Инквизитор

Её руки дрожали, пальцы впивались в мою шею, притягивая ближе. Она отстранилась всего на секунду, тяжело дыша.

— Пусть захлебнётся своей желчью, — прошептала она, снова притягивая меня к себе.

Я обхватил её за талию, прижимая к себе. Шнуровка её камзола затрещала. В этот момент за дверью каюты не существовало ничего — ни Вальдеса, ни ледяного тумана за бортом. Только запах полыни и её бешеное сердцебиение под моими ладонями.

Мы лежали на узкой койке, втиснутые в пространство, которое казалось слишком тесным для нас двоих. Ильза приткнулась плечом к стене, её голова покоилась у меня на плече, а волосы пахли солью, морем и горьковатым дымом масляной лампы. Я смотрел в низкий потолок, где в такт качке мерно раскачивались склянки, и чувствовал, как из мышц по капле уходит напряжение, оставляя после себя лишь тупую усталость.

— Ты боишься, — сказала она почти шёпотом, и её голос в тишине каюты прозвучал отчётливей, чем скрип переборок.

— Чего?

— Того, что внутри тебя, — она чуть приподнялась, глядя в темноту перед собой. — Что оно тебя сожрёт. Что однажды ты проснёшься и превратишься в то, что привык убивать.

Я промолчал. Отрицать было бессмысленно — она видела меня насквозь, как раскрытую книгу. Ильза была права.

— Не превратишься, — твёрдо добавила она, будто прочитав мой ответ в затянувшемся молчании. — Потому что ты слишком упрям, чтобы просто взять и сдохнуть. И потому что... — Она запнулась, на мгновение отвела взгляд, но всё-таки закончила: — Потому что я не дам тебе этого сделать.

Я притянул её ближе, чувствуя, как Вехоход, прислонённый к изножью койки, испускает едва уловимое, успокаивающее тепло. Вскоре Ильза затихла, её дыхание стало глубоким и мерным Я же, еще долго лежал раздумывая над событиями сегодняшнего дня, вслушиваясь в каждый вздох «Северной чайки».

Слова о «научном интересе» звучали в голове как защитное заклинание, которое она возвела между нами и реальностью. Она могла называть меня «экземпляром» сколько угодно, но её пальцы, всё ещё сжимавшие край моей рубашки, говорили о другом.

Я закрыл глаза, позволяя тьме поглотить очертания каюты. Внутри меня Хаос затаился, свернувшись клубком, словно хищник, который сытно пообедал и теперь ждал рассвета. Я понимал, что завтрашнее утро не принесёт покоя. Вальдес не из тех, кто проглатывает публичные унижения. Он ударит — тонко, через устав Академии или через студентов, — и эта война за моё право оставаться человеком (или его право быть монстром) только начиналась.

Некромант коллекционировал кости. А я носил в себе осколки душ. Мы оба были хищниками. Вопрос был только в том, кто кого сожрёт. Но сейчас, в этой тесноте, под грохот волн о дубовый борт, мир сузился до размеров этой койки. И этого было достаточно.

Глава 10

За те несколько дней, что мы провели в каюте, мир за её стенами перестал для меня существовать. Скрип переборок, мерная качка, запах полыни и старого пергамента — вот что стало моей реальностью. Ильза не отпускала меня ни на минуту, и я подчинялся этому молча, чувствуя, как внутри меня медленно, но неумолимо что-то меняется.

Сначала ничего не получалось. Хаос внутри ворочался, как сытый зверь, не желая подчиняться. Каждый раз, когда я пытался вызвать его, из ладоней вырывалась серая дымка, шипела, плавила воздух и тут же схлопывалась, оставляя после себя запах озона и горелой плоти. Пальцы немели, в висках стучало, а внутри разрасталась тупая, ноющая пустота, будто я пытался вычерпать себя сам.

Ильза сидела напротив, поджав ноги, и молчала. Она не подгоняла, не подбадривала, не лезла с советами. Только смотрела — тем самым холодным, изучающим взглядом, от которого невозможно было спрятаться. Я чувствовал её внимание кожей, и это одновременно бесило и помогало. Она ждала. Я пробовал снова.

На третью ночь я перестал бороться. Лежал на спине, глядя в потолок, где в такт качке раскачивалась масляная лампа, и чувствовал, как внутри, в самой глубине, шевелится что-то тёмное и голодное. Я не давил на него, не пытался вытолкнуть, не читал мысленно формулы, которым она пыталась меня научить. Я просто лежал и чувствовал. И вдруг понял: это не враг. Это часть меня. Как рука, как нога, как дыхание.

