Потаённый лик революции

– Откуда это? – спросила девушка, начиная отлеплять пластыри. Данил зашипел и скорчился, когда марли начали отходить от его раны.

– Оно уже три недели. Может, месяц. Не помню, – с трудом выдал несколько слов Данил.

Ярослав подошел к Кристине и, перегнувшись через её плечо, взглянул на Данила. Авдеев отвел взгляд и уставился в стену, одной рукой вцепился в кушетку, а другой вяло коснулся плеча Кристины, пытаясь её от себя отодвинуть.

– Что не так? – не поняла фельдшер.

– Я сам виноват в этом всём, не помогай мне.

Ярослав усмехнулся после этих слов и отстранился. Он был заметно старше Данила и, пройдя все те же проблемы в начале войны, осознавал, что чувствовал Авдеев. «Вина за свои ошибки? Слишком высокий и въедливый самоконтроль? Возможно. Еще и помощи не хочет… Так и крыша может съехать.» – думал Ярослав.

Послышался шорох, в палатку заглянул товарищ Ярослава, тоже медик. Он позвал друга доделать лекарственную смесь. Кристина прикрыла глаза, делая вид, что не слушает. Она знала, что парни варят амфетаминовый порошок, который был нелегален до войны. У неë были смешанные чувства по поводу этого, которые часто обсуждались с Ярославом в тайне от остальных. Кристина решилась принять это, потому что возможность ссоры ее пугала.

Ярослав ушëл за другом, а Обаянцева продолжила снимать бинты и пластыри. Вскоре перед ее взором предстала большая круглая рана на боку парня, не кровоточащая но тëмная. В ней можно было заметить маленьких белых червей. Глаза Кристины раскрылись шире от удивления. Данил напрягся почему-то, так что было заметно, как он сжал челюсти. Авдеев посмотрел на рану и застыл в шоке, видя белые точки тел червей на тëмной плоти.

– Что… Я же залил антисептиком… Какого хрена… – проговорил он тихо и глухо. Голос звучал так, будто раздавался из тëмной глубокой пещеры.

– Каким антисептиком, Данил! Это нужно было сразу зашить! Почему ты не сказал мне или другим медикам? – строго прикрикнула на него Кристина.

Авдеев не слушал еë. Он поднял голову к потолку, сглотнул и замер. Ему было неприятно от самого себя не из-за того, что в ране черви, а из-за того, как глупо он получил эту рану, из-за того, что не сказал ни брату ни сестре об этом и теперь не мог о них заботиться в полной мере. Он дëрнулся чтобы разогнуться и посмотреть в глаза Кристине, но что-то внутри разболелось так, что он и двинуться не смог, даже вдохнуть.

– О боже! Не двигайся! – сказала взволновано Кристина, – Жди пару минут, сейчас принесу инструменты и обезболивающее.

Но Данил уже плохо различал еë слова. Все поплыло перед глазами от режущей боли, и сердце сжималось в груди от ощущения собственной слабости и страшной безысходности. Когда фельдшер погладила его по щеке, проверяя температуру, и ушла из палатки, парень начал чувствовать себя просто отвратительно, даже не двигаясь и почти не дыша. Пришло чувство, будто всë тело его ослабело, разваливалось на кусочки: стало биомусором. Он давно думал, что смысла двигаться, дышать, разговаривать больше нет. Ничего не могло прогнать суицидально-депрессивные мысли, а вид червей в ране и случай с Настей заставили его разочароваться во всём еще больше, до одурения; до отвращения; до боли и скорби, идущих, даже безостановочно лезущих, в разум откуда-то изнутри.

Рука потянулась к пистолету в кобуре. Голова наклонилась в бок.

«Брат вынужден бегать за мной чтобы помочь, сестру чуть не изнасиловали, у медиков одни проблемы со мной, тело разлагается… Я не могу больше никому помочь, даже себе…»

Холодное дуло приставлено к нижней челюсти, а дрожащий палец на курке.

