Призвание варягов

– Как ощущения? – спросил техник, помогая ему выбраться.

– Как будто провёл день в средневековье, – выдохнул Алексей, хватая бутылку воды и жадно отпивая. – Чертовски реалистично.

– Это только начало, – улыбнулся техник. – Вечерняя сессия будет жёстче. Там вы попадёте на торг в Ладоге. Толпа, шум, десятки людей, все говорят на разных языках. Настоящая проверка вашей способности адаптироваться.

Он не соврал. Вечерняя сессия была изматывающей – Алексей барахтался в водовороте средневекового рынка, где славянская речь смешивалась со скандинавской, финской, тюркской, где торговцы зазывали покупателей, демонстрируя товары, где воровали ловко и профессионально, и нужно было постоянно следить за своими вещами.

Он практиковался в торговле, пытаясь купить нож – и учился, как торгуются в том времени, как проверяют качество металла, как взвешивают серебро, как ругаются, когда тебя обсчитывают. К концу сессии голова гудела от обилия информации, а язык устал от непривычного произношения древнеславянских слов с их твёрдым оканьем и шипящими согласными.

Ночью, когда он наконец добрался до выделенной ему комнаты в жилом блоке базы, сил хватило только на то, чтобы рухнуть на кровать не раздеваясь. Сон пришёл мгновенно, тяжёлый, как камень.

И с ним пришёл кошмар.

Он шёл по улице Юбилейная, поднимался по знакомой лестнице, открывал дверь ключом. Квартира была та же – те же обои в цветочек, которые выбирала Лена, тот же кафель в прихожей, те же детские рисунки на холодильнике.

Только пусто. Мёртвая тишина, нарушаемая только капаньем крана на кухне. Он шёл по комнатам – гостиная, спальня, детская – и в каждой было всё, как раньше. Мебель, вещи, игрушки. Только не было людей.

– Лена? – звал он, и голос эхом отражался от пустых стен. – Девочки? Где вы?

Но ответа не было. Только эхо его собственного голоса, становящееся всё тише, затихающее, умирающее.

Он выбежал на балкон, и там, внизу, во дворе, увидел их. Лена с Дариной и Василисой. Живые. Он хотел крикнуть, но голос застрял в горле. Хотел помахать рукой, но руки не поднимались. Мог только смотреть, как они удаляются, становятся меньше, прозрачнее, тают, как утренний туман под солнцем.

И он кричал беззвучно, протягивая руки, пытаясь удержать, остановить, вернуть…

Алексей проснулся от собственного крика, задыхаясь, с мокрым от слёз лицом. Комната была тёмной и чужой, и несколько секунд он не мог понять, где находится. Потом память вернулась – база Хранителей, подготовка к миссии, второй день из пяти отпущенных.

Он сел на постели, обхватив голову руками, и тихо, чтобы не разбудить соседей по коридору, зарыдал. Беззвучно, судорожно, всем телом. Слёзы, которые он сдерживал днём, прорвались ночью, когда защиты не осталось.

Сколько он так сидел – не знал. Минуты, часы. Время потеряло значение. Было только горе, чистое и абсолютное, затапливающее всё существо.

Тихий стук в дверь вернул его в реальность.

– Лёша? – голос Ярославы, приглушённый, обеспокоенный. – Ты в порядке? Я слышала…

Он вытер лицо рукавом футболки, прокашлялся, пытаясь сделать голос ровным:

– Да. Всё нормально. Просто кошмар.

Пауза. Потом:

– Можно войти?

Он хотел сказать нет. Хотел остаться один со своей болью, не показывать слабость. Но услышал себя, говорящего:

– Заходи.

Дверь открылась, впуская полоску света из коридора. Ярослава вошла бесшумно, в пижаме и халате, босиком. Закрыла дверь за собой, подошла и села на край его кровати.

– Они? – спросила она просто, и не нужно было уточнять, кого она имела в виду.

– Да.

Она протянула руку и обняла его за плечи. Просто обняла, не говоря ни слова, и он позволил себе прислониться к ней, уткнуться лицом в тёплый халат, пахнущий стиральным порошком и чем-то травяным – наверное, шампунем.

