Лучик

Все трое прошли на кухню. Мария разогрела для мужа ужин, состоящий из всего, что семья не доела во время обеда и ужина. Еда исчезала с тарелки со скоростью лесного пожара, а Оля лишь чуть отхлебнула какао из кружки и надкусила одну печеньку.

Наконец, Григорий откинулся на спинку стула и с благодарностью посмотрел на жену. Он прекрасно понимал, как ей тяжело с двумя детьми. Правда понимал. Но он искренне верил, что выбранный им путь − путь почти круглосуточной, но хорошо оплачиваемой работы − единственно верный. Затем Григорий посмотрел на Олю, уставившуюся в кружку с остывшим какао.

— У тебя есть мама с папой, Оля?

Оля посмотрела на него с искренним удивлением.

— Конечно есть! Я их очень люблю и они меня очень любят. Правда, мама сейчас болеет. Поэтому я… поэтому мне… В общем, поэтому я иду к бабушке.

Оля окончательно запуталась и замолчала. Григорий смотрел на неё с лёгким прищуром. Он не поверил девочке. Нет, он, конечно, поверил, что она любит маму и папу. Какой ребёнок не любит своих родителей? А вот насчёт остального у него были сомнения. Скорее всего, бедняжка из неблагополучной семьи. Возможно, мифическая бабушка в самом деле существует: зачастую в таких семьях есть более благоразумные родственники, готовые забрать ребёнка у нерадивых родителей, пока не стало слишком поздно. «Надо будет запомнить адрес, куда я отвезу её утром», — подумал Григорий. Чем чёрт не шутит: возможно, стоит подумать о том, чтобы удочерить несчастную девочку. Если это будет единственной возможностью спасти её. Но для начала надо будет оценить, где она живёт.

Он с облегчением вздохнул, обдумав эту мысль. Но затем в его сознании поселился крошечный червячок сомнений. Сначала Григорий даже не понял, чем именно он вызван. В какой-то момент он даже с ужасом подумал, что сомнение связано с тем, что лучше бросить бедняжку на произвол судьбы, чем обзавестись ещё одним ребёнком.

Но вскоре стало ясно, что на то есть другая причина. Григорий, само собой, жалел Олю, потому что она оказалась предоставлена сама себе, что она − никому не нужна. И он с ужасом осознал, что его родные дети − Амелия и Антон − растут такими же одинокими. Без сомнения, Григорий немного сгущал краски: всё же они росли в прекрасных условиях и с ними всегда была их мама. Мама, но не папа. Что он им скажет, когда они подрастут? Как объяснит, почему не видел первого выступления своей дочери в школьном театре? Почему не научил сына плавать? Почему превратил жену, которую когда-то носил на руках, в домработницу? Григорий никогда не рос в роскоши и никогда не считал деньги самоцелью. Но ввиду того, что когда-то давно он сам испытал нужду, то делал всё, чтобы его дети не испытали того же. И в один прекрасный момент этот страх затмил собой всё остальное. В какой-то момент он забыл, для чего это всё. Забыл самое главное. Забыл, ради чего все мы здесь, в этом мире.

Он по-новому взглянул на юную гостью. Скорее даже не на неё, а на окружающий его мир.

— Пожалуй, пора спать, — пробормотал Григорий. — Мне вставать уже через пару часов. И ты тоже постарайся хоть немножко отдохнуть.

— Хорошо, — вздохнула Оля.

Всё её сознание занимала ровно одна мысль: нужно во что бы то ни стало придумать причину, чтобы не садиться в машину к дяде Грише.

9. Новый путь.

За те пару часов, что оставались до рассвета, Оле всё-таки удалось придумать весомую, как ей казалось, причину не ехать никуда на машине.

Только-только по-настоящему забрезжил рассвет, как в прихожей стали ходить и переговариваться тихим шёпотом. Оля мгновенно оделась в свежепостиранную одежду, оставленную Марией накануне возле дивана, подхватила рюкзак и поспешила в прихожую.

