Лучик

На обочине стояли и сидели люди, преимущественно старушки. Перед собой они поставили столики, на которых красовались пучки свежей зелени, первые лесные ягоды и поздняя клубника. Попадались сливы. Старушки сбивались в стайки, садись друг против друга и непринуждённо беседовали, лишь изредка посматривая в сторону автомобиля, по какой-то причине сбавлявшего скорость возле их лотков.

Как только деревня осталась позади и ей на смену пришли чахлые кустарники, Оля отлипла от окна.

— А вы не скучаете по дому?

Дядя Ваня взглянул на неё, как показалось Оле, несколько удивлённо.

— Ну, — попыталась выразиться точнее Оля. — Вы сказали, что этот грузовик для вас − как дом родной. Я и подумала: а вы не скучаете по дому? По вашей семье?

Водитель улыбнулся.

— Случается, конечно, и заскучать. Да и тяжело уже бывает баранку-то по восемнадцать часов крутить, мне уже шестой десяток всё-таки. Ну, а что поделаешь? Куда меня ещё, старика, работать возьмут? А без дела я не могу сидеть. Волком взвою через неделю отдыха, такое я уже пробовал. Не по мне это.

— А вам ещё семью кормить, — понимающе кивнула Оля.

Она часто слышала это выражение от взрослых. Она его не очень понимала, потому что была уверена, что кормить надо совсем только маленьких, ведь остальные могут есть сами: зачем же их кормить-то?

— Да не то, чтобы прям кормить, — пожал квадратными плечами дядя Ваня. — Жену если только, ха-ха-ха! Но она у меня девушка самостоятельная, да и весьма бойкая, так что не пропадёт. Скучать ей там без меня не приходится: у нас дома четверо котов и собака.

Сзади гавкнул Лучик, напоминая о себе.

— Конечно, не такая большая, как ты, приятель, но с ней всё равно надо гулять, её надо мыть и всё такое прочее. Дети у нас уже взрослые, самостоятельные, так что их кормить точно не надо.

Оля довольно кивнула, найдя подтверждение своей догадки, что проблема кормёжки семьи сильно преувеличивается взрослыми: кормить правда приходится лишь маленьких, неспособных кушать самостоятельно.

— А мне бабушка говорила, что дети должны помогать родителям, когда вырастут.

Дядя Ваня поморщился.

— Ну уж мне точно помогать не надо. У моих детей своих забот хватает, чтобы ещё со мной нянчится. Да и я ещё вроде как помирать не собираюсь, чтоб за мной с уткой приходилось бегать. Двое сыновей у меня. Мальчишки. Один − мой, другого мы из детдома взяли. Ой намучились мы с женой с ним! Он же, пока в детдоме жил, ласки и доброты вообще не знал. Он поначалу всего боялся, не подпускал к себе никого. Еду прятал. Боялся, что мы отберём или украдём. Долго думал, что мы его обратно вернём, как только пособие за него получим. Потому что такой опыт у него в жизни тоже был. Но ничего, справились. Сейчас стал степенным дядечкой, жена есть, трое детей. Так что я могу смело сказать, что справился с задачей.

Дядя Ваня блаженно вздохнул и без надобности взял руль двумя руками и чуть покрутил его вправо-влево. Он действительно был доволен и своей нынешней жизнью, и своей судьбой. С самого детства он мог рассчитывать только на себя. Жизнь закалила его, научила держать любой удар, а если на ногах, после очередного удара, устоять не получалось, научила вставать, утирать кровь и двигаться дальше вперёд, наперекор всему.

Почти половину жизни дядя Ваня провёл в армии, участвуя во всевозможных военных конфликтах по всему земному шару. Благодаря прямоте и твёрдому характеру, он всегда был на хорошем счету у сослуживцев и на плохом − у начальства. Поэтому удачную военную карьеру ему выстроить не удалось. Но зато Иван Александрович никогда не изменял своей совести, чем всегда очень гордился. Регалии, медали, звёздочки на погонах − всё это не имело для него особого значения.

Как человек, рано понявший, что такое смерть и так часто видевший её на поле боя, Иван Александрович быстро понял, что всё то материальное, что он сможет накопить за свою жизнь, всё это барахло − не имеет никакого значения. Сколько бы ни заработал, сколько бы не скопил, ничего из этого не получится взять с собой на тот Свет. Всё останется по эту сторону бесполезной кучей хлама, однажды окончательно превратившейся в прах и дым.

