Потаённый лик революции

– Да не бойся,– сказала спокойно Анна.

– Д-да не боюсь я… – произнëс парень взволнованно и подëрнул плечами, то ли от холода, то ли от постепенно проходящего испуга, – А вы из элитных отрядов? – спросил он, часто моргая.

– Да, – Анна спустила ноги на землю и села ровно, – Можно узнать твоë имя? Сколько тебе лет вообще? Двенадцать?

– Ну что вы… Четырнадцать мне. Зовут Руслан, – сказал он то ли обижено из-за сарказма собеседницы, то ли смущëнно, хотел протянуть руку для обычного рукопожатия, но постеснялся, – Я должен отвечать Вам на такие вопросы, правда?

– Нет, не обязан. Но Я рада, что ты ответил, – протянула Анна, – Почему ты в ААФ? Извини за вопросы, – она дико, нестерпимо хотела отвлечься от страшных мыслей о смерти.

– Мне сказали, что если стать ефрейтором, то пропуск за блокаду дадут. Но это ложь. Я только вчера узнал, – пожал плечами Руслан

Парень подвинулся ближе к середине камня и снова достал смартфон, посмотрел в экран, на Анну, снова в экран и замер, думая о чëм-то. Эберт не хотела уходить и смотрела на странные очки парня.

– Откуда у тебя такие очки? – наконец спросила она.

– Нашел дома. Хочу продать и купить пропуск, чтобы свалить отсюда наконец к родителям… Они в Волгограде.

– Почему же они в Волгограде, а ты здесь?

– Отец уехал туда в командировку. За пару дней до блокады матери кто-то позвонил, и она сказала, что ей нужно съездить к отцу на пару дней. А я взрослый, за мной бабушка последит или соседка. Да-да… Взрослый… Мне было всего девять лет! – неожиданно подробно рассказал парень, – Мама была очень злая и расстроенная. Я думаю, у него там любовница. Мать поехала с ней разбираться или вроде того.

Анна насупилась. Она была искренне удивлена, тому как этот парень по-взрослому мыслит: догадался о любовнице отца. Он стоил и всех двадцати лет в свои четырнадцать. Но Аннетт почему-то казалось, что он ошибался в своих догадках.

– Ну ты и скептик… С чего взял, что есть любовница? – сказала Эберт серьезно. Еë почему-то очень занимал этот противоречивый разговор.

– Ну… У моего друга была похожая ситуация ещё до войны. Мне было восемь, ему десять, и в семье было почти так же, – сказал парень, – Да все взрослые одинаковые дураки!

Анна усмехнулась. «И всë же он не такой взрослый… Зря обобщает, очень зря. Но иначе то не умеет ещë. Да, самостоятельный, да смелый, но обиженный как ребëнок. Как же ему помочь то? А то совсем запутается ведь… "

– Ты не совсем прав, – сказала она.

Руслан затих и стал рыться в телефоне, сдвинул очки на лоб. В этот момент Анна вспомнила, что он хотел продать этот аксессуар. Но такая идея казалась девушке очень глупой.

– Но почему ты не продашь квартиру? За неë, должно быть, гораздо больше заплатят.

– Квартира съëмная, без хозяев не могу продать. Они сами уехали. У умерших бабки и деда была своя квартира, с которой можно что-то сделать, но их дом за линией фронта, – рассказал парень, – Говорю Вам это только потому, что вы из элитных и плохим людям не расскажете.

– Да, не расскажу, – кивнула Анна.

Размышляя о продаже очков, Анна вздохнула, поняла, что такую бесполезную вещь никто в условиях блокады не купил бы. Да и парень стал бы связываться с разными потенциальными покупателями, которые могли оказаться кем угодно, даже преступниками. Эберт поняла, что мальчишка либо действительно отважный, либо безрассудный и слишком наивный.