Григорий уже стоял возле входной двери, держа в руке ключи. Мария же поманила Олю и тихонько приоткрыла дверь в детскую.

Лучик мгновенно поднял голову и, увидев маленькую хозяйку, прокрался из детской так, чтобы не разбудить детей. Амелия спала, раскинувшись на своей смятой постели, Антон же спал прямо на игрушках, обняв плюшевую собаку, поразительно похожую на Лучика.

— Жаль, что вам не удалось попрощаться, — прошептала Мария.

— Ничего, пусть спят. Наверняка играли с Лучиком пол ночи, — улыбнулась Оля.

Уже возле самой двери, Мария вручила ей пакетик с пирожками и маленькую подкову искусной работы, всю в витиеватых узорах. Сувенир был прохладный на ощупь и чуть оттягивал ладонь.

— Это тебе на удачу. Береги себя.

Оля убрала подкову и еду в рюкзак, затем обняла добрую женщину. От неё пахло хлебом и лавандой. Мария вскинула на мужа полные слёз глаза. Григорий хмуро посмотрел на супругу и ответил взглядом: если девочке там, куда я её отвезу, будет плохо, то мы обязательно заберём её к себе. Мы же говорили об этом до самого утра.

Входная дверь осталась позади и они стали спускаться по лестнице. Шаги отдавались гулким эхом, отскакивая от стен подъезда. Григорий задумчиво крутил в руке ключи. Наконец, Оля собралась с духом. Пора.

— Знаете, — робко начала она, — А ведь нам совсем необязательно ехать на машине.

— Это ещё почему?

— А я тут живу совсем рядом. Я запросто сама дойду. Тем более сейчас уже совсем светло.

Оля улыбнулась, довольная придуманной ею легендой.

— А мне потом к дому за машиной возвращаться? — усмехнулся Григорий. — Давай уж довезу. Колёса круглые – что им будет? Крутятся себе да крутятся. Светло-то сейчас, конечно, светло, но очень рано. Всяких чудиков на улице можно встретить под утро.

Он толкнул железную дверь и в лицо им ударил прохладный утренний воздух, полный приятной влаги. Лучик тут же стремглав бросился к ближайшему кустику, деликатно дожидаясь возможности «выйти» с середины ночи. Григорий нажал кнопку на брелоке и большой чёрный внедорожник на стоянке приветливо мигнул фарами.

— А я не знаю как туда на машине проехать, — выпалила Оля. — Только знаю, как пешком дойти.

— Ничего страшного, — пожал плечами Григорий, продолжая идти к машине. — Сейчас вобьём адрес в навигатор и он нам с тобой без проблем дорогу покажет. Знаешь, это в моё время…

— А я точного адреса не знаю! — голос девочки стал надламываться от подступающих слёз отчаяния.

Григорий нахмурился. Девочка явно не хочет показывать ему свой дом и у неё наверняка есть на то причины. Её там обижают? Бьют? Или у неё вообще нет никакого дома и весь её быт − это рюкзак за спиной? А этот пёс-баламут − единственная семья? Возможно, лучше сразу отвести девочку в полицию и во всём разобраться.

Они стояли возле машины, Лучик вернулся и коснулся пушистым боком хозяйки, чувствуя её беспокойство. Григорий колебался, нервно бренча ключами. Оля чувствовала его сомнения и понимала, что сейчас решается не только её судьба, но и судьба мамы. При мысли о маме глаза мгновенно наполнились слезами и она всхлипнула, готовая разрыдаться.

— Ну пожалуйста! Ну не надо ехать на машине! Не надо! Пойдёмте пешко-о-о-о-м! Ну пожа-а-а-а-луйста!