Сколько они так сидели – он не знал. Она держала его, поглаживая по спине, как мать держит плачущего ребёнка. Не утешая словами – слова были бессмысленны перед такой болью. Просто даря присутствие, тепло живого человека, который понимает.

– Первые годы, – тихо сказала она наконец, когда его дыхание выровнялось, – я тоже плакала каждую ночь. Просыпалась в слезах, не понимая почему. Потом понимала – приснились они. Живые, рядом. А потом просыпаешься, и пустота возвращается, накрывает, как цунами. – Её рука продолжала медленно поглаживать его спину. – Психологи говорили, что со временем сны станут реже. Не соврали. Теперь снятся раз в неделю. Вместо каждой ночи. Прогресс, да?

Горькая ирония в её голосе отозвалась эхом в его собственной душе.

– Как ты выдерживаешь? – спросил он, не поднимая головы. – Семь лет с этим. Как не сойти с ума?

– Работа, – просто ответила она. – Когда я в миссии, проживаю другую жизнь, становлюсь другой – некогда скучать по себе настоящей. А потом возвращаюсь, и есть ещё день, ещё неделя, ещё месяц до следующего задания. Так и живу – от миссии к миссии. – Пауза. – И ещё… такие моменты. Когда можешь поговорить с тем, кто понимает. Не нужно объяснять, врать, что всё хорошо. Просто быть честным.

– Спасибо, – прошептал он. – Что пришла.

– Всегда, – она чуть сильнее сжала его плечо. – Мы же команда теперь. Напарники. – Голос стал мягче, теплее. – И ещё… мы единственные, кто знает, каково это. Потерять всё и продолжать. Это связывает сильнее крови.

Она помолчала, потом добавила:

– Знаешь, что мне сказала моя первая наставница? Когда я вернулась из миссии, где потеряла Мишу и Сашку, и рыдала три дня подряд, не могла есть, спать, жить? – Ярослава говорила в темноту, словно рассказывая историю. – Она сказала: «Ты не обязана быть сильной. Не обязана справляться. Можешь плакать, кричать, разбивать вещи. Можешь злиться на весь мир, на историю, на себя. Это нормально. Это человечно. Слабость не делает тебя плохим Хранителем. Она делает тебя живым человеком».

– И помогло?

– Не сразу, – честно ответила она. – Но постепенно я поняла, что имела в виду. Не нужно быть героем двадцать четыре часа в сутки. Можно позволить себе быть слабым. Иногда. С теми, кто не осудит. – Она убрала руку с его плеча. – Поэтому я здесь. Не осуждаю. Понимаю.

Алексей выпрямился, вытер глаза тыльной стороной ладони:

– Извини. Что увидела меня… таким.

– Не извиняйся, – мягко, но твёрдо сказала она. – Никогда не извиняйся за боль. Она имеет право существовать. – Встала, направилась к двери. На пороге обернулась: – Если станет совсем невыносимо – приходи. Или стучи в стену. Я в соседней комнате. Не оставлю одного, обещаю.

– Спасибо, Яра.

– Не за что. – Она улыбнулась в полутьме. – Выспись. Завтра будет тяжелее. Воронцов обещал «настоящие» тренировки. А он не склонен к преувеличениям.

Дверь закрылась, оставив его в темноте. Но теперь она была не такой пустой. Не такой холодной. Потому что где-то за стеной был человек, который понимал. И это делало боль чуть более выносимой.

Алексей лёг обратно на кровать, глядя в потолок, где тени от деревьев за окном создавали движущиеся узоры. Дыхание постепенно успокаивалось. Слёзы высохли на щеках.

– Прости, – прошептал он в темноту, обращаясь к тем, кого больше не было. – Я не могу вас вернуть. Не могу изменить то, что сделал. Могу только продолжать жить. Как умею. Работать. Защищать эту чёртову историю, которая забрала вас. – Голос сломался. – Это всё, что у меня есть. Работа. И память о вас. Больше ничего.