И потому наш герой посвятил себя единственному, что имеет значение в этом мире: семье, окружающим людям и собственному счастью. И, разумеется, именно в таком порядке. Впрочем, само собой разумеется, что счастье отдельно взятого человека невозможно, если вокруг несчастливы его близкие и вообще его окружение. Если этот человек психически здоров, разумеется. И потому, дядя Ваня старался помогать окружающим его людям, хотя бы улыбкой, а, если получится, то и делами, чтобы сделать наш мир чуть лучше, а себя − чуть счастливее.

Так вот, Иван Александрович почти всю свою жизнь считал себя счастливым человеком. Счастье вообще вещь эфемерная, не поддающаяся измерению, численному исчислению или же, упаси бог, сравнению величин собственного счастья с величинами счастья других людей.

Часто можно услышать, что смыслов жизни существует великое множество и как будто бы у каждого человека он свой. Но, по мнению Ивана Александровича, это была неправда. Смысл человеческого существования (за исключением продолжения рода человеческого, само собой) ровно один − это счастье. Удовлетворённость собственной жизнью. А вот понятие счастья уже у каждого человека своё. У кого-то это кусок хлеба и глоток чистой воды, у другого − золотой унитаз и внушительный счёт в банке. А третий не может уснуть без ощущения всемирной славы. В этом и состоит главная путаница нашего мира: такое разное понимание счастья люди и принимают за смыслы своего существования. Но это заблуждение. Смысл ровно один − прожить жизнь счастливо. А уж что такое счастье − каждый для себя решает сам, исходя из положения своего внутреннего морального компаса, предпочтений и совести.

Иван Александрович быстро понял, что такое счастье не эфемерное, а живое, тёплое, как солнечный свет и потому был полностью доволен своей жизнью. Если он кого и обманывал, то лишь потому, что сам мог быть введён в заблуждение некими обстоятельствами или внешними факторами. В остальном, он всегда поступал по человеческой совести, воинской чести. Посему он был счастлив, зная, что поступает верно. И люди вокруг него были счастливы, чувствуя этот тёплый свет его души, не запятнанный ни алчностью, ни корыстью, ни тщеславием.

Теперь, на склоне лет, когда здоровье стало подводить, он уволился из армии, но сидеть без дела не смог, несмотря на начавшиеся проблемы со здоровьем. Ему нравилось смотреть на новые города, общаться с новыми людьми, просто ехать по бесконечной дороге по этому бесконечному пути, неспеша вспоминая свою долгую и такую насыщенную жизнь.

Он всё говорил и говорил, обрадовавшись случайному слушателю. Оля с интересом слушала бесконечные рассказы, представляя в голове приключения дяди Вани или видя под своими прикрытыми веками его толстых котов, которые, судя по весу, кормятся ещё в каких-то домах, причём домов таких должно быть не менее трёх на каждого из них. Про его жену, готовящую лучшие в мире пироги. И пироги эти обожают не только дядя Ваня и сыновья, но и вышеупомянутые коты.

Оля стала клевать носом. Всё-таки для маленькой девочки такое число впечатлений на каждый день было слишком большим, детская психика, бывало, не выдерживала и требовала отдыха посреди дня, чтобы успеть восстановиться. И кабина грузовика подходила для этого лучше всего того, что попадалось за последние дни: мерное урчание двигателя, покачивание кабины и едва слышная музыка. Это место выглядело самым безопасным на планете.

Иван покосился на задремавшую девочку. Малышка вымотана, выжата, как лимон. В её жизни происходит что-то очень плохое. «Возможно, бежит из дома», — мелькнуло у него в голове. На мгновение вспыхнула мысль, что теперь его могут обвинить в похищении. Но мысль эта вспыхнула и тут же погасла, как гаснет вспышка выстрела. Иван Александрович был не из тех, кто может бросить ребёнка в беде, опасаясь за собственное благополучие. Он сам удивился, что такая мысль вообще нашла себе место в его голове.

«Пусть спит, — подумал дядя Ваня. — Не хочет рассказывать куда едет на самом деле, пусть не рассказывает. Буду везти её столько, сколько потребуется. А там, глядишь, начнёт мне доверять и расскажет правду: куда на самом деле едет».

11. Доброта внутри.

Грузовик подбросило на очередной яме особенно сильно и Оля проснулась. Она всё ещё находилась в кабине грузовика, только здесь стало значительно темнее. Бесконечное небо снаружи, с кучками тёмных облаков, чуть подсвечивалось оранжево-золотым светом на западе: был поздний вечер.