Григорий растерялся. Не то, чтобы его можно было обмануть детскими слезами. Как отец двоих детей, пусть и уделяющий им мало времени, он видел немало плача по самым разным поводам. Но сейчас это выбило из колеи: слёзы были искренними, настоящими. Григорию вспомнилась его маленькая Амелия, которая точно так же плакала на этом самом месте, стоя возле этой же самой машины. Тогда у девочки страшно разболелся зуб, папа тогда жутко переживал. Так, что из трясущихся рук постоянно выпадали ключи от машины. А бедной маленькой дочери было жутко страшно ехать к доктору, который сделает ещё больнее, чем теперь. И уж пусть зубик болит так, как сейчас, она уже его почти не чувствует.

И Григорий сдался. Не потому, что так было правильно. А потому, что этого хотело маленькое сердечко ни в чём не виноватой девочки. И если она хочет идти пешком, значит, так тому и быть. И если там, куда он приведёт Олю, её хоть кто-нибудь обидит, хоть кто-нибудь пальцем её тронет, хоть посмотрит на неё косо, то они точно об этом пожалеют! И будут жалеть до конца своих дней.

— Ладно, — вздохнул Григорий. — Будь по-твоему. Показывай дорогу.

— Э… Туда! — просияла Оля, а Лучик восторженно махнул хвостом.

Оля махнула в первую попавшуюся сторону. Сторона, как оказалось, вела на широкую улицу, пустую в столь ранний час. На газонах блестела роса. Было так приятно идти по пустому городу, солнце только-только начало подсвечивать верх зданий ярко-оранжевым светом, точно покрывая их золотом. Остальная же часть тонула в ночном мраке, словно она принадлежала другому миру − молчаливому, серому, мёртвому. Но эта мёртвая чернота уступала, растворялась в золоте солнечных лучей, дарящих миру краски и жизнь. Влажный асфальт тянулся в даль, ещё не успев напитаться пылью и будущим полуденным зноем. Вокруг не было ни души, не смотря на то, что шли они не скромными двориками. Пустые витрины магазинов тоже тонули во мраке, и Оле приятно было представлять, как совсем скоро они оживут; наполняться голосами и смехом покупателей. Наполняться жизнью.

— Как хорошо, — Григорий вдохнул воздух полной грудью. — Я уже и не помню, когда последний раз гулял пешком в такое время. Так беззаботно! Так легко.

Он вновь с шумом вдохнул воздух и с удовольствием огляделся по сторонам. Мир вокруг был тих и прекрасен. В нём не было места отчётам, горящим срокам и бегу по кругу обязанностей. Здесь были только тишина и смысл. Смысл был очень большой. Он был настолько необъятный, что описать его едва ли получится. Но Григорий чувствовал, что он есть. Не в пыльных кабинетах, не в ворохе материального барахла, а здесь. Под золотыми лучами утреннего солнца.

Единственное, о чём он жалел прямо сейчас, так это о том, что рядом нет его детей и жены. Что они не видят этого великолепия и не могут разделить его с ним. «А может, к черту это всё?» — мелькнула мысль. Послать всех сегодня куда подальше, взять выходной в конце концов и провести день с семьёй. Съездить на пикник. Нет, не надо никуда ехать. Лучше сходить.

За своими размышлениями Григорий вырвался чуть вперёд, а Оля уныло плелась позади, не зная, что делать дальше. Скоро дядя Гриша поймёт, что идут они совершенно в никуда и тогда придётся объясняться.

Что-то холодное и влажное ткнулось ей в ладонь. Это Лучик тыкался в неё носом, настойчиво привлекая к себе внимание. Пёс мотнул головой в сторону небольшого проулка: арки, пронизывающий здание, мимо которого они шли, насквозь. За аркой угадывался то ли небольшой парк, то ли двор с весьма пышной растительностью. Лучик сделал шаг в ту сторону, оглянулся на хозяйку и решительно вильнул хвостом.

Оля мельком взглянула в спину дяди Гриши. Тот шёл, весь погружённый в тяжёлые, так внезапно на него нахлынувшие, думы.