Тишина оказалась единственным ответом – лишь шелест ветра в соснах за окном нарушал вязкое безмолвие комнаты.

Он закрыл глаза и провалился в беспокойный сон, где не было ни кошмаров, ни сновидений вообще. Только темнота и забытьё – последнее прибежище перед тем, что ждало его завтра.

Утро наступило слишком быстро, принеся с собой второй день испытаний – день, который в расписании был сухо обозначен как «Нейролингвистическое программирование».

Пробуждение принесло с собой осознание неизбежного. То, что предстояло пережить, казалось отдалённым и абстрактным вчера, сегодня стало мучительной реальностью. Боль оказалась совершенно иной природы, чем он ожидал.

Алексей лежал в кресле с десятком электродов, прикреплённых к голове, и чужой язык вливался в его мозг, как кипящее масло. Не метафорически – именно так это ощущалось. Древнеславянский диалект северных племён, с его твёрдым оканьем, шипящими согласными и гортанными звуками, которых не существовало в современном русском, насильно прокладывал себе путь через нейронные связи.– Повторяйте за мной, – голос Татьяны Семёновны Рыжовой доносился сквозь головную боль, пульсирующую в височных долях. – «Вѣдаю путь къ морю. Три дни по водѣ, коли вѣтръ попутьнъ».

– Вѣ… вѣдаю… – Алексей давился звуками, язык отказывался принимать правильное положение, гортань сопротивлялась непривычным вибрациям. – Путь… къ морю…

Раскалывающая боль прошила мозг, словно кто-то вбил гвоздь в центр лба. Он застонал, сжав подлокотники кресла.

– Терпите, – спокойно сказала Рыжова, корректируя что-то на панели управления. – Нейронные пути перестраиваются. Это больно, но необходимо. Ещё пятнадцать минут – и мозг начнёт принимать новые паттерны естественно.

Пятнадцать минут ада. Алексей повторял фразы, и каждая давалась с болью, с усилием, с ощущением, что мозг сейчас просто взорвётся от перегрузки. Древнеславянские слова смешивались с современными русскими, создавая кашу в голове. Он путал падежи, ломал произношение, терял смысл фраз.

А потом, внезапно, как будто щёлкнул выключатель – язык «лёг».

Он повторил очередную фразу, и она прозвучала правильно, естественно, словно он говорил так всю жизнь. Мозг принял новые слова, встроил их в существующую языковую систему, и теперь древнеславянский был не чужим, навязанным извне, а частью него самого.

– Вижу, пошло, – удовлетворённо кивнула Рыжова, проверяя показания нейросканера. – Отлично. Ваш мозг быстро адаптируется – редкое качество. Обычно требуется три-четыре сессии. У вас получилось за одну.

– Моя голова готова взорваться, – простонал Алексей, – а вы говорите «отлично».

– Головная боль пройдёт через час, – заверила она. – Примите это. – Протянула таблетку и стакан воды. – Анальгетик нового поколения плюс нейростимулятор. Неприятные ощущения уйдут, и одновременно закрепятся новые нейронные связи.

Он принял таблетку, и действительно, через несколько минут головная боль начала отступать, оставляя приятное ощущение ясности в голове.

– Теперь древнескандинавский, – объявила Рыжова. – Готовы к следующему раунду?

«Нет», – подумал Алексей, но кивнул.

И всё началось заново. Новый язык, новая боль, новая ломка сознания под напором чужих слов и грамматических структур. К концу дня он мог изъясняться на двух мёртвых языках достаточно бегло, но цена была высокой – голова гудела, несмотря на анальгетики, а в ушах звенело от перегрузки.

– Завтра финальная языковая сессия, – сказала Рыжова на прощание. – Отработка акцентов и диалектных особенностей. Вы должны уметь выдавать себя за южанина, говорящего на северном диалекте с характерным акцентом. Плюс базовый финский для общения с чудью и весью.

– Ещё один язык? – простонал Алексей.

– Базовый, – успокоила она. – Несколько фраз для торговли и приветствий. Не бойтесь, это легко по сравнению с тем, что вы уже прошли.