Лучик мгновенно почуял, что хозяйка проснулась и тут же бросился к ней, облизав лицо, а дядя Ваня расхохотался.

— Он, бедный, уже извёлся весь. Час вокруг тебя крутился. Писять хочет. Но я ему по-честному сказал: дождёмся, пока хозяйка проснётся, тогда и сходим.

Оля обнимала друга и чесала его золотую шерсть, ещё не до конца проснувшись.

— Да, ему правда выйти пора. Мы же сможем остановиться на минуточку?

Дядя Ваня с готовностью кивнул.

— И на минуточку, и на две минуточку. Сейчас, через пару километров будет стоянка, там и заночуем, и дела все свои сделаем. Мне-то что, я всю ночь могу ехать, но тебе с непривычки будет тяжело, так что лучше переночуем с комфортом. С хоть каким-то комфортом, — добавил он, подумав.

Оля спохватилась, что может задерживать дядю Ваню такими вынужденными остановками.

— Так я уже выспалась! И совсем не устала. Мы можем ехать сколько нужно, только на минуточку остановимся, Лучик свои сделает и всё, можем ехать.

Дядя Ваня улыбнулся доброй, отеческой улыбкой.

— Я никуда не спешу, не переживай. Мог бы ехать всю ночь, это да, но это не значит, что откажусь от отдыха и возможности поболтать с кем-нибудь.

Дядя Ваня крутанул руль вправо и многотонный грузовик свернул на неприметную дорогу, спрятавшуюся среди разросшихся кустарников. Небо продолжало затягивать тучами, становилось уже по-настоящему темно. Кабину стало нещадно трясти на неровностях разбитой вдребезги дороги.

Впереди, где-то за чахлыми деревцами, брезжил свет. Сначала неровный и далёкий, как ореол огней города, к которому вы подъезжаете из тьмы холодной трассы, с каждой минутой он был виден всё отчётливее, набирал силу и яркость.

Кабину трясло так, что лёгкую Олю аж подбрасывало в воздух. Очередные кусты остались позади и грузовик выехал на ярко освещённую большую стоянку, забитую такими же многотонными машинами, как и машина дяди Вани. Собственно, свет их фар – единственное здесь освещение, за исключением нескольких небольших костерков, выглядевших весьма блеклыми рядом с мощными лампами. Вокруг пламени стояли компании тёмных фигур, они двигались, размахивали руками и то и дело отлучались к столам, расставленным неподалёку. Чуть поодаль, тоже облепленные чёрными силуэтами, виднелось несколько покосившихся мангалов, пышущих алым жаром углей. Стоянка эта была импровизированной и когда-то имела совсем иное предназначение, и не было местом отдыха и общения дальнобойщиков: позади грузовиков,в темноте, поросшие лесом, угадывались остовы давно покинутых сооружений, кои когда-то представляли из себя некое бывшее промышленное предприятие или же давно покинутую воинскую часть. Теперь это удастся выяснить лишь с большим трудом.

Их грузовик, наконец, выехал на старинный растрескавшийся асфальт, описал величественный полукруг и мягко остановился среди других пучеглазых махин. Некоторые тёмные фигуры заметили вновь прибывших, они выходили в круг света и приветственно махали руками.

Оля осторожно вытягивала шею и рассматривала незнакомцев. Вид у них был недружелюбный и пугающий. Плохо одетые, с выщербленными зубами, плешивые, лысые, курящие, рябые. Женщины с растрёпанными, давно не чёсанными волосами. Многие покачивались, словно стояли на палубе корабля и хватались за товарищей, чтобы не упасть. Именно такими показывают бандитов в кино. Дядя Ваня проследил за взглядом своей юной спутницы.

— Ты, Оленька, не переживай. Они, может быть, и не очень хорошо выглядят, а многие из них, ещё и не очень хорошо пахнут, но это хорошие люди. Правда. Не суди только по внешнему виду, девочка, никогда так не делай. Просто у них, у многих, жизнь очень непростая. А это быстро старит человека, поверь мне.

Он сделал небольшую паузу.

— Идём. Покушаем и послушаем много смешного. И Лучика выгуляем.

Лучик с готовность гавкнул.

Дядя Ваня первым выбрался наружу. Как только он открыл дверцу, в кабину ворвался гул голосов, далёкой музыки и запах дыма вперемешку с запахом шашлыка и машинного масла. Через мгновение Иван, приветственно махая во все стороны руками, уже обошёл кабину и помог Оле выбраться наружу.

