел тебя уничтожить. Дистанционный доступ, – мрачно сказал Альфберн. Заслышав шелест рукавов госсекретаря, президент отнял руки от лица и чуть не осыпался пеплом на пол, хихикнул как умалишенных и начал суетливо отряхиваться от несуществующих частичек грязи-позора, когда закончил, снова успешно принял на лицо маску подобострастия.

– Позвольте узнать, как там обстановка на фронте? Наши генералы скоро обеспечат Вам победу?

– Мои генералы идиоты. Кроме первого, – пожал плечами Альфберн, очень не желая возвращаться к мыслям о ведении войны. Вдруг он нахмурился и прикрыл глаза, потом изобразил на лице бешеную улыбку и чуть не прожег чужую сетчатку своим новым взглядом, – Дела на фронте, по факту, вне твоей юрисдикции. Ты сам их мне передал. Что, жаль теперь?!

– Но Москва разрушена и я волнуюсь, что вы неправильно-

Уголок тонких губ Альфберна дёрнулся от раздражения, и госсекретарь покачал головой.

– Только представь, очень успешный человек из Европы заметил тебя. Ты, являясь президентом целой страны, все это время думал, что и пальца настоящего европейца не стоишь. Представил? Отлично. Ты рад? Был рад все это время, ровно до того момента как вдруг обнаружил, что тебя обманули, обвели вокруг пальца, как у вас говорят. Ты увидел, что ты кукла в руках того, кого слишком уж уважил однажды. И разве есть теперь повод думать, что можешь лезть в дела того, кому добровольно это все передал? Поищи этот повод. Когда найдешь, приходи, покажи мне свою золотую находку. Обсудим ее. А пока ее нет… Прошу прощения, президент. Нам не о чем говорить. Кроме того, ты же способен осознать, что твоя семья попрощается с жизнями, если будешь мешать мне уничтожать повстанцев, биомусор?

Президент весь побледнел за долю секунды, тремор его рук перекинулся на все его тело. Мужчина быстро закивал, не в силах сказать что-либо по существу.

– Прекрасно… – задумчиво протянул Альфберн, взглянув на позолоченный чип, видневшийся из-под рубашки на шее Калинина. Этот чип был способен по одному нажатию кнопки пропустить в мозг смертельный разряд тока.

– Вообще, я здесь потому, что в понедельник переговоры. Придется оставить тебя здесь одного, чтобы удовлетворить Миротворцев визитом. Ты же ничего не натворишь, верно? – произнес Россель с толикой усталости.

– Нет, конечно! Все будет как Вы скажете!

– Я говорю тебе сидеть спокойно, – гос. секретарь усмехнулся себе под нос, подумав, что выдал что-то уморительное, – А еще дать мне все президентские печати. Я же достаточно компетентен, чтобы делать все за тебя на переговорах?

Альфберн был очень доволен, тем что мог довести человека до искреннего ужаса всего парой риторических вопросов о своем несомненном превосходстве.

– Конечно, вы намного компетентнее меня! – клялся напуганный президент, на чьей голове за каждую минуту разговора с Альфберном прибавлялось по одному седому волосу, – Вот печати, – он дрожащими руками подал деревянную коробочку, которую было приказано взять одному из охранников "благодетеля".

***

Первый генерал Николай Романенко был вызван на совещание самим госсекретарем. Он вынужден был оставить командный центр первой армии в Китай-городе в ведении доверенных офицеров и приехать в осточертевший Москва-Сити. Везя с собой пачку бумаг на тридцать четвертый этаж он пытался уместить у себя в голове все куски мыслей о происходящем, что приходили к нему по чуть чуть во время основной работы, и на которые нельзя было отвлекаться ранее. “Воскресенье, а в Сити необычная суета Альфберн, как обычно, в последний день начал заниматься планированием переговоров? И нас к помощи обяжет… Что, если прикажет ехать с ним? О черт… Тогда, это будет на долго. Может ли он взять в качестве сопровождающего кого-то кроме меня? Георгий прошлой ночью ездил в часть на юге, чтобы контролировать перевозку туда медоборудования, там временный госпиталь. Станислав носится с офицерами с севера. Разбираются с закрыванием брешей в блокаде и дезертирами со всего фронта. Сам же их ему поручил… Тогда, может, в мыслях Альфберна, действительно, остался только я как лучшая кандидатура на роль дипломата.” Он зевнул в ладонь правой руки и потер переносицу двумя пальцами левой, надеясь успокоить хоть немного гул усталости в голове.

