Потаённый лик революции

– Переведите на ежедневный тест тогда.

Вдруг Дельта почувствовала вибрации воздуха совсем недалеко позади. Женщина, не двинувшись с места, стала следить боковым зрением за происходящим сзади. За столбом виделась знакомая фигура.

– Эй, Кошкин, какого хрена ты здесь? Следил за мной?! – крикнула Алаисия. Ответа не последовало.

– Да, выходи ты уже!

Из-за столба появился Афанасий с виноватым видом и приблизился.

– Да иди ты сюда, я тебя есть пока не собираюсь. Только похвалю за умелый десятиминутный шпионаж, – пошутила она и жестом подозвала “шпиона”.

– Это еще кто? – забеспокоился Фред.

– Помощник мой. Афанасий, – Алаисия положила руку парню на плечо. Он натянуто улыбнулся и произнес:

– Ага, пришел посмотреть на ваши разработки. И я могу помогать, честно!

– Не можешь,– ответил довольно резко Фред.

Алаисия поняла, о чем он, и встала так, чтобы Афанасию не был виден стол с СБТО и остальное на столе.

– Да что там такого? – парень стал заглядывать за ее плечи.

– Не-не-не, не покажу. Это государственная тайна. Не метафорически, буквально. Пошли отсюда, – она взяла его за плечи, отвернула от стола и вывела.

Уже на улице Кошкин негодовал. Он кричал, что он технарь, знает физику и имеет право знать обо всех разработках Алаисии. А она вздыхала и неловко улыбалась. Райтман редко была такой, разве только с Афанасием. Она воспринимала его почти как сына.

Женщина вспомнила, как говорила с третьим генералом еще с утра до миссии. Он обещал ей пару свободных дней, ведь наступление до переговоров проводить никто не собирался, как бы госсекретарь ни хотел.

Райтман взглянула на оруженосца как мать, и пригладила его волосы.

– Скоро переговоры. Пока не воюем. В бой не просись.

– Но…

– У меня в это время будут другие дела, не смогу следить за тобой. Ты вернись к остальным рядовым, займитесь чем то.

– Да знаю я, что так лучше. Но прапорщик опять заставит ящики таскать и автоматы собирать. Это же скучно! – стал ныть Кошкин.

– Забегался со мной в поисках любителей веществ и теперь не может терпеть рутину, посмотрите на него! – посмеялась с толикой осуждения Алаисия.

– Это было интересно… А смотреть на то как работает СБТО, на то как ты ведешь дело, – парень не заметил слабо скрытой эмоции наставницы. Он говорил с восхищением, которое его быстро оживило.

– Ну…Меня хлебом не корми, только дай заняться работой, дающей отсрочку боевых испытаний для СБТО. Я настойчивостью точно спугнула всех тех, кого мы не поймали, – бездумно обнаружила собственную слабость Дельта, – Ладно, я тебя понимаю. Если так скучно, то на днях могу рассказать о конструкции нового СБТО. Но только рассказать а не показать! – предложила Алаисия. Глаза Афанасия будто загорелись после этих слов.

– Спасибо! – он встал на носочки и обвил руками шею своей названной матери.

Алаисия похлопала парня по плечу своей живой рукой в черной перчатке, улыбаясь. «Все к твоим услугам» – подумала она. Полковник ценила Кошкина как оруженосца, умеющего помочь во всем, что связано с бионическим оружием, и жалела как родного, ведь слишком эгоистичные родители сами отправили его в государственную армию. Афанасий обижался на них, жаловался, но сам считал, что привыкнуть всегда можно. Парень помнил, как родители сказали ему что-то вроде «У нас работы нет, а ты сидишь нахлебником на шеях. Шестнадцать лет – в армию пора, хоть денег сам получишь» И правда, Афанасий радовался жалованию и небольшому пайку, который выдавали всем солдатам. Парень привык к службе и даже отчасти вдохновился, что не могло не радовать Алаисию.

Глава II

– А ты как-то слишком зазнался, – хмыкнула Райтман по пути туда, где можно было бы наконец успокоить любопытство Афанасию показав ему разработки, при виде прототипов которых у него прямо таки глаза горели.

– Ну, конечно, блин… Ты называешь меня оруженосцем уже только за то, что я разобрался как боевую часть протеза снимать.

– Мда.. Был бы ты постарше… – она показательно манерно облизнула губы, но стрелять глазами прямо Кошкину в лицо не стала.

– Эй! Фу!