«Хватит с меня этого дерьма! Простите, брат, сестра. "

Выстрел.

***

Кристина собрала в другой палатке все нужные вещи и возвращалась к Данилу. За ней увязался Костя, неловко пытающийся объяснять что-то про состояние брата. Он болтал без перерыва и слова было трудно различить. Кристина понимала, что парень очень волновался, но просто ждала когда он сможет дельно всё объяснить.

Они зашли в палатку. Их встретил вид бездыханного тела с остекленевшими мутными глазами и лëгкой, почему-то пугающей, ненатуральной улыбочкой. Пистолет оставался в разогнутой руке.

Кристина выронила всё, что было у неё в руках. Стеклянная баночка с препаратом разбилась, и содержимое вытекло на бетонный пол.

Костя сделал шаг назад, стал шарить руками в воздухе в поисках опоры, наконец схватился за брезентовую стенку палатки и замер.

– Чëрт! Я знал, знал! Нужно было отнять у него пистолет! – кричал Костя. На его глазах выступили крупные мутные слезы. Парень вошёл в палатку, сделал пару шагов к мëртвому брату, но остановился. Вдруг он обернулся к стоящему у стены деревянному ящику, намеренно ударился об него головой и зарыдал, сползая к полу.

Кристина перешагнула через валявшиеся на полу лекарства и обняла Костю. Парень знал, что такой разрыв связей с семьей и самой жизнью был неизбежен, ведь Данил упоминал об этом всерьез, что пугало не раз.

– Не говорите Насте, я сам скажу, – произнëс он тихо сквозь слëзы сиплым, почти детским голосом.

– Хорошо. Дать тебе успокоительного? – предложила Кристина.

Костя не ответил, он громко всхлипнул и уткнулся в её белый халат, начал рыдать, смешивая слезы с беззвучным криком.

***

В этот день, ближе к ночи Анна узнала о том, что произошло. Она долго сидела под фонарëм на улице и думала. Девушку не волновал ни холод, ни чувство одиночества, которое появлялось в полумраке. Ей было и стыдно и страшно от того, что подобное предотвратить нельзя, от того что она никогда не поймëт людей, готовых убить себя. Но больше всего пугало то, что Данил походил на утрированно озлобленную и уставшую версию самой Анны. «Что если и меня ждëт подобный конец? Что если его встретили уже десятки людей? Всё, всë это из-за чëртовой войны. Люди умирают вот так даже во время перемирия. Нужно требовать у Дмитрия план победы срочно. Он должен это прекратить.»

Спустя день на маленьком кладбище рядом со вторым северным и самым старым плацдармом появилась свежая могила без креста: это Костя и Настя уговорили офицеров выделить место для их брата, а не сжигать его тело в большом костре.

Глава 12

Ночью, в перерывах от помощи медикам Анна отдыхала на свежем воздухе. На улице лëгкий морозец щипал щëки и нос, заставляя отвлечься от тяжëлых мыслей. Эберт наблюдала за людьми в те моменты, когда не хотела углубляться в негативные мысли. Поэтому она смотрела на тех, кто попадался на глаза. Солдаты как тени проходили мимо. Настя и Костя больше не появлялись, после того, как Кристина с закрытым медицинской маской лицом и слезами на глазах сказала, что Данил свëл счëты с жизнью. Обаянцева говорила, что его брат и сестра в порядке: они обнимались и плакали, но убить себя вслед за братом не пытались.