Девочка держалась поближе к могучему дяде Ваня и лишь украдкой смотрела на окружающих, не зная, чего от них ждать. Эти самые окружающие сначала даже на мгновение стихли, увидев маленькую Олю. Видеть на этой стоянке детей всем было, мягко говоря, непривычно. Но длилось смятение лишь мгновение. Уже в следующую секунду они опомнились и стали наперебой здороваться, спрашивать о наличии голода, всё ли хорошо и, разумеется, как зовут эту милую собачку.

Милая собачка, он же Лучик, чуть ли не впервые в жизни оказался не рад всеобщему вниманию и всё озирался в поисках кустиков. Наконец, увидев просвет среди людей, он стремглав бросился в него, к темнеющей полосе деревьев. Все свои дела надо сделать максимально быстро и вернуться к хозяйке, окружённой столькими странно пахнущими незнакомцами.

Но Оля, вопреки опасениям верного друга, с каждой минутой чувствовала себя всё увереннее. Дядю Ваню здесь знали абсолютно все. С ним здоровались, спрашивались о делах и вообще, всё ли хорошо, может, чем помочь нужно? Последний вопрос задавали, недвусмысленно косясь на девочку. Эти люди − прожжённые дальнобойщики, повидавшие всякое на своё веку − нисколько не удивились, увидав рядом с добрым дядей Ваней девчонку. Детей оставляли на обочине и уезжали, бросали, продавали. Дети, бывало, оставались предоставлены сами себе после большого несчастья. Поэтому то, что девочка оказалась на попечении дяди Вани − дело вполне возможное. И даже, к большому ужасу, совершенно обыденное в нашем мире.

Обитатели стоянки наперебой предлагали ей покушать, откуда-то даже откопали маршмеллоу и теперь искали прутик для жарки оного на костре. Друг на друга шикали, если кто-то, забывшись, позволял себе выругаться при ребёнке. Особенно сердобольные попытались взять у девочки тяжёлый рюкзак, но Оля испуганно отказалась, а дядя Ваня, поняв это так, что рюкзак и вещи в нём − единственное, что есть ценного в жизни этой девочки, грозно шикнул на них и об этой идее тут же забыли.

Наконец, они уселись за стол. Справа сидел, больше похожий на скалу, дядя Ваня; слева − молодая женщина с застенчивой улыбкой. Она всё заглядывала Оле в глаза, силясь понять, не беспокоит ли её что-нибудь и каждый раз улыбалась, поймав взгляд девочки. Напротив же, через стол, сидел грузный человек с лысым черепом, постоянно вздыхал и так же постоянно жевал: перед ним стояло большое блюдо с жаренными куриными ножками. Оля невольно сглотнула слюну, а живот предательски заурчал.

Грузный человек мгновенно встрепенулся и жирные щёки затряслись на его лице. Он выудил из своего необъятного блюда ножку курицы и протянул девочке. Та оглянулась на дядю Ваню.

— Кушай-кушай, — одобрительно сказал он. — С тебя тут никто денег не попросит, поверь мне.

Уже через мгновение перед Олей стояло столько еды, сколько ей не съесть и за неделю. Шашлык, курица, овощи и всё тот же маршмеллоу, правда слегка подгоревший. И кто-то позади, злым шёпотом, слышным на всю стоянку, отчитывал кого-то за подгоревшее лакомство и невероятно кривые руки, растущие определённо не оттуда, откуда им следовало бы расти. В ответ сбивчивый голос оправдывался, что последний раз жарил маршмеллоу где-то в прошлом тысячелетии.

Оля кушала, подкидывала Лучику самые красивые кусочки мяса и украдкой осматривала людей вокруг себя. Таких она ещё никогда не видела. Правда: по всему их виду можно было сказать, что жизнь их тяжела. Что нет в ней ни достатка, ни места излишествам или комфорту. Но они были счастливы. Они улыбались, смеялись. Готовы были поделиться всем с незнакомой девочкой, которую они, скорее всего, больше не увидят никогда: лишь бы она тоже была счастлива. Для них главное было в ту ночь − поделиться с ней этим своим простым счастьем. Чистым, искренним, не основанным не на чём. Ни на дворцах, ни на квартирах, а на пропахшем дымом шашлыке, на тёмном бездонном небе над головой и таком чистом, пусть и хриплым от табачного дыма, смехе, который им так хотелось передать грустной девочке, чтобы она хотя бы на один день забыла о своих невзгодах.