– Я имею в виду, что тебе самому бы СБТО-2 доверила бы.

– Только не тому, кого тебе просто жалко стало. Помнишь, меня тогда, когда мы встретились? Меня буллили эти… Чёртовы наркоманы из развел подразделений, куда мамочка засунула сначала. Дерьмово было…

– Ну не били же тебя ногами, – Райтман закатила глаза.

– Ты забыла… Память стерла.

– Что?!

– Про стирание памяти не помнишь? Ну тогда попытайся воспроизвести то, как ты пожалела меня, позволила за собой таскаться и извлекла выгоду. Хотя чего мне теперь жаловаться, ты ж меня перетащила в свой тыловой полк, – попытался оправдаться Афанасий.

– Кошкин, мне и самой было одиноко и дерьмово, когда весь такой из себя напыщенный и самый умный первый генерал запихал меня приписной следовательницей по делу распространения таблеточек. Он сунул мне протокол с именем того, кого надо выследить. Как его… Никитин. Успел свалить до того, как я приехала.

И Афанасий вспомнил себя и наставницу пол года назад. Но подвести мысленные образы сразу к тогдашним проблемам Алисии Райтман не вышло.

Сначала: жаркое удушающее, пыльное московское лето совсем не давит на него в этот день, давит кое что другое. Он смотрит в небо, когда появляется возможность. Синева мерещится ему под плотно сжатыми веками, когда в живот приходился самый болезненный удар. Сверху, но все еще под небом, кричат что-то про пакетики с таблетками. Афанасий прекрасно знает, про какие. Он уверен, что не скажет. Думает только о том, почему в кратких перерывах между ударами боль перетекает в краткое наслаждение, похожее на услажденное содрогание плоти от ощущения факта существования. Он находит в себе силы перевернуться на спину, чтобы не лежать в позе эмбриона больше. И органы будто перекатываются в нем, натягивают нити, привязывающие их. Он хрюкает от смеха, думая, что похож на калейдоскоп, думая о том, что избивающий должен бы завидовать тому, кто не страдает а веселиться под ударами.

– Ты, уродец, прекращай! – орут на него сверху, – Говори, где таблетки!

– Не-а-а, – Афанасий чуть ли не давится кровью, но продолжает улыбаться, – Я тебя-я-я сда-а-ам

И ногу заносят для удара по лицу. Кто-то другой, сбоку. И ботинок чужой странный – с металлической острой штукой на носке. Он пролетает мимо лица Афанасия и бьет агрессора куда-то под ключицу, тот воет как подстреленный волчонок и уплывает от взгляда Афанасия куда-то назад, в пелену жары лета. Этот неожиданный поворот мира, смена полюсов Земли, заставляет Афанасия подняться на локти и встретиться взглядом с тем, кто его защитил. Он пялится на женщину в офицерской форме, которая ловко поддевает ногой свою упавшую фуражку.

– Упси-и-и, – она улыбается сама себе, и так же странно смотрит из-под козырька на нападавшего, на шестнадцатилетнего рядового, который таращится назад со страхом и непониманием в глазах.

– А вы че тут? За какие пакетики перетираете? – спрашивает офицерка с вызовом, – Куда? Эй, стой! Да лень мне за тобой бегать, эй пацан! – она вздыхает и переводит взгляд на Афанасия. Он лежит, поднявшись на локтях, и грубо, откровенно пялился на ее металлическую руку со светодиодами под стеклом и впадинами между деталями, с аккуратно вылепленными будто из живой плоти, подрагивающими пальцами, с проводами вместо сухожилий под полупрозрачными пластиковыми деталями. Он откровенно восхищен, он не контролирует, как краснеет, и как с губ срывается подростковое, короткое, но прекрасно выражающее все эмоции слово: “вау”

– Что? Нравится? – спрашивает женщина, услужливо, по-джентельменски протягивая ему ту самую руку, от которой невозможно оторвать взгляд. Он заторможенно кивает, отрывает локоть от земли чтобы протянуть свою несовершенную руку в мозолях и ссадинах к совершенной всецелой, вечно сохранной. Офицерка грубо хватает его, продавливая костяшки и поднимает на ноги.

– Так, пацан, хорошо что нравится, но я сюда не понтоваться пришла, – говорит она слишком быстро, чтобы Афанасий мог понять: он все еще пялится. И явно, совершенно точно, не слушает. Вдруг он замечает, что круглая деталь в ее локте, парящая как от телекинеза и вращающаяся, чуть отходит от всей конструкции и продолжает отходить. Он, не думая о последствиях, решительно тыкает ее пальцам, возвращая на место. И протез на его ладони сжимается чуть сильнее. Женщина удивленно вскидывает бровь.