Аня вдохнула холодный воздух и уткнулась лицом в колени, которые поджала к груди. «О, как это всë несправедливо! Как же глупо выходит, что во время перемирия люди по своему желанию уходят из жизни. Не может же быть так, что жизнь без войны не лучше чем с ней! Может, у Данила особенно тяжëлый опыт? Но у многих он такой. И у меня, кажется, тоже…» – размышляла Эберт, как подросток переходя с анализа других на самокопания. При мыслях о себе самой, она неожиданно вспомнила долгий разговор с матерью, умиравшей от химического отравления. Воспоминание о моменте действительно было:

Мирель пришла поздней ночью. Бледная, сухая, сама не своя, она удалилась на кресло в гостиной, не снимая туфель и больше не сдвинулась с места. Анна вскочила с кровати, пришла к Мирель, неловко протянула ладонь к руке матери и коснулась чужой суховатой кожи. Она смотрела в лицо Мирель сквозь свои спутанные волосы и не могла определить эмоцию: гримаса боли, предобморочное состояние, отвращение. Эберт младшая сощурилась и поморгала. Не помогло. Пелена сна настолько хорошо укрепилась на ее сознании, что пытаться избавиться от нее было сплошной тратой сил. А может, это и не ото сна вовсе.

– Мама, три часа ночи, ты… – прошептала Аннетт, погладив чужие костяшки.

– Не бубни мне тут, – хрипло отозвалась Мирель и потрясла головой, будто надеясь избавиться от чего-то раздражающего внутри черепной коробки, – Я вообще то страну спасаю пока твой папаша шляется непонятно где, а ты спишь и-

Она не договорила, потому что вынуждена была зажать рот рукой. Ее тошнило настолько сильно что прозрачно-желтая жидкость быстро просочилась сквозь пальцы и побежала струйками вниз. Анна быстро поднесла тазик, и Мирель оторвала руку ото рта, сплюнула блевоту.

– Мама, теракты не помогут. Я не верю, что ты добралась до него. Только здоровье свое угробила, – вздохнула Аннетт и снова погладила мать по руке.

– О нет, дорогая, – желчно отозвалась Мирель, запрокинув голову и надеясь, что ее перестанет тошнить, – Я его видела, я говорила с ним и кажется, смогла внушить что он мусор, а не человек, – она хрипло усмехнулась.

Анна отдернула руку и свела плечи, перевела взгляд с лица матери на пол. Она хотела бы поверить, что миссия матери была успешна. Это могло бы сулить то, что она наконец успокоится и перестанет стараться сломать того, кто по мнению Анны имеет что-то вроде основы из арматур внутри.

– Ты испортила его день? – отвлеченно спросила девушка, неловко перемещая руки по кромке тазика.

– Еще как!

– И ты довольна, что испоганила еще и свой? – Эберт младшая прикрыла глаза чтобы не видеть странной ухмылки матери, которая казалась еще неестественнее от того что голова была откинута назад.

– Была бы, если б голова так не кружилась. Боже, ух… – еле-еле проговорила мирель. Анна открыла глаза и увидела, что Мать начала соскальзывать с кресла, словно безжизненное тело.

– Мама! Зря ты не легла на кровать!

Анна молниеносно поставила таз на ковер и поддержала мать за руку и талию, усадила ровнее.

– Я не думала, что станет хуже, хах… Но не умру же я от легкого отравления газом!

– Ты отравилась?!

– У них была антитеррористическая система с газом. Ну, с кем не бывает, – Мирель высвободила свою руку из ладони дочери и с трудом уложила на свой лоб. И вдруг все ее тело забила дрожь и глаза закатились. Женщина вдавила свою ладонь в кожу на лбу, стараясь привести в чувства саму себя. Все что у нее получилось – это сделать вдох поглубже и закрыть глаза, чтобы не пугать впечатлительную дочь. И Анна бросила ее и отшатнулась, будто ее и не было рядом.

– Мама, ты дура, – донесся до ушей Мирель судорожный всхлип.

Эберт старшая задержала дыхание и грудная клетка перестала содрогаться в попытках получить живительный кислород. Женщина открыла глаза и ее сильно посиневшая слизистая век проявилась под слабым светом бра. И эта болезненная почти мертвенная синева ярко виднелась даже через размазанный черно-серый карандаш для век. Мирель увидела, как Анна в ужасе пялится на нее и сама почти не дышит.