Утром я сел на пол, скрестив ноги, и вытянул руки. Ильза замерла напротив, не спрашивая, не мешая. Я закрыл глаза. Внутри, в самой глубине, пульсировал серый комок. Я не толкал его, не выжимал. Я просто позволил ему течь. Медленно, нехотя, словно выходя из берлоги после долгой спячки, сила потянулась к моим рукам, к пальцам, к кончикам пальцев.

Между ладонями, не касаясь кожи, повис небольшой пульсирующий шар. Это не было спонтанным выбросом, который обычно просто бил по нервам, сжигал воздух и оставлял после себя головную боль и пустоту. Теперь это была слабая, но послушная сила. Она пульсировала в такт моему дыханию, сжималась, когда я делал вдох, и расширялась на выдохе.

Я медленно развёл руки. Шар послушно растянулся в тонкую нить. Она вибрировала, переливалась, подчиняясь моим движениям. Я мог сделать её тоньше или толще, длиннее или короче. Чувствовал её, как чувствуют собственные пальцы. Она не рвалась, не пыталась уничтожить всё вокруг. Она ждала.

Открыл глаза. Ильза сидела напротив, и на её лице впервые за эти дни мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Она не сказала ни слова. Просто кивнула, один раз, коротко. Я кивнул в ответ и втянул нить обратно. Она влилась в ладони мягко, безболезненно, оставив после себя только лёгкое, быстро остывающее тепло. Ожогов не было. Внутри было тихо. Хаос не рычал, не скрёбся, не рвался наружу. Он затаился, свернувшись клубком, и ждал. Ждал, когда я снова его позову. Но теперь я знал, что зову не зверя — себя.

Я больше не был просто сосудом, который наполняется до краёв и переливается через край. Я наконец-то начал понимать, как управлять этим потоком.

Ильза опустилась на край койки, выдохнула. В её глазах, холодных и прозрачных, я видел усталость и что-то ещё — может быть, гордость, а может, то самое жадное, научное любопытство, которое не давало ей покоя с того самого дня, когда она впервые увидела, на что я способен.

— Ты быстро учишься, Мел, — сказала она тихо. — Для начала пути — это очень неплохо. Главное, что теперь ты понимаешь, как замыкать поток внутри себя. Если Хаос не найдёт выхода наружу, он перестанет тебя жрать.

Она помолчала, потом добавила, усмехнувшись одними уголками губ:

— По крайней мере, до следующего раза.

Я не стал спрашивать, что значит «до следующего раза». Я просто сидел на полу, чувствуя, как внутри меня пульсирует новая, странная тишина. И довольный собой за вышел на палубу. Дикие земли уже остались за кормой, и начались Великие болота — гнилой, парящий заслон, который десятилетиями сдерживал мертвецов Оссуарии. Лишь на самой границе топей она соприкасалась с Малыми Королевствами; там далеко за видимым горизонтом в небо уходил призрачный барьер, возведённый сильнейшими клириками и магами, чтобы ни одна мёртвая тварь не покинула пределы проклятых земель.

Сел на палубу, вгляделся в марево болот своим магическим зрением. Для матросов и моего отряда берег был лишь стеной серого киселя, но я видел всё.

Там, в глубине трясины, прямо на кромке моря, сошлись в смертельной схватке два огромных самца гидры. Поединок за самку шёл не на жизнь, а на смерть. Они сплелись в яростный узел, взрывая грязь мощными хвостами и вгрызаясь десятками пастей в чешуйчатые шеи друг друга. Из ран хлестала густая, дымящаяся кровь, выжигая мох под их тушами.

Вокруг сражающихся титанов уже кипела своя жизнь — суетились падальщики. Те, что покрупнее, вроде василисков, кружили рядом, как стервятники. Грязно-зелёные, приземистые твари размером с волка, они не решались влезть в саму драку, но жадно выхватывали куски мяса, летящие из-под зубов многоголовых змей. Их жёлтые глаза лихорадочно блестели, а ядовитая слюна шипела, попадая в болотную жижу.

Вальтер стоял рядом, опершись на фальшборт, и напряжённо вглядывался в туман, в котором не мог ничего разобрать.— Слышишь? — негромко спросил он, когда со стороны берега донёсся очередной утробный рёв и тяжёлый всплеск. — Там что-то крупное. И оно явно кого-то жрёт.