— Прости, дядя Гриша, — прошептала Оля и свернула в арку, стараясь ступать как можно тише.

Когда арка осталась позади и они вошли под сень деревьев, то Оля побежала. Она бежала, не разбирая дороги и совершенно не заботясь куда она, собственно, бежит. Главное быть подальше от доброго дяди Гриши. Ей было ужасно стыдно. Стыдно и горько от того, как она поступила с приютившими её людьми. «Это ради мамы», — повторяла она про себя, как мантру. Потом, когда всё станет обратно хорошо, Оля обязательно вернётся сюда и извинится. И всё объяснит.

Мимо мелькали дома, деревья, кустарники, детские площадки, машины. Мир, уже залитый солнечным светом, смазывался в одну нечёткую картину. Дыхание сбилось, они оба устали и выдохлись. Наконец, Оля решила, что они уже достаточно далеко и можно остановиться перевести дух.

Незаметно для них, наступило полноценное утро. Даже здесь, в очередном дворе очередной пятиэтажки, чувствовалось оживление города: неподалёку шумели машины, лениво переговаривались прохожие, где-то шумела строительная техника и нелитературно выражались невидимые отсюда рабочие.

Оля устало опустилась на скамейку с облезшей краской и с наслаждением попила из припасённой бутылки с водой. Лучик щёлкнул челюстью, напоминая о себе и девочка с готовностью напоила друга.

— Теперь нужно решить, что делать дальше, — сообщила она ему.

Было принято решение придерживаться ранее намеченного плана: добраться до восточной окраины города и поймать попутку, двигающуюся туда же − на восток, в Сибирь. Понятно, что если девочка попросит отвезти её, например, в Пермь или в Екатеринбург, то это вызовет массу вопросов и подозрений. Поэтому нужно выбирать пункт назначения правдоподобнее. То есть, поближе. Какой-нибудь Тихвин или Бокситогорск. А уж добравшись туда, выбирать новые маршруты. И новые машины.

Как следует изучив карту и постаравшись запомнить названия, Оля с удовлетворением кивнула и убрала бумагу обратно в рюкзак. Теперь, когда у неё был чётко сформулированный план, растерянность ушла, а ей на смену пришла уверенность. Просто нужно следовать плану, пункт за пунктом, и тогда они с Лучиком обречены на успех.

Время уже близилось к полудню. Пятиэтажные дома уступили место частным домикам, скрывающимся среди пышной зелени. Дома эти были весьма контрастными: среди новомодных построек с панорамными крышами и даже с солнечными батареями на крышах, попадались старинные избы постройки начала прошлого века из потемневшего дерева и с крошечными окошками с рассохшимися ставнями.

На пути стали попадаться небольшие промышленные предприятия, выросшие из бывших гаражных кооперативов и заброшенных построек прошлого. Следом потянулись промышленные базы, оптовые магазины с яркими вывесками и пустыми парковками.

Оля так и шла вдоль шоссе, в которое превратилась улица, по правой его стороне и косилась на поток автомобилей. Она никогда не ловила попутку. Знала, как это делается: нужно протянуть руку и поднять палец вверх. Но сама она никогда такого не делала. И впервые пожалела, что с ней Лучик: не каждый водитель согласится везти собаку.

Но больше беспокоило другое, конечно. Любой, кто остановится, может начать интересоваться, почему маленькая девочка путешествует одна (не считая собаки) и, тем более, передвигается на попутке. И что тогда? Вдруг на очередной вопрос не найдётся, что ответить? Что тогда будет? Тогда её отвезут домой, вот что будет. И мама умрёт с первым листопадом.

Оля покосилась на чащу справа от дороги. С тех пор, как город остался позади, её не покидало ощущение, что за ней кто-то пристально наблюдает. Вот оттуда, прямо из-за деревьев. Смотрели на Олю пристально, можно сказать, оценивающе. Без злобы. Почему-то девочка была уверена, что за ней наблюдают больше из любопытства.