От головной боли уже не помогали даже таблетки из будущего – голова превратилась в корабельную рынду, в которую методично, с каждым ударом сердца, отбивали склянки.

Казалось, что хуже уже некуда, но третий день внес коррективы и в это: Игорь Павлович Воронцов не знал жалости. Вообще. Похоже, это слово отсутствовало в его словаре.

– Ты двигаешься как беременная корова! – рявкнул он, нанося удар деревянным мечом по незащищённым рёбрам Алексея.

Тот охнул от боли – даже тренировочное оружие било чертовски больно, когда им работал профессионал. Попытался отступить, поднять щит, но инструктор был быстрее. Следующий удар пришёлся по ногам, подсёк, и Алексей рухнул на маты, жёстко приземлившись на спину.

– В девятом веке тебя убьют за три секунды! – Воронцов стоял над ним, не давая подняться, тыкая деревянным мечом в грудь. – Нож в горло, и готово. Даже возиться не станут. – Он убрал меч, протянул руку. – Вставай. Снова. Ниже центр тяжести. Шире стойка. И забудь про фехтование из кино. В девятом веке бьют просто, грубо, на убой. Никаких выпендрёжных движений. Цель – убить противника как можно быстрее, пока он не убил тебя.

Алексей поднялся, тяжело дыша. Всё тело ныло – а ведь это только первый час тренировки. Впереди ещё четыре.

– Чувствуй оружие как продолжение руки, – Воронцов обошёл вокруг него, поправляя стойку грубыми, жёсткими движениями. – Не как палку. Как часть тебя. Меч – это продолжение твоей воли убивать. Щит – продолжение воли выжить. Пока не почувствуешь это на уровне инстинкта – будешь мёртв.

Он отступил на несколько шагов:

– Снова. Атакуй меня. Представь, что я убил твою семью. Представь всю ярость, всю боль. И вложи её в удар.

Что-то внутри Алексея щёлкнуло. Ярость, которую он сдерживал, вырвалась наружу бушующей волной. Он бросился на инструктора с рычанием, нанося удар за ударом, не думая о технике, не рассчитывая, просто выплёскивая всю накопленную боль и гнев.

Воронцов отбивал удары, отступая, и на его суровом лице появилось выражение одобрения:

– Вот! Вот так! Чувствуешь? Это настоящий бой! Не танец, не спорт – желание убить или быть убитым!

Алексей не слышал его. Он видел только цель перед собой, чувствовал только деревянный меч в руках, тяжёлый, грубый, продолжение его ярости. Бил, бил, бил, пока не кончились силы, пока не рухнул на колени, задыхаясь.

– Хорошо, – Воронцов присел рядом, положил тяжёлую руку на плечо. – Очень хорошо. Ты нашёл источник силы. Боль можно превратить в оружие, если научишься контролировать её, направлять. – Он помог подняться. – Теперь научимся делать то же самое, но с техникой. Ярость – хорошо. Но контролируемая ярость – смертельна.

Следующие часы Алексей провёл, изучая боевые приёмы девятого века – грубые, прямолинейные, эффективные. Учился фехтовать тяжёлым мечом, который больше напоминал железную дубину, чем изящное оружие из фильмов. Драться щитом – не только защищаться, но и атаковать, бить ободом в лицо, давить весом.

Учился убивать ножом – быстро, беззвучно, точно. Перерезать горло, вонзать клинок между рёбер, находить артерии одним касанием. Воронцов был методичен и беспощаден, заставляя повторять каждое движение десятки раз, пока оно не становилось автоматическим.

– В бою некогда думать, – объяснял он, корректируя хват ножа. – Мозг слишком медленный. Должны работать мышцы, рефлексы, инстинкт. Увидел угрозу – среагировал. Без раздумий. Иначе мёртв.

К концу дня Алексей едва держался на ногах. Всё тело было покрыто синяками и ссадинами от учебных ударов. Руки тряслись от усталости. Ладони кровоточили – появились свежие мозоли от непривычного веса меча и грубого дерева рукояти.