– Эти очки как у того чела, который заместитель президента. Только у него чëрные… – произнесла Эберт настолько шутливо и расслабленно, насколько могла, чтобы разбавить странное напряжение, потрескивающее током между ними.

– Не говорите мне о нëм… – выдал грубовато Руслан, снимая очки, – До сих пор помню эту трансляцию с ним в первый день блокады, где он сказал «граждане, это всего лишь на месяц». Бе-бе-бе на месяц! Какой месяц, пятый год идëт… Ненавижу.

Парень спрятал смартфон и очки, поджал колени к груди, сел комочком. Анна при его словах вспомнила свой первый день блокады. Она тогда не знала, что делать, остолбенела и потерялась в самой себе. Она представляла, что чувствовал этот четырнадцатилетний мальчишка, который в тот день был ещё совсем ребëнком. Эберт стало немного страшно за него, а не только жаль.

– Я могу купить эти твои очки, – предложила Аннетт, – Только бери пропуск у кого-то из наших. И найди хороших спутников, когда будешь уезжать.

Руслан вздрогнул, быстро продвинулся ближе и взглянул ей в глаза, как бы спрашивая «Сколько дашь?». На его лицо выплыла простая улыбка подростка.

– Сто тысяч, – сказала Эберт твëрдо, и в еë разуме всплыл образ Дмитрия, дающего в два раза больше за ее фамильный перстень. На Аниной карте было всего сто пятьдесят тысяч с дотаций маршала, из дотаций маршала, но дать меньше она не могла.

– Вау, у меня еще целых десять тысяч останется! За блокадой покушать куплю! – радостно заключил парень, доставая свою потертую карту.

Анна получила очки и перевела парню сто тысяч рублей, девяносто из которых он потратит на один пропуск, который, сам по себе, будет стоить копейки в любом другом городе.

Этот паренëк еще раз заставил её задуматься о том, что нужно скорее закончить войну, а именно привести ААФ к победе и присоединить Россию к ЕС, как хотели братья Эберт.

Руслан быстро поблагодарил со слезами и убежал, получив от Эберт только одобрительное похлопывание по плечу. После подобных актов помощи Аня чувствовала себя странно: не отчуждëнно как раньше. Она становилась постепенно причастной к судьбам окружающих, как сам маршал ААФ. Но несмотря на это, она не чувствовала такую самоуверенность как в начале войны, когда жила одна. Девушка скорее воспринимала себя более уязвимой подобно окружающим, это и подмывало помогать им, бороться за них и за себя, за хорошее будущее своей страны. Размышления о внутренних изменениях ощутимо затрагивали струны души, волновали разум. Анна по привычке хотела от них избавиться. Поэтому она резко встала, пошла искать Кристину чтобы уговорить её уехать к Дмитрию на утро.

***

Третий отряд вернулся на пятый плацдарм в шесть утра. Костров на площади уже не было. Повсюду виднелись люди в гражданской одежде. Это были солдаты ААФ, которым было разрешено не носить форму во время перемирия.

Около одной из палаток сидели трое парней и пили чай с большими кусками белого хлеба. Они беседовали о ценах в магазинах, о том, что было бы здорово купить новую обувь, потом вспоминали куда могла деться домашняя кошка одного из них. Эти люди выглядели довольно спокойными и счастливыми, в отличие от тех, кто находился на втором северном плацдарме. Анна взглянула на них мельком перед тем как зайти в штаб и невольно улыбнулась.

В холле штаба было светло: большие окна не закрыты тяжëлыми шторами, а пол освобождëн от испачканного за зиму ковра. Ребята вдруг разошлись по своим делам, и Анна осталась одна возле входа в кабинет маршала. «Раз Вадима нет, значит Дмитрий здесь и всё делает сам.» – подумала Эберт, «Вот и отлично.»

Девушка дëрнула за ручку и открыла дверь. Она сразу увидела маршала в его обычных белых одеждах. Дмитрий как раз в этот момент ставил кипятиться небольшой чайничек на столике в углу. Он обернулся и удивлëнно раскрыл глаза, глядя на очки с красными линзами, сдвинутые на лоб девушки.