Я промолчал, наблюдая за тем, как одна из гидр обвила шею соперника, готовясь нанести решающий удар. В этом месте сама жизнь была лишь подготовкой к тому, чтобы стать пищей для тех, кто придёт следом. Схватка превратилась в хлюпающую, ревущую мясорубку. Два чешуйчатых холма яростно вколачивали друг друга в прибрежную жижу, и каждый удар их монументальных тел отзывался дрожью даже под моими подошвами.

Одна из гидр, извернувшись, нанесла удар сразу тремя головами: центральная вцепилась в основание шеи противника, а две боковые с мерзким хрустом рванули плоть в разные стороны. Из глубоких разрывов ударил фонтан густой, почти чёрной крови. Она не просто текла — она кипела, соприкасаясь с болотной водой, и едкий, удушливый пар окутал сражающихся титанов.

Рёв стоял такой, что матросы на баке побросали канаты и заткнули уши. Это был не просто крик животного, а утробный грохот разрываемой земли.

Ошалевший от запаха свежатины василиск, слишком молодой или слишком голодный, рискнул подскочить слишком близко, надеясь урвать кусок вывороченных внутренностей. Он не успел даже взвизгнуть. Одна из свободных голов доминирующего самца, молниеносно, коротким и точным движением, перехватила его поперёк хребта. Челюсти сомкнулись с сухим звуком ломающихся сучьев. Тварь просто лопнула: задняя часть падальщика, всё ещё судорожно дёргая лапами, отлетела в камыши, а передняя исчезла в зубастой пасти гидры вместе с камнями и грязью.

Многоголовый змей даже не заметил перекуса, продолжая душить соперника и обвивая его шеи своими. Кости трещали, чешуя летела во все стороны, впиваясь в стволы костяных ив, словно арбалетные болты.

Я не отрывал взгляда. Побеждённый самец, теряя головы одну за другой, начал медленно погружаться в трясину, окрашивая берег в цвет запекшейся крови. Победитель вздыбил оставшиеся пасти к свинцовому небу и издал триумфальный клич, от которого заложило уши.

— Матерь божья, — прошептал Вальтер, бледнея. Он не видел василиска, но звук перекушенного позвоночника и этот победный рёв долетели даже сквозь туман. — Там что, кости дробят?

Торжествующий клич ещё не успел затихнуть над вязкой гладью, когда само болото вдруг замолчало. Выжившие твари, только что рвавшие тушу поверженного врага, замерли, прижав гребни к головам.

Я почувствовал это кожей — Хаос внутри меня перестал рычать и настороженно прислушался. Из самой глубины болот, оттуда, где туман становился плотным, как сырое мясо, донёсся ответный звук. Это был низкий, утробный вибрирующий гул, от которого задрожали мачты «Северной чайки», а вода вокруг борта закипела мелкими пузырьками.

Из тины, в паре сотен шагов за спиной победившей гидры, медленно поднялось нечто. Сначала я принял это за поросший мхом остров, но остров не может иметь пять пар глаз, светящихся холодным, мертвенным малахитом.

Это был Болотный Патриарх — первобытный ужас, чей возраст исчислялся эпохами до появления первой кладки гидр. Из тумана выплыл не просто зверь, а живой хребет самой топи. Его тело, толщиной с крепостную башню, извивалось с вкрадчивой, смертоносной грацией исполинской змеи. Каждое движение этого колосса сопровождалось утробным скрежетом сминаемых пластов торфа и чавканьем разверзающейся под ним бездны.

По своей мощи Патриарх мог поспорить с высшими драконами: его чешуя отливала тусклым, маслянистым блеском тёмного металла, а когда он поднял над топью свою плоскую голову, воздух вокруг задрожал от избытка сырой силы. Гидра, только что считавшая себя королевой берега, в мгновение ока превратилась в испуганную ящерицу. Все её головы синхронно повернулись назад, чешуя встала дыбом, а из пастей вырвалось жалобное шипение. Одним коротким, молниеносным броском своего массивного тела Патриарх смял многоголовую тварь, вминая её головы в трясину.

— Мелхер, что за чертовщина с водой? — Вальтер схватился за планширь, чувствуя, как палуба вибрирует под ногами. — У меня зубы сводит от этого гула.

Наступила мёртвая тишина. На поверхности болот остались лишь багровые пятна пены и несколько оторванных голов, медленно тонущих в чёрной жиже.

— Не боись, капрал, — раздался за спиной хриплый голос капитана. Бьорн подошёл к нам, крепко сжимая ладонями дерево борта и всматриваясь в непроницаемую пелену. — Болотные твари в солёную воду редко лезут, брюхо у них от соли горит. Пока киль режет волну, мы для них — просто щепка на горизонте.