– Неплохо для первого дня, – оценил Воронцов, когда Алексей наконец рухнул на скамью в раздевалке. – Завтра начнём работать с копьём и топором. Послезавтра – рукопашный бой без оружия. К концу недели ты будешь готов выжить в девятом веке. Может быть.

– Обнадёживает, – простонал Алексей, вытирая пот.

– Не должно, – серьёзно ответил инструктор. – Там, куда ты идёшь, выживают не самые сильные. Выживают самые злые, самые отчаянные, самые готовые убивать. – Он посмотрел прямо в глаза. – У тебя есть злость. Видел сегодня. Научись использовать её правильно – проживёшь. Не научишься – умрёшь. Просто.

Алексей кивнул, слишком уставший для слов.

Когда он дотащился до душа и встал под горячие струи, позволяя воде смыть пот, кровь из разбитых мозолей и усталость, он думал о словах Воронцова.

Злость. Да, она была. Огромная, подавленная, загнанная внутрь. Злость на историю, которая забрала его семью. На себя, за то, что сделал правильный выбор. На мир, который продолжал существовать, когда хотелось, чтобы всё остановилось.

«Может, Воронцов прав, – текла мысль вместе с водой, стекающей по телу. – Может, эта злость – именно то, что поможет выжить. Не любовь, не долг, не вера в правое дело. Просто злость и нежелание умирать, пока не отомстил. Хотя кому мстить? Истории? Времени? Себе самому?»

Он вышел из душа, вытерся жёстким полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Незнакомец смотрел в ответ – смуглый, с синяком под правым глазом от удара, с разбитой губой, с мокрыми чёрными волосами, прилипшими ко лбу. Чужой. Другой.

«Может, оно и к лучшему, – подумал Алексей, разглядывая это новое лицо. – Стать другим. Оставить Алексея Новикова в двадцать первом веке, вместе с его болью и воспоминаниями. А в девятый век отправится Лечец, странствующий лекарь без прошлого. Человек, которому не нужно помнить, потому что помнить нечего».

Но он знал, что это самообман. Память не зависела от лица. Боль не исчезнет от смены внешности.

Призраки следовали за ним всегда. Даже через тысячелетие.

Четвертый день начался с лекции профессора Плохова. Игорь Владимирович оказался неутомимым. Часами он водил Алексея и Ярославу по виртуальной реконструкции Ладоги девятого века, показывая, комментируя, объясняя каждую мелочь.

– Смотрите, как строят дома, – говорил он, указывая на виртуальных плотников, возводящих сруб. – Брёвна подгоняют топором, без пилы. Пила – редкость, дорогой инструмент. Топор – универсальное орудие: и оружие, и рабочий инструмент, и священный символ Перуна-громовержца. Хороший топор ценится как меч.

Они наблюдали за процессом строительства, и профессор объяснял каждый этап – как выбирают деревья, как обрабатывают брёвна, как конопатят щели мхом, как кроют крышу дранкой или берестой.

– Видите мох между брёвнами? – Он увеличил изображение. – Это не просто утеплитель. Это антисептик. Мох содержит вещества, которые предотвращают гниение дерева. Наши предки знали это на практическом уровне, не понимая химии, но используя эффективно.

Потом он показывал, как работает кузнец – раздувает мехами горн, где плавится болотная руда, превращаясь в железо. Как куёт ножи, топоры, наконечники копий. Как закаливает сталь, опуская раскалённый клинок в воду или масло.

– Хороший меч в девятом веке – это состояние, – объяснял профессор. – Его передают из поколения в поколение. Дают имена. Мечи – не просто оружие. Это часть души воина, его честь, его наследие.

Он показал виртуальный меч крупным планом – длинный клинок с широким долом посередине, массивная рукоять, украшенная серебряной инкрустацией:

– Вот типичный каролингский меч, самый распространённый в Европе девятого века. Франкского производства, но скандинавы охотно покупают и перепродают. Видите дол? – Палец профессора прочертил линию вдоль клинка. – Его называют «кровостоком», но это заблуждение. Дол облегчает клинок, делает его жёстче, уменьшает вибрацию при ударе. Чистая механика, никакой мистики.