Когда лифт доехал до нужного этажа, первый генерал уже знал, что опаздывает на три минуты, но его это не слишком пугало, ведь госсекретарь позволял себе приходить когда угодно, несмотря на то, что он сам и назначал время.

– Доброе утро, – сказал Романенко, аккуратно и вежливо просачиваясь в кабинет.

Он с облегчением выдохнул, когда не увидел в комнате госсекретаря. За круглым столом сидели двое мужчин в генеральской форме, такой же как и у него. Один из них рассматривал карты в планшете, другой перебирал стопку документов.

– Опять опаздываете, – усмехнулся третий генерал: самый заметный, самый яркий и единственный рыжий в этой комнате.

– Только потому, что не мог оставить фронт совсем уж без присмотра, – пояснил сдержанно Николай, присаживаясь рядом с Георгием.

– Ох, Никола Никола… Настолько честно работаешь, что даже побесить госсекретаря ради успеха не боишься? – сверкнул медовыми глазами третий.

– Не называйте меня так на работе, пожалуйста, – Николай предпочел проигнорировать колкость, – Китель застегните на верхнюю пуговицу, пожалуйста.

Георгий пожал плечами и выполнил просьбу фактически вышестоящего командующего, ощущая на себе взгляд второго.

– Есть идеи о завтрашнем дне? – спросил серьезно второй генерал: очень аккуратный и худой мужчина.

– Кто бы знал, что там Альфберн собирается делать, – расслабленно бросил в ответ Степанков, развалившись на кресле.

– Просто ужасно работаете. Госсекретарь не обязан все решать сам. Вы русские, все такие безответственные? – придирался второй генерал, нервно постукивая пальцами по столу.

– Станислав, почему вы так уверены что знаете значение слова безответственность? Вы поляки все такие? А вот Альфберн даже не берет на себя ответственность говорить на грязном русском непонятные ему слова, – наигранно хихикнул Георгий, сверкая театральной улыбочкой, специально пытаясь задеть второго генерала, который явно сомневался в своих знаниях русского языка. Станислав, кажется, немного смутился, но постарался не показать этого перед заносчивым третьим.

– Конечно, Альфберну не пристало, – сказал он серьезно.

Николай поджал губы, мотнул головой, сдерживая внутри слова осуждения, сел ровно и опять зевнул в ладонь. Он единственный из генералов, кто имел семью. Романенко знал, что даже колкий и надменный третий уважал его несомненно больше, чем Станислава, который в первую же встречу с Альфберном полез буквально кланяться. А Россель такого не любил, считал подхалимов слабыми людьми.

Николай иногда думал о том, как они втроем, настолько разные личности с разными подходами к ведению войны, оказались вынуждены работать вместе. Все присутствующие помнили, что генералов выбирали еще шесть лет назад, до начала войны, при неожиданной перестройке системы управления страной, предложенной новым госсекретарем. Главенствовал среди них по сути первый генерал. Именно по его стратегии и велась глобальная война не только в Москве, но и других городах, куда вступила ААФ: в Петербурге, Казани, Волгограде и других. Романенко был верен. Но скорее верен России и своему хорошему способу заработка, чем лично Алфьберну, ведь знал его не самую славную предысторию. О том, как Россель пробился во власть ему тайно рассказал президент, мучимый давлением госсекретаря перегибающего палку во всех делах.

Первый генерал отлично помнил, что Владимир Калинин говорил ему, что Альфберн был депутатом МосГорДумы в 2082 году. Откуда он появился, кто его выдвинул, почему он вообще приехал в страну, было никому не известно. Но к удивлению, проекты Росселя имели заметный успех. Он в качестве депутата писал законопроекты о свободных объединениях, коммунах самоуправления. Некоторые из них даже функционировали в Москве. Даже мэр столицы был знаком с этим "высокообразованным", как многие говорили, швейцарцем, хорошо отзывался о нем.

И вот в один прекрасный день, на Гайдаровском экономическом форуме, бывший на данный момент, мэр представил президенту Калинину очень интеллигентного и умного молодого человека с необычайно длинными для мужчины за тридцать пять светлыми волосами. Альфберн в тот день был очень учтив и даже приятен в общении, без труда произвел отличное впечатление на главу страны. Кроме того, он рассказал президенту о своем законопроекте для создания большей свободы для предпринимателей. Калинин, давно наблюдавший экономический упадок на родине, легко поверил в успешность этой идеи.