Он сплюнул за борт, помолчал, глядя в туман.

— А вот если встать на якорь... — Он передёрнул плечами. — Тогда совсем другие твари выползают.

Он понизил голос, хотя вокруг и так все замерли, ловя каждое слово.

— Каппы. Слышали про таких? Разумные твари. Живут в этих топях, но в море выходят охотиться. Не рыбы, не звери — не поймёшь, кто они. Говорят, раньше людьми были. Проклятые. За грехи, видать. Теперь живут в тине, а души их там, в глубине, маются.

Моряк достал из-за пазухи флягу, отхлебнул, протянул Вальтеру. Тот отказался.

— Я в молодости на китобое ходил, — продолжил Бьорн, убирая флягу. — Нас тогда штормом занесло в эти края. Двое суток стояли, ветра ждали. К ночи — каппы. Сначала один высунулся из воды. Метрах в двадцати от борта. Смотрит. Глаза жёлтые, плоские, как у рыбы, но смотрят осмысленно. И пасть — во! — он показал руками. — В пасти зубы в три ряда. Сидит, смотрит, голову склонил, будто оценивает.

— А потом?

— Потом ушёл. А через час они всей стаей навалились. Штук тридцать, не меньше. Под киль лезут, днище грызут. Мы их баграми, копьями — а они шкуру имеют, что её ни топором, ни ножом. Скользкие, мокрые, только царапины остаются. Главное — тихие. Вообще ни звука. Только скрежет зубов о дерево. Это хуже любого рёва.

Он замолчал, глядя на воду, будто всё ещё видел тех тварей перед собой.

— Как отбились-то? — спросил Арнольд, подошедший незаметно.

— Маг с нами был. Старый, седой, всё больше молчал. Мы уж думали, он от страха язык проглотил. А когда каппы в борт вгрызлись, он вышел на бак, поднял руки — и море вокруг корабля льдом сковало. На сотню саженей. Каппы в лёд живыми и впечатались. Кто на поверхности — тех баграми добили. А кто под водой — те так и остались. Когда лёд растаял, тела всплыли. Каппы — они с доброго телёнка размером, лапы с перепонками, когти длинные, загнутые. Такими когтями доски как бумагу рвут.

Бьорн перекрестился, оглянулся на матросов, которые сбились у мачты и слушали, разинув рты.

— С тех пор я знаю: в этих местах главное — не останавливаться. Пока идём — мы для них просто тень. А встанем — они нас почуют. И придут.

Он крикнул рулевому, голос его вдруг стал жёстким, командным:

— Судно близко не подводите! Побережье здесь коварное. Отойдём подальше от берега. И смотреть в оба! Каппы из воды выходят тихо. Если кто голову увидит — сразу кричать.

«Северная чайка» начала медленно забирать влево, уходя на глубокую воду. Матросы разошлись по местам, но теперь держались ближе к оружию. Кто-то достал арбалет, кто-то проверил нож. Даже Вальтер положил руку на эфес.

Я смотрел на воду, чувствуя, как напряжение застыло в воздухе. Моё зрение прорезало туман до самого берега. Пять пар малахитовых глаз Патриарха медленно разворачивались вслед уходящему кораблю. Тварь замерла на границе, наполовину погружённая в воду. Она не собиралась нападать, но её взгляд провожал нас, как немое предупреждение. Я кожей чувствовал давление этой чужой, запредельной воли.

А в воде, ближе к берегу, уже копошилось что-то ещё. Тени. Много теней. Они двигались быстро, скользили под поверхностью, но не приближались к кораблю.

Тяжёлый хлопок двери надстройки заставил матросов вздрогнуть. На палубу вышел Вальдес. Он не спешил, его движения были выверены и полны того холодного высокомерия, которое не покидало его даже здесь, на краю мира.

Магистр прошёл мимо нас, мазнув по нашей компании коротким, полным ледяного презрения взглядом. Остановившись у самого фальшборта, он вцепился тонкими пальцами в дерево и замер.

Некромант всматривался в серую муть тумана с такой жадностью, будто его зрение пыталось прошить хмарь насквозь. Его ноздри хищно раздувались, ловя тяжёлый запах гнили и той колоссальной, первобытной смерти, что только что свершилась на берегу. Казалось, этот смрад для него слаще любого ладана.