– Нет, это ты дура, – выплюнула раздраженно Мирель, – Принеси шприц с препаратом для активности мозга. Мне нельзя спать. Отравление все таки сильное…

Дочь напряженно кивнула и скрылась в спальне матери, словно маленький печальный полтергейст с полупрозрачным тельцем, дрожащем от того, что внутренние непонятные силы бушуют в нем. Ее сотрясало неистовое сдерживаемое желание зарыдать во весь голос.

Когда Анна вернулась к матери, она увидела как Мирель встала и тянется к столику с графиком воды. Ее и чертов столик разделяет всего пара метров, не более. Но чтобы добраться до него, ей нужно было встать и пройти три широких шага или шесть шажочков. Но это слишком много. Она стояла, но едва ли могла сделать шаг, напоминала труп невесты из того мультфильма Бертона: исхудавшая с впалыми скулами, выпуклыми глазами, голубоватой кожей, в этом черном платье с рюшами сидевшем на ней уже как балахон. Мирель протянула руку к графину, даже зная что не дотянется, если не сделает еще как минимум два шага, хоть малюсеньких. Она беспомощно смотрела на свои подрагивающие пальцы с аккуратным маникюром. Ногти ее были синевато-серыми. Анна не помнила, чтобы у матери был лак для ногтей такого цвета. У нее был только нежно персиковый лак. Она давно не пользовалась даже им.

– Аня, быстрее! – попыталась властно крикнуть она, не видя Анину тень в коридоре.

– Иду мам! – донесся дрожащий молодой и нежный голос из полумрака. Аня стала судорожно париться на полках шкафа у входа. Она искала препарат, которого не оказалось в комнате родителей.

Эберт младшая краем глаза увидела, как Мирель встряхнула плечами, приосанилась и сделала еще один шаг.

–Аня! – выплюнула Мирель злобно, но крика не получилось. Капелька слюны слетела с ее губ и женщина упала в обморок, уткнувшись лицом в ковер. Мягкий, щекочущий щеки и лоб, длинноворсный ковер.

Анна вылетела из коридора со шприцем, спиртовой салфеткой и целой аптечкой в руках, увидела мать недвижно лежащую лицом в пол. Она чуть с ног не свалилась от шока, вскрикнула и подбежала, выпустив все из рук, потрясла бессознательное тело. Глаза Мирель закатились и белые яблоки глаз с красноватыми капиллярами напугали Анну своим видом. Девушка стала хватать воздух ртом как умирающая рыба, пытаясь закричать, но из горла вырывались только клокочуще-пищащие звуки. Она припала ухом к груди ожидая услышать сердцебиение. Сердце глухо и медленно стучало. Аня отпрянула и в сильной дурноте встала, нашарила руками аптечку и достала маленькую баночку с нашатырным спиртом, открыла и поднесла к носу матери.

– Мам, дыши поглубже, мам… – шептала она, начиная дрожать всем телом.

Мирель не двигалась, и ее глаза не спешили возвращаться в нормальное положение. Анна испугалась, что препарат вовсе выветрился. Чтобы проверить, она поднесла баночку к своему носу и вдохнула поглубже. Вонь ударила ей в нос, а потом, как показалось, в самые мозги, будто заставляя извилины шевелиться в исступленном отвращении. Младшая Эберт оперлась одной рукой в ковер и перенесла баночку снова под нос Мирель. И та вдруг дернулась, и глаза выкатились назад. Женщина раскрыла рот и сама втянула прохладный воздух как рыба на суше.

– Почему ты не вколола жижу… – прохрипела Эберт старшая.

– Какую жижу?

– Из шприца, дура. Ты же принесла его…– проговорила раздраженно Мирель и слабо пихнула дочь локтем.

Анна покорно опустила Мирель на ковер, подползла к шприцу и салфеточке, лежавшим на коврике позади, взяла и вернулась с ними. Женщина привстала на локтях, смотря в никуда и глубоко и медленно дыша. Слишком медленно. Анна аккуратно протерла ее левую руку и вколола препарат повыше локтя. Мирель закатила глаза и чуть не упала навзничь. Анна почти почувствовала на себе то, что мать ожидала слабую еле теплящуюся секундную боль от укола, но она вдруг оказалась нестерпимой и прогорела с целую минуту.