И Оля правда забыла. Нет, она не отбросила от себя мысли о маме, о доме, о своей семье. Но эти люди, это пламя костров и подгоревший маршмеллоу встали между ней и той катастрофой, которую она мечтала победить, найдя волшебника. Они встали между ними верными стражами, непоколебимой стеной, вернувшей девочке чувство счастья и безопасности хотя бы на эту ночь. Оля сидела, кушала шашлык, держа кусочек двумя пальцами, с интересом смотрела вокруг себя и с удовольствием улыбалась, когда дядя Ваня рассказывал очередную шутку и все вокруг взрывались искренним хохотом.

Откуда-то достали гитару и стали нескладно петь красивые песни. Кто-то положил ей на плечи плед, насквозь пропахший табаком и Оля с благодарностью в него завернулась. Веки стали тяжёлыми, звуки долетали до неё, как из-за плотно закрытой двери. Девочка стала клевать носом, изо всех сил борясь с дремотой: всем своим существом она понимала, что такой день, как сегодня, если и повторится, то очень нескоро.

Кто-то подхватил её на руки и понёс. Оля с трудом открыла глаза: дядя Ваня весело подмигнул ей. Хоть он и сказал ей, что здесь опасаться нечего, он-то знал, что здесь персонажи встречаются всякие. И дуреющие от алкоголя или просто, как он выражался, «дружащие с головой только по очень большим праздника». Поэтому весь вечер он не упускал её из виду и как только заметил, что девочка стала дремать, тут же подхватил её и отнёс в кабину, уложив в постель. Лучик тут же запрыгнул следом. Дядя Ваня не стал возражать.

— А как же вы? — еле ворочая языком, спросила Оля, окончательно проваливаясь в сон.

— Не переживай. Уж я-то найду где перекантоваться. Спи.

Оля услышала, как захлопывается дверца и дядя Ваня, суровым голосом, предупреждает, что приближаться сегодня к его грузовику − опасно для жизни.

Зашевелился рюкзак и уже через мгновение оттуда выбрался Тузя, деловито осматривая кабину. Оля приложила усилия, но всё же смогла отогнать от себя дремоту, хоть ненадолго. И дело здесь было не только в Тузе. Девочка приподнялась на постели и стала всматриваться в темнеющую полоску леса на окраине парковки: у неё вновь появилось ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Пристально, без ненависти, с неким удивлением и любопытством. Наверняка какой-нибудь голодный зверёк учуял запах пищу и рискнул приблизиться к людям ближе обычного.

— Тут безопасно, — сообщил Тузя, заглядывая во все углы. — Хорошо, что дядя Ваня взял тебя с собой. Он сможет нас защитить.

— От кого? — не поняла Оля.

— Да от кого угодно, — Тузя пожал плюшевыми плечами. — Тут народ, знаешь ли, тоже разный есть. Это с дядей Ваней тебе здесь бояться нечего. Да и мне. И Лучику.

— Они что − его бояться? Он кажется таким добрым.

— Так он и есть добрый. На самом деле. Но только пока вокруг всё по справедливости делается. А вот если нет… в общем, лучше никому до этого не доводить и не злить дядю Ваню. Он всю жизнь такой, да. Только слишком много работает. Всё работает и работает, даже вроде когда и не надо.

— Не может по-другому, — кивнула Оля, вспоминая рассказы Ивана о своей жизни. — Скучно ему без дела сидеть.

— Вот только возраст у него уже не тот, — Тузя потянулся и стал посматривать в сторону рюкзака, очевидно считая, что достаточно размялся на сегодня. — Стареет этот богатырь, стареет. Только отказывается признаваться в этом. Ладно, спи уже. Я же вижу, что из последних сил держишься.

Оля правда прикладывала все имеющиеся у неё силы, чтобы оставлять глаза открытыми. Или хотя бы полуоткрытыми. Она решила, что просто будет разговаривать с Тузей с закрытыми глазами: она хотела узнать у всезнающего друга о странном существе, которое как будто наблюдает за ней из чащи с тех пор, как ей встретился дядя Ваня. Но стоило ей всего лишь на миг закрыть глаза, как она тут же провалилась в крепкий, безмятежный сон. Наверное, Оля впервые с тех пор, как покинула дом, спала так крепко. С тех самых пор, как заболела мама.

12. Особенности работы водителем.

Оле снилось, что она едет в огромной кабине грузовика. Что к ней прижимается тёплым боком Лучик. Что она сбежала из дому, чтобы спасти маму. Ей снилось, будто она путешествовала по разным городам, встречала самых разных детей и взрослых, но всё же продолжала свой странный путь, несмотря ни на что.