Студенты, высыпавшие следом за ним, замерли у мачты. В их глазах не было страха — только фанатичный, лихорадочный блеск. Они жадно ловили каждое движение наставника, стараясь понять, что именно он видит или чувствует в этой непроглядной завесе. Для них этот мёртвый берег был святыней, пределом мечтаний.

Какое-то время для Вальдеса не существовало ни судна, ни людей — он весь был там, в серой мути, впитывая затухающее эхо того самого гула, который издал Болотный Патриарх.

Но стоило ученикам подойти ближе, как он, не оборачиваясь, подал голос:— Вы слышали это?

Ученики синхронно подались вперёд, ловя каждое слово.— Это не просто рёв хищника, — продолжал Вальдес, и в его интонациях прорезалось нечто похожее на благоговение. — Это голос существа, чья воля старше ваших богов. Оно не ест, оно поглощает само существование, встраивая его в вечный ритм этих топей. Запомните этот звук. В Оссуарии вам придётся учиться звучать в унисон с такой силой, иначе она сотрет вас, даже не заметив.

Один из студентов, самый смелый, рискнул подать голос:— Магистр, а если оно... если оно решит, что мы тоже часть этого ритма? Прямо сейчас?

Вальдес наконец медленно повернул голову. Его кривая, ледяная усмешка на мгновение задержалась на мне, прежде чем он удостоил ответом своего ученика.— Тогда, мой дорогой, у вас будет редкая возможность стать частью вечности гораздо раньше, чем вы планировали, — отчеканил он. — Смерть здесь — не конец, а лишь смена формы. Бойтесь не её, а собственной посредственности. А посредственность в этих краях гниёт особенно быстро.

Я прищурился, пропуская мир сквозь фильтр магического зрения. То, что я увидел, заставило Хаос внутри меня настороженно замереть. От некроманта к каждому из студентов тянулись едва заметные нити магии.

Это не было некромантией. Я узнал этот рисунок — одно из заклинаний магии Хаоса, древнее и грязное. Ментальный поводок, сплетённый из чистой воли и подавления. Вальдес не просто учил их, он вшивал свою волю в их разум, превращая учеников в послушное эхо самого себя. Он готовил себе не преемников, а живой инструмент — марионеток, которые будут выполнять любой приказ, даже не осознав его как чужой.

Магистр, словно почувствовав мой взгляд, чуть повернул голову. Его кривая усмешка стала шире.— Вы что-то заметили, наёмник? — негромко спросил он, и в его голосе прозвучало издевательское любопытство. — У вас такой вид, будто вы пытаетесь прочесть чужие мысли. Но боюсь, этот уровень понимания вам не по зубам. Или вы просто завидуете чужому порядку?

Я просто улыбнулся — одними уголками губ, холодно и понимающе, — и отвёл взгляд, возвращаясь к созерцанию серой болотной мути. Эта улыбка была красноречивее любых слов: я видел его фокусы и мне было плевать.

Вальдес, сжав губы в узкую линию, ещё мгновение буравил меня глазами, а затем резко развернулся и пошёл в каюту вслед за студентами. Дверь надстройки захлопнулась за ними с тяжёлым, сухим стуком.

Мы с капралом остались у борта, не расслабляясь ни на секунду и помня рассказ капитана о нападении капп.— Пакостные берега, — негромко бросил Вальтер, не отрывая взгляда от воды. — Если тут живут разумные твари, то они сейчас, возможно, сидят в камышах и считают, сколько у нас людей на борту. И почём нынче наши головы.

Я ничего не ответил, прощупывая взглядом кромку прибоя. Болото замерло после пиршества Патриарха, но это была та самая тишина, в которой рождается бросок хищника. «Северная чайка» ходко резала волну, уходя на глубину, но ощущение сотен мокрых ладоней, готовых вцепиться в дерево борта, не покидало даже матросов.

Лёгкие, почти бесшумные шаги раздались за спиной, но я узнал эту походку. Корнелий всегда ступал так, будто боялся потревожить мир своим присутствием.

Он появился из-за надстройки, прошёл мимо матросов, которые всё ещё жались у мачты, и остановился рядом, вцепившись пальцами в планшир. В руке у него был блокнот — новый, купленный в Крабсе, с чистыми, ещё не исписанными листами. Он держал его так, будто это был щит. В сером утреннем свете его лицо казалось восковым — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами.

— Вы видели, — сказал он тихо. — То, что было на берегу. Я видел ваше лицо.

Я промолчал. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо солёные брызги, но он не замечал. Его глаза, красные, воспалённые, с лихорадочным блеском, смотрели туда, где в серой мути скрывался берег.