– Опять отваливается? Надо доделать,– она бросает чужую руку и разочарованно трет переносицу своей живой, – А пока кто-то должен поправлять, – она возвращает внимательный взгляд в лицо рядовому Кошкину, – И тебя кто-то должен поправить. Пошли.

Она властно утаскивает Афанасия в медицинскую палатку. Он не сопротивляется. Спокойно принимает в руки обеззараживающие препараты и бинты. Но душа чуть не вылетает из тела, когда женщина говорит:

– Ну, привязывайся, если надо, залей ссадины йодом, я отвернуть.

Она действительно отворачивается, стоя у самого входа.

– Я не умею…

– Просто замажь раны тогда, а потом – говорим, по душам, так сказать, ты то от меня не сбежишь, – вырывается мягкий сестринский тон. Афанасий даже чуть ежится, но просьбу или все таки приказ начинает выполнять: чуть плескает лекарств на ссадины на лице, шее и локтях, шипит от жжения. Офицерка смеется, прерывая свой гортанный странный смех подростковыми “хи-хи”. И никаких звуков кроме смеха не слышно: все металлические детали беззвучны.

– Тебе лучше в бой не ходить, типа, вообще никогда, – подмечает она, а потом спрашивает, можно ли смотреть уже. Но Афанасий готов запретить ей, хочет кинуть что-то столь же язвительное в лицо и уйти. Ему же уже шестнадцать. Можно говорить людям, что он думает. Но она офицер, причем, пришла непонятно откуда. Так и дорога ей непонятно куда! Он закусывает губу, мечась между двух огней: воинской субординацией и собственными желаниями. И побеждаю вторые, но не в полной мере. Изо рта вырывается чуть зажатое и даже жалкое:

– А Вы то кто такая, чтобы мне советы раздавать? Думаете, то, что я восхищен вашей бионический системой что-то значит? Значит, что я ваш мальчик на побегушках?

– М, на протез смотрел а на погоны – нет, значит, – она поворачивается и сверкает глазом с неестественно красной радужкой, выглядит так, будто совсем не задета его словами и не может быть задета никогда, – Я подполковник третьей армии-юг Алаисия Райтман, здесь я приписная следовательница. Третий генерал выделил меня первому как человечка, способного разобраться с распространением волшебных таблеточек у вас тут. Из-за них тебя и били. Я увидела, как ты валяешься и с мазохистской стойкостью терпишь. Решила, что от меня то пары правильных слов уж будет достаточно, чтобы сделать тебя, как ты ни скажешь “мальчиком на побегушках” – она показывает живыми и неживыми но идеальными пальцами знак кавычек, – Но ты больно несговорчивый, Кошкин, – она наконец заметила его нашивку с фамилией.

– Я буду сговорчивым если… – он бросает рваные напряженные взгляды, пытается принять “другую” позу и все никак не может закончить фразу. Не может выдавить из подсознания в ясные мысли концовку.

– Если что? – Алаисия наклоняется с дополнительной высоты железок на ногах и пялится рядовому в глаза.

– Если мне будет какая-нибудь выгода. Защита, например, – он вдруг начинает чувствовать вину за то, что требует чего-то, поэтому неизбежно краснеет.

– Окей, есть уговор, – приписная следовательница делает вид, что не заметила его румянца, – А ты мне за это теперь расскажи, где доза, которую ты отнял у того чела и спрятал.

– Не отнял я…

– Украл?

– Ну не то чтобы…

Кошкин совсем смущен. Алаисия наконец чувствует, что если продолжит задавать такие вопросы, потеряет помощника, какие бы блага ни пообещала.

– Да ладно тебе, я тоже у приемного отца иногда денежки тащила, – вздыхает подполковница, – А теперь, время – деньги, помнишь?