Мимо неё проехал, обдав потоком воздуха, многотонный грузовик. Оля аж пошатнулась и схватилась за загривок непоколебимого Лучика. Дальше дорога делала поворот, но грузовик, не доезжая до него, затормозил и остановился на обочине, подняв столб удушливой дорожной пыли.

Оля так и осталась стоять, перепуганная и не отпуская Лучика. Верный четвероногий друг постарался выдвинуться вперёд, закрывая собой хозяйку. Грузовик так и стоял, пшикнув пневматическими тормозами. Вскоре пыль стала оседать и из её клубов вышел водитель грузовика: коренастый, можно сказать, квадратный низкий мужчина с седыми короткими волосами. Двигался он чуть в развалку, как бывает ходят моряки. На груди, зацепленные за синюю футболку, висели аккуратные маленькие очки. Мужчина, прищурившись, посмотрел на девочку, затем широко улыбнулся.

За спиной, в рюкзаке, зашевелились.

— Не бойся, — прогудел Тузя из своего убежища. — Тут бояться нечего.

— Здравствуйте, — наконец, сказала Оля.

— Здравствуйте, — весело ответил водитель, подойдя ближе. Голос у него оказался скрипучим, как если бы дерево вдруг решило заговорить. — Тебя как звать-то?

— Оля.

— А твоего верного друга?

Мужчина кивнул на Лучика, неуверенно махнувшего хвостом. Пёс не чувствовал никакой угрозы в этом человеке.

— Лучик.

— А меня дядя Ваня зовут. Будем знакомы. Вы куда путь держите? А то уже порядком от города отошли. За грибами вроде рано ещё. За ягодами − тоже.

— Я как бабушке еду, — ответила Оля.

Она решила придерживаться чуть улучшенной легенды про родственницу: что едет к бабушке на каникулы, но деньги и билет у неё украли на вокзале. И теперь она вынуждена путешествовать автостопом.

Дядя Ваня еле заметно прищурился. Едва ли найдётся хоть кто-то, кроме такого же ребёнка, кто поверит в сию историю. Девочка запросто могла связаться по телефону с родными, верно? Или элементарно сказать сотрудникам вокзала или ближайшему полицейскому о своей беде. И девочке бы обязательно помогли. Но дядя Ваня слишком давно живёт на этом Свете, чтобы понимать: раз девочка не хочет говорить об этом, раз она предпочитает молчать о том, куда едет, значит, у неё есть на то причины. И кто он такой, чтобы расспрашивать её? Только стоит при случае объяснить ей, чем может закончиться голосование на дороге, если попадутся «не те люди».

— Садитесь, — дядя Ваня кивнул на свой грузовик. — Кабина у меня большая, места всем хватит. Только чур сразу скажешь, куда вас надо отвезти.

— В Пермь! — выпалила Оля.

Дядя Ваня расхохотался громким, заразительным смехом, сотрясаясь всем телом.

— Ха-ха-ха! Далеко же забралась твоя бабушка! Ладно, садитесь. Пока мне примерно в ту сторону, а когда сдам груз, поглядим, как будет лучше добраться.

Оля с опаской подошла к огромной кабине, размером больше напоминающей небольшой дом. Дядя Ваня открыл дверцу, подхватил девочку подмышки и без труда посадил внутрь. Руки у водителя были крепкие и все в твёрдых мозолях.

— Ну? — дядя Ваня повернулся к Лучику. — Тебя тоже подсадить?

Тот поставил передние лапы на подножку и вытянул шею, как будто это могло помочь ему забраться. Иван вновь расхохотался и закинул Лучика внутрь.