Вдруг её кровать подпрыгнула, словно на волнах и Оля тут же открыла глаза. Сон оказался правдой: и побег из дома, и болезнь мамы, и кабина огромного грузовика.

Кабину заливал яркий солнечный свет. Они ехали. Ровный горячий асфальт отражал солнечные лучи и так же, как и накануне, нырял под грузовик. Вдоль дороги тянулись высоченные деревья, помнящие эти места ещё в те времена, когда люди, наверное, ещё понятия не имели, что такое асфальт.

Дядя Ваня сидел за рулём, держа в руке такую крошечную, по сравнению с его ладонью, бутылочку воды. Стоило Оле пошевелится, как Лучик тут же встрепенулся, звякнув ошейником. Дядя Ваня обернулся на них.

— А, проснулись наконец? Ну и вы давать храпу, конечно! Пол дня, считай, дрыхли. Намаялись, поди.

Он привычно расхохотался. На мгновение Оле почему-то стало стыдно за долгий сон. И дядя Ваня как будто это почувствовал.

— Да ты не расстраивайся, Оленька. С утра на стоянках ничего весёлого и интересного нету: каждый разъезжается куда ему нужно, и всё. Конечно, многие хотели с тобой попрощаться, но я не дал: я же видел, что вам двоим нужно как следует отоспаться. Когда у вас такая возможность последний раз была?

Иван вновь быстро посмотрел на лицо девочки. Как она отреагирует? Сегодня, пока он гнал грузовик всё утро, он всё думал о том, что происходит с ней и куда она на самом деле держит путь. Всё же тянуть с этим разговором не стоило. Пора.

— Там есть термос с горячим чаем и холодная водичка, если хочешь.

Дядя Ваня кивнул на пассажирское сиденье. Оля уселась в огромное кресло и сонно тёрла кулачком глаза, привыкая к яркому дневному свету.

Иван всё продолжал коситься на свою спутницу, не зная, с чего начать разговор. Как будто он испытывал стыд за то, что признается девочке, что та не смогла его обмануть своей сказкой о поездке к бабушке. В конце концов, у ребёнка точно есть причины не говорить что с ней происходит. Но всё же настало время эти причины выяснить. Девочка аккуратно пила воду из пластиковой бутылки, держа её двумя руками, замирая всем телом каждый раз, когда машина даже чуть покачивалась на ухабах, чтобы не разбрызгать жидкость по кабине.

— Значит так, — дядя Ваня, наконец, собрался с духом. — Человек я простой, прямолинейный, всякие хитрости придумывать не умею и не люблю. Поэтому скажу, как есть, ничего не утаивая. И ты уж меня прости, что я такое говорю, но по-другому у нас с тобой ничего не получится.

Оля застыла и смотрела на него круглыми от ужаса глазами, как загнанный в угол зверёк. Дядя Ваня, не смотря на всю его решительность и оставленные за спиной войны, ещё с минуту вновь собирался с духом, чувствуя на себе детский, полный страха, взгляд.

— Я знаю, что ты врёшь, будто едешь к бабушке. Вся эта история − полная ерунда от начала до конца, ты уж извини. Хотя бы та её часть, где маленькая девочка едет к бабушке одна, голосуя на трассе, чёрт возьми! Не считая конечно тебя, приятель, — бросил дядя Ваня оскорбившемуся Лучику.

Оля молчала, потупив взгляд. Впрочем, Иван и не рассчитывал, что она так просто ему всё расскажет. Он кивнул, словно в подтверждение своих мыслей.

— В общем, давай начистоту. Я тебе не враг. Если бы хотел, то давно бы сдал тебя ближайшему полицейскому, чтобы избежать проблем. Но если ты мне всё не расскажешь, как есть, то мне придётся именно так и поступить. Как бы мне не хотелось поступить иначе. Ты же явно умная девочка, раз справляешься со всем сама. Так поступи умно и сейчас. Какой бы она не была, говори её. Правду. Уважаю только правду в этой жизни. А я обещаю тебе помочь, какой бы эта самая правда ни была. Я сделаю всё, что в моих силах.

Оля шмыгнула носом, окончательно опустив голову и смотря на коврик на полу кабины, готовая расплакаться. В какой-то миг она правда начала думать, что дядя Ваня поверил ей и получится проехать с ним бо́льшую часть пути. Увы, этим планам не суждено сбыться. Наверное, уже и о поиске волшебника можно будет забыть. Деваться, равно как и терять, теперь было нечего.