Кошкин кивает. Алаисия выпихивает его из палатки. Он вынужден вести ее, как собаку слишком умную для поводка. Все служащие смотрят на них краем глаза то ли с осуждением, то ли с глубоким удивлением. Афанасий это чувствует, дае несколько раз оборачивается и смотрит на Алаисию: она шагает развязно и слишком замедленно, будто просто гуляет, а не идёт забрать спрятанные психотропные вещества. Видя эту расслабленность, Афанасий думает, что даже если встретит своих недругов, или того, у кого он утащил таблеточки, к нему даже приблизиться не посмеют. Кошкин ощущает, будто с Райтман он в безопасности. И с чувством полной уверенности он уводит ее за пределы палаточного лагеря, потом к заброшенной панельке и наконец под одно из окон первого этажа. Они встают на куски разбитого стекла. Берцы защищают ноги, временная самоуверенность защищает от страха. Афанасий встает на носочки, сует руку под раму и нашаривает там прохладную поверхность пакетика, неровности в нем, сгреб все эти неровности в ладонь и вытаскивает на свет дневной.

– Во, – Кошкин выгибает назад руку уловом.

– Ого, реально что-ли? – хихикает позади Райтман, выуживает из его истощенных суховатых пальцев пакетик а потом ловко прячет его в карман. И от этого резкого движения деталь на ее доке снова чуть отъезжает назад, приближается к тому, чтобы выпасть из системы. Афанасий одним движением подталкивает ее, возвращая на место.

– Ёпсель-дропсель, все еще выпадает, – Алаисия осматривает протез но с излишней развязностью, за которой явно скрывает разочарование в себе. Афанасий чуть не выпускает смешок от ее выражений, но сдерживается. Приписная следовательница делает вид, что не заметила этого. Она отводит Афанасия от того самого окна, держа за плечо как старого друга и ставит посреди площади как оловянного солдатика.

– А теперь. Фамилия того, у кого ты забрал то что мы добыли минуту назад, – шепчет приписная следовательница прямо на ухо.

– Богданов, – еле-еле заставляет себя выдать рядовой. Тяжело говорить, ведь на него смотрит тот самый Богданов. С отдаления, метров с десяти. Бурят взглядами и товарищи обидчика. У них одинаковые злобные глаза. Казалось, что таких точ вточ одинаковых “богдановых” много, и что они смотрят отовсюду,что они могут видеть даже капельку холодного пота, стекающую по лбу Афониному к брови. Он медленно с болью перекатывает глазные яблоки, чтобы видеть офицера Райтман, вызвающую на него и на себя саму эти злые взгляды. Она держится стойко, ее совсем не волнует и не трогает то, что вызывает у него холодный пот. Она даже улыбается, будто они фотографируют ее глазами.

– Как только ты произнес его фамилию, он вон видишь как завелся, – усмехнулась приписная следовательница, открыто указывая пальцем на толпу Богданова, – Это же он собственной персоной там? Я не ошибаюсь?

– Он, так точно. Но как…

– Чутье, – коротко брошено в ответ и живой указательный палец прикладывается к губам в знак того, что Кошкину бы поменьше болтать и побольше слушать, – Второй вопрос: где он держал изъятый нами объект до того как ты его нашел?

Афанасий сглатывает. Ком в горле оказывается слишком большим для того, чтобы даже спустя полминуты после своего исчезновения позволить Афанасию снова заговорить.

– Ну?! – Алаисия явно не хочет ждать завершения его душевных метаний.

– У него в сменной форме под подушкой в палатке…

– Понято, – кивает Райтман и сразу же большими шагами, напрямик направляется к рядовому Боданову и его компании подростков с колкими взглядами. Афанасия медленно начинает тянуть за ней, но он скорее хочет подойти и послушать, что она им скажет, чем участвовать в разговоре. Он понимает, что самое худшее, что с ним может произойти – это очередное избиение. Ну и что? Уже не страшно, уже настолько привычно, что отчасти интересно, куда будут бить на этот раз.

Когда подполковница подходит, рядовые грудятся как мелкие мошки на лампе, становятся похожи на один организм, состоящий из частей, каждая из которых предназначена и для защиты и для нападения одновременно.

– Так, ребятки, сначала буду по-хорошему, – начинает Алаисия, встав руки в боки. Некоторые части испуганного настороженного существа, состоящего из шестнадцатилетних в военной форме, щурятся, некоторые отодвигаются, прячась за товарищей. Только богданов никак внешне не меняется. Почти не меняется. Уголки его губ чуть опускаются, рот ломается как тонкая ветка и вдруг приоткрывается. Из него вылетает капля полупрозрачной слюны и попадает Аласисии на форму. А ведь он целился в лицо… Но она была выше на своих железках.