– Здравствуй, – сказал Дмитрий улыбаясь, – Красивые очки, между прочим. Почти цвета нашего флага.

Анна только в этот момент вспомнила об очках, аккуратно сняла их, и взглянула в линзы. Цвет действительно почти совпадал с тем, что на флаге, только был немного ярче. Эберт положила очки в карман и молча подошла ближе к Энгелю. Дмитрий спокойно глянул на неë и хотел по-дружески обнять, что и сделал. Но его схватили за воротник мундира и притянули чуть ближе.

– Расскажи, что происходит. В деталях и без лжи. Не отпущу пока не пообещаешь, – шепнула ему Анна.

– Конечно. Даже требовать нет смысла. Я сам собирался, – сказал Дмитрий отстраняясь, он был совершенно спокоен и даже расслаблен, —Только вот… Я вижу, что ты волнуешься.

– Как ты понял?

– Агрессируешь, дышишь так будто бежала, но я знаю, что этого не было, резко хватаешь меня, – пояснил маршал, – Тебе нужно успокоиться. Присядешь? – он ногой отодвинул стул рядом с длинным письменным столом.

Анна смерила Дмитрия взглядом, подозревая, что её пытаются отвлечь от самого важного. Несмотря на это, ей не хотелось воспринимать Дмитрия как манипулятора. Особенно спустя несколько месяцев в ААФ. Девушка села и ожидающие взглянула на Энгеля. Мужчина достал из выдвижного ящика планшет и положил на стол, сам сел напротив Аннетт.

– Предлагаю партию в шахматы, – сказал Дмитрий, включив экран планшета, на котором появилась виртуальная шахматная доска с моделями фигур.

– Зачем? Пытаешься убежать от объяснений?

Энгель посмотрел на неë исподлобья и заулыбался. Его улыбка выглядела очень обыденно, казалось, выражала снисхождение и вместе с тем одобрение хода мыслей собеседницы.

– Вовсе нет. Здесь всë сложнее, – дружелюбно усмехнулся Дмитрий, – Давай так: после каждого хода можно задать противнику вопрос о чëм угодно. В процессе ты успокоишься и всë узнаешь. Идëт?

– Идëт. Хотя, не особенно понимаю, почему это должно быть успокаивающим, – пожала плечами Анна, придвигаясь ближе к столу.

– Поймëшь. Ходи первая. Белые фигуры твои.

Анна ткнула пальцем на одну из белых пешек и переместила еë на новую клетку, задумалась, не отпуская палец подняла взгляд:

– Окей. Тогда скажи мне, что происходит на фронте.

Дмитрий посмотрел на белую пешку, потом на девушку и подробно рассказал о том, что было на южном фронте: о том, как он пытался договориться с третьим генералом, о том как подкупил мародëров картами. Но он не упоминал для кого предназначались пропуска, которые он отдал.

– Зачем тогда нужно было говорить, что всë хорошо? Я ведь чуть не разочаровалась в тебе, – цокнула Анна.

– Не хотел пугать тебя.

– Так же как с сожжением тел, да?

Дмитрий опять улыбнулся, но скорее как ребëнок, почувствовавший вину за что-то. Он ничего не ответил, стал снова рассматривать доску. Анна положила руки на стол и понимающе вздохнула.

– Заботишься обо мне, потому что я Эберт? Ну ладно, для тебя это, возможно, правильно, – сказала девушка, наблюдая за тем, как маршал перемещает пешку на шахматной доске.

– А для тебя уже правильно обращаться ко мне на «ты»,– усмехнулся Дмитрий, – Вообще, это не плохо, не переживай.

Анна посмотрела на него слегка непонимающе, потом закусила губу и задумчиво глянула куда-то в пространство за собеседником.