– Пойдем на кровать скорее! – умоляла Анна. Мирель слабо кивнула и подала руку дочери. Анна помогла ей подняться и мучительно долго вела в спальню, будто в агонии вечно тащила. Всего двенадцать шагов показались обеим невозможными в начале, проявлением пытки к середине и возможной причиной скорой смерти в самом конце. Женщина упала на кровать и закрыла глаза. Анна испуганно перевела взгляд матери в лицо. Она делала это только тогда, когда была уверена, что не встретит ответный взгляд.

– Ну что ты пялишься, – выдохнула женщина, – Принеси тазик, и можешь отдохнуть часик. И мне дать перерыв…

Младшая Эберт угукнула и выпорхнула в коридор. Спустя несколько секунд она вернулась, прошла тихими шагами как кошка к кровати, поставила таз и удалилась. А потом услышала, как мать снова вырвало. Анна села под дверью поджав колени к груди, не решаясь снова зайти, ведь мать уже сказала ей удалиться. Но Аня все равно мечтала побыть подле мамы, чтобы не чувствовать свою вину.

До слуха Анны стали доноситься мягкие тягучие ноты какой-то классической мелодии, название которой младшая Эберт не помнила. Мирель напевала чисто и правильно, не теряя ни одной ноты и ее дочь сразу подумала, что матери быть может, полегчало. Уставшая Эберт младшая всхлипнула, вытерла глаза и на руке осталась влага. Она мечтала, чтобы мать не слышала, как она плачет. Девушка подтянула колени вплотную к груди и уткнулась в них лбом, прикрыв глаза. "Мама сказала, что можно отдохнуть, значит я…" Она начала проваливаться в сон, раньше чем мысль закончилась.

Ей показалось, что сон обволок ее, продержался несколько секунд и вдруг развеялся из-за громкого надрывного кашля. Аннет распахнула глаза и заглянула в комнату матери. Мирель свесилась с кровати и кашляя, выпускала изо рта в таз струйку темной крови.

– Мама! – вскрикнула Аня и сорвалась с места, схватила Мирель за щеки и помогла той подняться, когда приступ кашля закончился. Девушка судорожно утерла своей же белой рубашкой лицо матери и впервые за долгое время прямо взглянула в чужие слипающиеся глаза. На Аниных нижних веках собирались огромные слезы, закрывающие обзор, она рванулась их стереть чтобы поскорее увидеть лицо матери, но ее руки были испачканы кровью.

–М-мама…

Слезы потекли по щекам, но обзор закрывали все новые и новые.

– В легких что-то, не могу дышать, – проговорила вяло и хрипло Мирель, хватаясь за грудную клетку. Она силилась вдохнуть поглубже, но он каждого напряженного движения диафрагмы ее тело сотрясала мелкая дрожь. Посиневшая рука сжала черную ткань платья, когда получился первый нормальный вдох. Женщина обессилено упала на подушки.

– Вот, все…

– Мама, не умирай, пожалуйста, не все, не все еще! – законючила дочь, роняя слезы на одеяло.

– Да не умираю я еще, – фыркнула тихо Мирель и смогла заставить себя поднять руку и утереть слезы Анны, нависшей над ней. Младшая Эберт сморгнула остатки влаги и увидела, что кожа матери приобрела неестественный сине-серый оттенок, мешки под глазами разрослись до явно ненормальных размеров и стали темно синими, зрачки расширились настолько, что серо-зеленой радужки больше не было видно. Аня взяла Мирель за руку и тут же отдернулась всем телом, нащупав липкий холодный пот, который сразу выбивал мурашки по всему телу. Она почувствовала прилив тошноты, зажала себе рот до боли в челюстях и зажмурилась, а когда открыла глаза, обнаружила, что Мирель дремлет с неестественно полуоткрытыми глазами.