– По-хорошему – это не для вас, значит? – спрашивает Аласия тем же игривым тоном, улыбается еще шире и даже прикрывает глаза. Будто обдумывает свою слабость, принимает уязвимость и планирует сдаться и уйти. Богданов может почувствовать свою победу. Но лишь на одну секунду. Когда Алаисия распахивает глаза, ничего мягкого и игривого в ней не остается. Только что-то гранитно-металлическое, никогда не жившее и не желающее стать живым и человечным.

– Вы все отбросы общества что в армии, что “на свободе”, – она показала знак ковычек пальцами на боевом протезе, – Вы вскоре станете пушечным мясом, знаете это и до усрачки боитесь. Поэтому некоторые из вас решили, – что-то неестественно коротко клокочет в ее горле на последнем слове, подростка сжимаются, кто-то даже притягивает к себе Богданова, отодвигая от Алаисии. А она продолжает.

– Вы решили свои мозги разжижить с помощью экстази. И скоро превратитесь в инфузорий без мозгов. Если вы не против этого – вы сущие идиоты, а если все таки не желаете, то будьте добры сотрудничать со следствием. Покажите мне палатку, где спит Богданов, и я ее обыщу.

Кто-то из рядовых приоткрывает рот, неловко экает, но его затыкают товарищи. Один из затыкавших просто молча указывает на ближайшую палатку. Алаисия довольно цокает и тянется своим неживым, выдвинувшим еще одну фалангу и ставшим очень острым и страшным, пальцем к лицу Богданова. Ошарашенные, взорванные паникой товарищи, отрываются от него, в бегстве подталкивают вперед. И он нарывается щекой прямо на палец Райтман. Она чуть дергает протез вниз. Плоть на щеке парня начинает расходиться как разрываемая ткань. Он хватается за ее руку и орет. Райтман медленно выуживает палец-коготь из образовавшейся раны и стряхивает бурую кровь.

– Маленькая демонстрация того, что делают таблеточки с твоим мозгом, – Райман хихикает то ли нервно, то ли с наслаждением.

– Мразь! – пытается крикнуть Богданов, но в ране и во рту начинает пузыриться кровь, и он чуть ли не давится ее неприятным привкусом и запахом.

– Вообще, я не специально, мальчик, – Алаисия разводит руками, – Зато ты распробовал на вкус повреждения тела, которые могут наступить, когд сходишь в бой как настоящий солдат.

Когда Богданов начинает неумело вытирать кровь, растирая ее пятнами по всему лицу, занося в рану пыль с формы, руки Райтман вдруг опускаются, лицо чуть сереет, офицер горбится и становится чуть ближе к травмированному рядовому.

– Просить прощения не буду. Но покажу это, – она копается в подсумках, слишком медленно и неловко для самой себя перебирая живой рукой так, будто на ней нет отдельных пальцев, достает квадратный гаджет, похожий на пластырь для ран, только из металла. Афанасий узнал в этом дорогой регенератор. Такими мало кто из медиков располагает. А у Алаисии он, скорее всего, был даже не один.

– Обойдусь! – кричит злобно Богданов, косясь на Кошкина. Все лишь бы не смотреть на обидчицу.

– Если обойдешься – зашьют по старинке, и останется шрам. А если возьмешь – будешь как новенький, – мрачно и настойчиво объясняет Райтман. Она виртуозно крутит регенератор в пальцах протеза а потом другой рукой вдруг вытаскивает из подсумка круглый гаджет и подкидывает. Он генерирует силовое поле над озлобленным существом, состоящим из склеенных между собой подростков. Оно уже разделено на Богданова и остальных, спрятавшихся за углом палатки. И подростки смотрят на приписную следовательницу теперь уже шокированными глазами с пожелтевшими нездоровыми радужками и не двигаются, ни шелохнуться ни одной клеточкой тел. Желтоватое силовое поле делает временных затворников слишком уж похожими на запущенных наркоманов.

– Посидите здесь пару минут, ребятки, не желающие общаться по-хорошему. А я пока с более сговорчивым Кошкиным найду причину вашего… Ну…, – Алаисия не может подобрать слово, чертыхается, разочарованная тем, что не всегда может доводить пафосные речи до конца, и, наконец, оборачивается к Афанасию, подозвала его жестом и ввела в палатку Богданова. Он плелся за следовательницей и смотрел явно снизу вверх, ощутимо тепля спину и затылок то-ли восхищенным, то ли шокированным, как у запертых недоброжелателей, взглядом.