– Хорошо, что с этим всë нормально. Какой твой вопрос? – наконец спросила она тихо.

– Откуда у тебя эти красные очки?

Анна провела ладонью по собственной щеке, думая о том, как объяснить, потом достала аксессуар и положила на стол. Луч света из окна упал на линзу и отразился от неё на стену солнечным зайчиком красноватого цвета.

– Как раз об этом и хотела поговорить, – начала Эберт, постукивая пальцами по столу, – Вчера вечером на втором плацдарме встретила парня. Он был, можно даже сказать, мальчиком. Ему четырнадцать. Без родителей остался, хотел купить пропуск и сбежать. Кроме этих очков ничего продать не мог. Но это же глупо, кому они нужны тут… Я их купила, потому что пожалела парня.

Дмитрий всë время рассказа смотрел на шипящий чайник, который вот-вот должен был вскипеть. Но как только Анна произнесла последние слова, мужчина быстро обернулся к ней и вопросительно вскинул бровь:

– А? Купила? За сколько?

– Сто тысяч.

Дмитрий поморгал удивлëнно, а затем расплылся в улыбке, мягкой и искренней. Анна вспомнила при виде этой улыбки их первую встречу в Вене, когда ей было всего лет восемь, а Дмитрий, зашедший в гости к еë отцу, пытался с ней подружиться и улыбался в тот момент точно так же. Это воспоминание было очень расплывчатым, как перистое облачко высоко в весеннем небе.

– Прекрасно. Ты умница, – сказал Энгель, взглядывая прямо в глаза собеседнице, – Помогать людям – всегда хорошая идея.

– Да, возможно.

Анна взяла со стола очки и надела их. Через красные линзы всë стало восприниматься иначе: более ярко, более раздражающе. В очках было невозможно просидеть слишком долго, они были лишь для красоты. Но Дмитрий даже сквозь призму крашенного стекла выглядел и воспринимался всë так же. Аннетт спокойно сходила пешкой и почувствовала на себе всë тот же добрый взгляд.

– Не совсем розовые очки, конечно, но как оно чувствуется? – спросил Дмитрий.

– Всë просто красное. Долго в них не пробудешь. В розовых наверное приятнее, а так все будто кровью залито, или здесь как будто освещение как странном ночном клубе, – Эберт сдвинула очки на нос указательным пальцем.

– Понял. Так какой у тебя вопрос после хода?

– Не вопрос, а скорее предложение, – сказала Эберт, усаживаясь поудобнее, – Покажу тебе содержимое перстня. Но не только тебе же… Хочу позвать остальных.

– Почему вдруг? Ты же не хотела…

– Я начала сомневаться, в том, что план мамы был правильным, – Анна вздохнула, – Мнение большинства поможет мне определиться в своëм отношении ко всему. Понимаешь?

– Конечно.

Девушка кивнула и запрокинула голову чтобы отдохнуть от рябящей чёрно-белой доски на экране. Еë мысли полностью отошли от шахмат и растеклись в голове.

Дмитрий сделал ещё один ход какой-то крупной чëрной фигурой, которую Аня не узнала, косясь на доску сверху вниз. Девушка выпрямилась и увидела королеву.

– Мат, Ань, – сказал Дмитрий серьëзно.

– За два хода? Как? – девушка стала бегло осматривать доску, раз за разом обнаруживая один и тот же факт: она проиграла.

– Это называется дурацкий мат. Его могут произвести только чëрные фигуры. Вообще, я сам не ожидал такого исхода. Но ты начала ходить пешками, видимо, чтобы сделать вид, что начинаешь с простого. Усердно думала ради того, чтобы я не смог предугадать, как ты хочешь сыграть, но не сильно импровизировала: это дало мне возможность успешно рискнуть и сходить королевой.

– И правда по-дурацки вышло, – нахмурилась Эберт.

– Для тебя да, – по-доброму насмешливо констатировал Дмитрий.