– Мама, нет, нет!

Аннетт кинулась расталкивать мать, девушка уже не могла контролировать рыдания. Мирель разлепила тяжелые веки и кинула взгляд на дочь.

– Черт, я не планировала засыпать.

Она снова закашлялась и ошметки наполовину свернувшейся крови вылетели прямо на кровать и рубашку Ани. И легкие будто снова не сделали ничего, чтобы впустить в себя воздух, поэтому женщина снова надавила себе на грудь в самой середине, надеясь что это снова поможет. Воздуха крайне не хватало и глаза произвольно стали закатываться. Темнота подступила слишком близко. Мирель нашла руку Ани и положила ее поверх своей, заставляя надавить. Воздух ворвался внутрь заставляя тело содрогаться и женщина снова закашляла, но не так мучительно. Дыхание начало выравниваться и пугающая вечная тьма отползла в углы комнаты, но совсем не испарилась. Она будто была живой и смотрела на Мирель десятками мелких злых немигающих глазок. Аня представляла все что может видеть мать только в таких темных красках.

– Аня, послушай, пока могу говорить, – начала тихо Мирель. Младшая Эберт все еще держала руку на середине ее грудной клетки и Мирель.

Женщина смахнула эту руку и сняла со своей левой перстень. Провод, непонятно откуда взявшийся, оторвался от ее виска и между розоватыми волосками замаячила капелька крови. Кольцо было насильно надето на указательный палец Аннет, а провод все еще подключенный к нему, проволокся по кровати как трупик маленького ужика.

– В фамильном перстне все мои важные воспоминания за эти два года войны. Только что скачала из памяти. Посмотри их обязательно. Может, что-то важное усвоишь, – объяснила Эберт старшая тоном, не терпящим возражений. Аннетт втянула голову в плечи и кивнула, не в силах сказать хоть что-то.

– И еще, если со мной что-то все же случится, возьми рацию, которую я оставила в коридоре и скажи тому, кто ответит на другом конце такие слова: "Это Анна Эберт. Мирель передала вам:

"Его слезы достались нам всем не так уж и дешево. Они стоили целой моей жизни. Это хорошая сделка?" Поняла? – сказала Мирель, стараясь не закрывать глаза и не позволять глазастой тьме снова подбираться ближе и заслонять проход воздуха в легкие.

– Нет, с тобой ничего не случится! – крикнула Аня, пытаясь сорвать с себя кольцо и вернуть матери. Но Мирель заставила ее сжать перстень в кулаке.

– Не случится. Это просто на всякий случай. Сделаешь? – вздохнула Мирель и не смогла удержать глаза открытыми. Тьма обволокла.

– Д-да, – обещала Анна.

– Еще передай отцу, – забормотала Эберт старшая сквозь сон и замолкла, так и не закончив мысль. Анна растолкала ее и положила руку на влажную щеку, преодолев отвращение.

– Мам, я не могу с ним связаться, не могу….

Мирель взглянула на нее с прищуром. Она смотрела не в лицо дочери а куда-то сквозь нее. Глаза начали будто покрываться дымкой.

– А… Тогда не важно… Просто скажи, что я люблю его, – ее язык заплетался, не давая произносить слова достаточно четко, а тьма будто отрастила неприятные склизкие лапки с шестью пальчиками на каждой и уже шарилась по телу Мирель.

– Мам, ты сама скажешь, когда он вернется!

Мирель заурчала как недовольная кошка и отмахнулась, отворачивая голову. Она уже не силилась вырваться из тьмы.

– Нет, дай поспать…

– Мам, нельзя спать! Давай я принесу водички!

Анна отлипла от матери и скрылась на кухне, налила стакан прохладной воды и вернулась. Она поставила стакан на тумбу и аккуратно повернула голову матери к себе, чтобы обратить на себя внимание и не отпускать больше в опасный сон. К ее удивлению, переходящему в шок глаза были раскрыты и неподвижно смотрели в бесконечность. Полупрозрачная пленка нависла на них, рот был раскрыт. Морщинки на щеках расползались от неестественно натяжения губ. Анна отпрянула. Пара струек крови тихо и медленно пошли от уголка рта Мирель по щеке к подушке.