Кабина действительно оказалась очень просторная и напомнила размерами Оле её комнату. Наверно именно так выглядит штаб мальчишек на каком-нибудь дереве или их секретный шалаш на берегу речки. Здесь пахло кофе, табаком и, едва различимо, машинным маслом. На широких, как кресла, сиденьях покоились небольшие красивые накидки, над лобовым стеклом висели неизвестные Оле разноцветные флажки. «Наверное, это флаги тех стран, куда он ездил», — подумала Оля. Девочка уселась на место пассажира и чувствовала себя, словно сидит на диване: сюда запросто можно было усадить ещё двух детей. Между сиденьями стояла внушительных размеров термокружка, а на торпеде грузовика красовалась маленькая фигурка собачки, качающей головой в такт движения транспорта. Работало радио: какая-то песня о романтике дорог. От надрывного мужского голоса, льющегося из динамиков, хотелось как можно быстрее запрыгнуть в машину и ехать, наслаждаясь простором, серпантином дороги и ощущением полной свободы, знакомое только ветру.

Сзади места оказалось даже больше. Через небрежно прикрытую занавесь, получалось рассмотреть обстановку: уютная постель, телевизор над ней, небольшой холодильник в углу. Над кроватью висела лампа, сейчас выключенная, а в изголовье лежала книга. Ещё в стене виднелась широкая ниша, сплошь заставленная безделушками. По всему чувствовалось, что для водителя эта кабина − родной дом. Каждая деталь здесь, каждая вещь занимала строго своё место, даже если место это было, возможно, не самое аккуратное, но зато здесь всё располагалось под рукой.

Кабина эта была целым миром, катящемся через бесконечную вереницу дорог, храбро встречающим непогоду, ночь, день, стужу, жару и многое другое. А безраздельным правителем этого мира был коренастый дядя Ваня, так легко согласившийся подвезти девочку и большого пса.

Владелец сих пенатов проворно запрыгнул на водительское сиденье, захлопнул дверцу, довольно крякнул, завёл двигатель и грузовик еле заметно затрясся. Оля даже тихонько ойкнула. Затем Иван придирчиво посмотрел в зеркало заднего вида, пропуская поток машин, наконец нажал педаль газа и грузовик стал плавно набирать скорость, вырулив обратно на дорогу.

— Ну что, — весело сказал дядя Ваня, подмигнув Оле, обнимавшей рюкзак. — В путь?

— В путь, — уверенно кивнула девочка, а Лучик гавкнул откуда-то сзади.

Дядя Ваня мгновенно расхохотался всё тем же заразительным, звонким смехом и Оля невольно улыбнулась. От водителя исходило некое тепло, от него шло непоколебимое чувство безопасности: в этой кабине, в этом мире, никто не может быть обижен и каждый найдёт защиту от злобы, таящейся за пределами грузовика.

10. Бесконечность пути.

Оля чувствовала себя совсем крошечной в огромном пассажирском кресле. Вообще, вся кабина была какая-то огромная, словно девочка стала совсем маленькой и её посадили в игрушечный грузовик. Как Алиса в Стране Чудес. Оля из-за этого с трудом верила в правдивость происходящего.

За лобовым стеклом, больше напоминавшем размерами витрину магазина, бежала ровная дорога и ныряла куда-то под колёса. Радио играло негромко и было отчётливо слышно мерное урчание двигателя, почему-то действующее умиротворяюще. Их обгоняли легковушки, отсюда они выглядели, как игрушки, навстречу неслись другие машины, иногда с рёвом проносились большие грузовики и автобусы. Всё за стеклом ощущалось чем-то совсем небольшим, неважным по сравнению с их многотонной махиной. Поначалу было непривычно, что кресло ходит ходуном на поворотах или неровностях дороги, но потом это стало даже забавлять: словно сидишь на каком-нибудь аттракционе.