— Я ничего не разглядел, — сказал он, и голос его дрогнул. — Только туман. И слышал... этот звук. А вы видели всё. Я знаю. — он повернулся ко мне. — Я всё думаю: что бы я сделал, если бы оказался там? На берегу? Среди этих... тварей? У меня нет магии, как у магистра Вейт. Нет силы, как у вас. Только вера. А вера здесь, в этих местах, кажется такой... беспомощной...

Он запнулся, не договорив. Пальцы его побелели, вцепившись в планшир.

Вальтер, до этого молча стоявший у фальшборта, резко повернулся. Он не стал ждать продолжения. Шагнул к Корнелию и со всей дури отвесил ему подзатыльник — так, что у того голова мотнулась, а блокнот едва не вылетел из рук.

— Очнись, святоша! — рявкнул капрал. — Ты инквизитор или баба на похоронах? Что за панические настроения? Мы ещё до места не доехали, а ты уже раскис. Я двадцать лет в инквизиции с молитвой на устах и мечом в руках — и не таких монстров упокаивал. И ничего, живой.

Корнелий замер, прижав ладонь к затылку, и смотрел на Вальтера круглыми глазами. Тот не дал ему опомниться:

— Ты искупитель или кто? Твоё дело — вера. Моё — меч. У каждого своё. И если твоя вера в этих местах кажется тебе беспомощной — значит, ты плохо в неё верил. А хорошая вера, она и в аду сгодится. Понял?

Корнелий открыл рот, закрыл. Потом кивнул.

— Понял.

— Вот и молодец. — Вальтер хлопнул его по плечу, уже беззлобно. — Иди в кубрик, проспись нормально. Завтра, может, Оссуария покажется. Там твоя вера может и пригодится. А здесь — просто туман и рыба. Крупная, но рыба.

Корнелий кивнул ещё раз, перевёл взгляд на меня, потом на воду, и, неслышно ступая, пошёл к люку в кубрик. У самого входа остановился, обернулся.

— Вы верите, что мы справимся? — спросил он. — С тем, что ждёт впереди?

— Верю, — ответил я.

Он помолчал, потом сказал:

— Я буду молиться за нас. За всех.

Он ушёл.

Вальтер смотрел ему вслед.

— Парень сломается, если не найдёт, за что зацепиться, — сказал он тихо, уже мне. — Вера — она как якорь. Даже если ты не видишь дна, она держит. А без якоря в таких местах быстро ко дну идёшь.

Я ничего не ответил.

«Северная чайка» ходко резала волну, уходя на глубину. Берег болот оставался за кормой, и холодный, ледяной компас в моей груди слабо, но ощутимо дрогнул. Он звал не сюда. Он звал на Север. Туда, где небо было чёрным, а земля — белой. Туда, где ждал третий алтарь. Вальдес, студенты, болота, сам Патриарх — всё это было лишь рябью на поверхности. Настоящая цель ждала впереди.

Глава 11

— Через пару часов будем в Оссуарии, — сказал рулевой Йенс, поправляя штурвал. — Ветер хороший, идём быстро.

Я сидел на корме, скрестив ноги, и смотрел на воду. Рассвет только забрезжил — небо на востоке светлело, но солнце ещё не показалось из-за горизонта. Море было серым, спокойным, почти неподвижным. «Северная чайка» шла ровно, и в этой утренней тишине каждый звук был слышен особенно отчётливо.

Я вытянул руки перед собой. Сосредоточился. Внутри, глубоко, шевельнулось что-то тёмное и голодное. Я не давил на него, не пытался вытолкнуть. Я просто позволил ему течь.

Между ладонями появился серый, пульсирующий сгусток. Он висел в воздухе, не касаясь кожи, и пульсировал в такт моему дыханию — сжимался на вдохе, расширялся на выдохе. Я медленно развёл руки, и сгусток послушно растянулся в тонкую нить. Она вибрировала, переливалась, подчиняясь каждому моему движению.

Какая-то частица того что передалось от отца и впитанные души адских созданий как нельзя лучше подходили для этой силы. Хаос внутри не сопротивлялся, не рвался наружу. Он ждал. Слушался. Был частью меня.

Я уже собрался идти в каюту, когда меня сковало.

Моё тело просто перестало мне подчиняться. Руки застыли в неестественном положении, ноги не двигались, даже веки не слушались. Я не мог моргнуть. Не мог сделать вдох.

Из тени надстройки вышел Вальдес. Он двигался бесшумно, держа в руках трость.