– Мама!

Анна произнесла это слово за эту ночь больше раз, чем за последние лет пять.

Аннет проверила сердцебиение. В груди тишина. У сонной артерии никакого движения и дыхание замерло навсегда. Легкие больше двинутся, сколько не дави на грудную клетку.

Анна закричала исступленно и мученически, упала на колени и ударилась головой об бок кровати, чтобы отрезвить себя. Не помогло. Она сделала это еще раз. Но что-то сжало горло в тисках так сильно, что она сама не могла вздохнуть. А когда ударила себя в грудь и воздух ворвался в грудную клетку, она неконтролируемо снова выпустила крик, похожий на тот, который издают животные, которых заживо зарезают.

Через несколько часов она выползла из комнаты, все еще рыдая. Хотела закрыть телу глаза, но при попытке прикоснуться тело било мелкой дрожью первобытного страха перед мертвыми. Она сдалась и потащила себя в коридор к рации.

Кольцо было на указательном пальце, но металл будто жег кожу. Ее устраивала эта боль, привязывающая к жизни и напоминающая, что дышать все еще обязательно. Дрожащая рука потянулась вверх и взяла с комода рацию.

"Что там нужно сказать?… "Его слезы достались нам всем не так уж и дешево. Они стоили целой моей жизни. Это хорошая сделка?" Да, вроде так. "

Девушка включила рацию и раздалось шипение.

– Прием. Пятый плацдарм, слушаю, – раздался из аппарата довольно молодой мужской голос, перекрытый слабыми помехами.

– Прием, – проговорила Анна, стараясь звучать как можно тверже, а потом представилась и передала послание матери.

– Что? Что это значит, эй?! – крикнул парень на другом конце.

– Она УМЕРЛА из-за этого дерьма!

Прежде чем человек с пятого плацдарма успел ответить, Анна выключила рацию и бросила ее куда-то назад. Послышался звук тресканья пластика.

К утру Эберт перебралась на кухню, сама выпила весь графин прохладной воды, надеясь что холод внутри успокоит пламя, мучительно жгущее нутро. Потом она смотрела в окно на занимающийся нежный рассвет, пока не решилась обратиться к соседу сверху за помощью с похоронами.

Днем за домом рядом с еще четырьмя насыпями с крестами возникла пятая.

– Вот я и одна… – еле-еле проговорила Аннетт, не глядя на мужчину, сильно помогшему ей закопать тело матери как полагается.

– Да… Тяжело, – вздохнул сосед, – А ты сходи к миротворцам потом, они еду раздают. Может встретишь там кого-то… Неплохого, – посоветовал он.

– Нет. Не хочу.

Эберт удалилась в вечно пустующие теперь семейные апартаменты.

Глава 13

После яркого воспоминания о смерти матери спать Ане не очень хотелось. Навесные фонари рядом с палатками создавали своим светом иллюзию уюта, которого не было в этом городе уже несколько лет. Вдруг Эберт заметила, как из-за угла появился молодой человек. Незнакомец подошëл сбоку и сел на тот же обломок бетонной стены, где сидела девушка. Аннетт перевела усталый взгляд на спину незнакомца. На парне была форма новобранца ААФ. Он сидел, покачиваясь, и то и дело выдыхал клубами пар, наблюдал за тем, как свет просачивался сквозь тëплый воздух, поднимался тëмное небо. Солдат достал смартфон. Осматриваясь вокруг, он обернулся и увидел Анну. Парень вздрогнул и ойкнул. Эберт медленно подняла голову и взглянула ему в лицо: увидела детские черты. Парню было всего лет четырнадцать на вид. На нëм были очки с красно-оранжевыми линзами, отбрасывающие красноватые отблески на его русые волосы.