Дядя Ваня косился на девочку, с интересом вертящую головой. Конечно, он чувствовал беспокойство за неё. А кто бы не чувствовал? Одна, посреди трассы, при этом неплохо одета и точно не выглядит голодной. Что-то точно случилось, но сейчас расспрашивать её об этом не стоит. Она испугается расспросов и только больше замкнётся в себе. У каждого есть свои причины не говорить всей правды, особенно незнакомцам. Уж дядя Ваня насмотрелся такого на Дороге. И в этом есть огромная тоска: люди перестали доверять друг другу. Любой незнакомый человек воспринимается, прежде всего, как угроза. Каждый боится, что его откровениями могут воспользоваться: используют против тебя то, что ты доверил им. Если в детстве ещё есть доверие к другим, то, по мере того, как нам встречаются люди омерзительные, люди, не ценящие правду, в нас остаётся всё меньше хорошего. И в какой-то момент мы забываем, что однажды были светлоликими, улыбающимися детьми, верящими в свет, верящими в бескорыстное добро. Мы становимся отвратительными циниками и единственное, что нас беспокоит − это наш собственные комфорт и выгода.

Иван хмыкнул, привлекая к себе внимание. Девочка повернула голову и с любопытством взглянула на него.

— Вообще, если прям по-важному, меня зовут Иван. Иван Александрович. Но в высоких кабинетах я никогда не сидел и потому меня так никто никогда не называл. Все зовут дядей Ваней. Не только такие маленькие девочки, как ты.

— А что за высокие кабинеты? — полюбопытствовала Оля.

— Гм… — на мгновение Иван Александрович нахмурил брови. — Как тебе сказать? В общем, это такие кабинеты, которые так высоко и далеко, что когда в них сидишь, тебе ничего не слышно и не видно из того, что происходит вокруг. Зато там красиво у них.

— У кого – «у них»? — не унималась девочка.

Дядя Ваня страдальчески сморщил лоб, понимая, в какую ловушку он себя загнал. Оля, как девочка тактичная, заметила страдания пожилого собеседника и поспешно завертела головой, осматривая вновь кабину.

— Круто тут у вас. Уютно.

Дядя Ваня с облегчением расхохотался.

— Спасибо! Знаешь ли, я провожу в дороге целые дни напролёт, вот поэтому и сделал себе тут уют. Здесь у меня почти отдельная квартира. Холодильник есть, микроволновка, чайничек. Могу мультики тебе на телевизоре включить. Кстати, ты наверное есть хочешь? — спохватился дядя Ваня и с испугом поглядел на девочку.

Та отрицательно замотала головой. И дядя Ваня заметно расслабился.

— Тогда ладно. Но, когда проголодаешься − сразу говори. А то нам ещё пилить и пилить.

В подтверждение своих слов, он кивнул вперёд. По левую сторону, за окном, тянулось бесконечное поле с остовами чёрных мёртвых деревьев: когда-то здесь бушевал пожар. По правую, к самой дороге, жалась небольшая деревенька. Первые дома стояли как будто на расстоянии от остальных, они почернели от времени, а дворы заросли бурьяном. Оля с любопытством рассматривала давно заброшенные постройки: когда-то здесь жили, смеялись, строили планы. Кто-то, давным-давно, сложил из толстых, новеньких, пахнущих смолой брёвен эту избу, чтобы прожить в ней всю жизнь, полную радостей, горя и надежды. А теперь это лишь заросший травой памятник чьей-то жизни, давно покинутый, рассохшийся и не имеющий никаких шансов вернуть себе своё былое предназначение. И совсем скоро уже никто и не вспомнит, кто тут жил и что сделал за время своего пребывания в мире.

Чуть дальше по дороге стояли дома обжитые, некоторые были окрашены в такие яркие цвета, что напоминали игрушки. Один домик так усел в землю, что вообще больше походил на домик каких-нибудь гномиков, а не взрослых людей. Между домами раскинулись небольшие подстриженные газоны и ровные квадратики огородов. Позади деревни угадывалось большое картофельное поле, а почти на самом горизонте виднелись белые коровники, амбары и силосная башня.