– Вы с ними так, – начинает Кошкин на вдохновленном вдохе. Но воздух в груди вдруг исчезает при ярком воспоминании о том, как у Богданова в ранее пузырилась темная, воняющая ржавым железом, кровь. И при вмешательстве этих мыслей, Афанасий, впервые увидевший чужую а не свою кровь, больше не может говорить внятно.

– Слушай, я могла просто спросить тебя, где палатка. Но мне нужно было немного запугать их. Никто из местных офицеров не может внушить им страх, вот и прислали меня, потому что я страшная для таких как они, – она делает расслабленный пасс живой рукой, на которую Афанасию хочется положить свой подбородок, чтобы почувствовать тепло и опору. Он мысленно осуждает себя за такое странное, смехотворно неуместное желание.

– Понимаю…

– Но я государственной армии изначально не для того чтобы пугать детишек. Я вообще не планировала никого пугать, – еще один пасс рукой, и живая ладонь легла на ручку чего-то похожего на пистолет на ножной повязке. Афанасий непроизвольно вжал щеки, когда Райтман приставила этот странный пистолетик из белейшего как серебро металла к своему виску. Световой луч окрасил ее черные с проблесками седины волосы голубоватым светом. Кошкин вскрикнул, стыдливо зажав звук в своем горле.

– Что? Очищать мысли бывает полезно. Особенно для таких служащих как я, – Райтман пожимает плечами и сует гаджет на проводе снова в кобуру. Афанасий не может остановить себя: нечаянно представляет, что почувствовал бы он сам, если бы сам себе так же светанул непонятным гаджетом прямо в голову, прямо внутрь. Его чуть затошнило, приходится согнуться и схватиться за живот.

Приписная следовательница осматривается, а потом обнаруживает его приступ тошноты, дрожь рук. Она нависает над рядовым и спрашивает, где же искать то, за чем они пришли.

– Они меня сюда не пускали, я просто предполагаю, что сунули куда-то в сменную одежду. Она под подушками, – говорит Кошин и вздергивает подбородок. Он вынужден смотреть на Алаисию снизу вверх. Кошкину кажется, что и физическая и психическая разница между ними гораздо больше десяти сантиметров или каких-либо условных единиц. Алаисия вздергивает бровь, хочет что-то сказать, но передумывает и начинает рыться в вещах рядовых. Одна за другой выпадают на пол летние куртки-рубашки. И из них – ничего.

– Тебя беспокоит то, что ты ростом мал и это значит, что ты слабее других? – наконец спрашивает следовательница, продолжая свое дело.

– Не то, чтобы так, – Афанасий мнется, понимая, что она попала в точку.

– Послушай, – следовательница бросает копание в вещах рядовых и оборачивается, – Я сама без антигравитонов и других деталей ростом сто шестьдесят пять сантиментов. Это что-то меняет? Это меняет мое положение?

Афанасий мотает головой, не в силах оспорить ни слова.

– Главное в силе – не размер, а умение использовать свои сильные стороны, – завершает свою мысль Алаисия, кидает под ноги Кошкину чью-то верхнюю одежду, из кармана вылетают на дощатый пол два пакетика с разноцветными таблеточка, – И ты правильно использовал свою интуицию – вот они, все как ты и думал.

Она улыбается, видимо, ожидая от рядового Кошкина похожей реакции. Но он просто покачивается с пятки на носок и пару раз скромно кивает.

– Все? – спрашивает Кошкин.

– Не спеши, нам нужно еще выяснить, откуда это. Знаешь, что со мной будет, если я пропущу этот пункт?

Афанасий пожимает плечами, он едва ли может представить что-то хуже пускания светового луча прямо в мозг по собственному желанию.

– А вот что будет, – Райман вжимает кулак протеза в раскрытую живую ладонь в тактической перчатке, демонстрируя как ее саму попытаются раздавить будто пылинку. Афанасию не верится. Она противоположность чего-то хрупкого и жалкого. Но ее живая рука вдруг трепещет как одно перышко в огромном орлином крыле. Алаисия шипит и стряхивает боль, и чтобы скрыть свой маленький недочет тут же грубо хватает Афанасия за ворот и выводит. Но снаружи ее все еще ждет еще один прокол: она плавится под испуганными ошарашенными дикими измученными взглядами подростков-рядовых, запертых ею самой в силовом поле еще несколько минут назад. Она сбивает генератор поля и вылавливает из толпы Богданова с окровавленным лицом, чтобы влепить ему на щеку регенератор.