Алексей слушал, впитывал, запоминал. Не только факты – он пытался почувствовать дух эпохи, её ритм, её логику. Понять, как думали люди того времени, что ценили, чего боялись, во что верили.

– Религия, – профессор переключился на новую тему, вызывая изображение языческого капища. – Ключевой элемент культуры. Славяне – язычники, политеисты. Пантеон богов огромен, но главные: Перун-громовержец, податель дождя и победы; Велес, скотий бог, покровитель торговли и богатства; Мокошь, женское божество, прядущее нити судьбы.

На экране появилась деревянная статуя Перуна – грозная, с занесённой палицей и серебряной бородой:

– Перун – верховное божество воинов. Ему приносят жертвы перед битвой. Ему клянутся, заключая договоры. Его именем карают клятвопреступников. – Профессор посмотрел на Алексея серьёзно. – Вы должны уважать местных богов. Не верить – уважать. Насмешка над верой может стоить жизни. Эти люди убьют за богохульство без раздумий.

Он показал ритуал жертвоприношения – связанный бык, которого ведут к идолу, волхв в белых одеждах, произносящий заклинания, удар ножа, кровь, стекающая по деревянному истукану.

– Жертвы приносят регулярно, – пояснял профессор. – По большим праздникам – быков, коней, даже пленников, захваченных в набегах. В обычные дни – кур, зерно, мёд. Боги должны быть довольны, иначе не будет урожая, удачи в торговле, победы в бою. – Он сделал паузу. – Для нас, людей из секулярного мира, это кажется суеверием. Для них – это абсолютная реальность. Божий гнев – такая же реальная угроза, как меч врага или голод в неурожайный год.

Алексей кивал, делая мысленные заметки. Не смеяться над богами. Уважать волхвов. Участвовать в обрядах, если потребуется. Притвориться верующим достаточно убедительно, чтобы не вызвать подозрений.

– Социальная структура, – профессор снова сменил тему, показывая схему иерархии славянского общества. – Никакой централизованной власти. Есть род – большая семья, связанная кровным родством. Есть племя – союз родов, объединённых общим происхождением, языком, обычаями. Есть племенной союз – объединение нескольких племён для защиты или торговли.

На вершине схемы светились фигурки:

– Власть принадлежит старейшинам – главам родов, обычно самым старым и опытным мужчинам. Они собирают вече – народное собрание – для решения важных вопросов: война, мир, торговые договоры, выбор вождей. – Профессор увеличил изображение вече. – Каждый свободный мужчина, способный носить оружие, имеет право голоса. Это не демократия в современном смысле – голоса не считают. Решение принимается криком: чья сторона кричит громче, та и победила.

– Право сильного, – заметил Алексей.

– Право большинства и силы одновременно, – поправил профессор. – Но важно понимать: вече – это не формальность. Старейшины не могут игнорировать его решения. Князь, который идёт против вече – рискует быть изгнанным или убитым. – Он посмотрел значительно. – Именно это и произойдёт с Рюриком через несколько лет. Вадим Храбрый поднимет восстание, апеллируя к вечевым традициям, к праву народа решать свою судьбу.

Алексей насторожился:

– Вадим Храбрый… Расскажи о нём подробнее.

Профессор кивнул, вызывая новое изображение – реконструкцию облика молодого славянского воина:

– Вадим Храбрый. Упоминается в Никоновской летописи под 864 годом: «Того же лета оскорбишася новгородци, глаголюще: яко быти нам рабом, и много зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его. Того же лета уби Рюрик Вадима Храброго и иных многих с ним новгородцев советников его».

Профессор дал изображению повиснуть в воздухе – молодой мужчина лет двадцати пяти, с гордой посадкой головы, решительным взглядом, в богатой одежде знатного воина:

– Из знатного славянского рода, вероятно, из числа тех, кто мог претендовать на власть. Харизматичный лидер, собравший вокруг себя недовольных варяжским владычеством. – Профессор снял очки, протер их задумчиво. – Летопись называет его «Храбрым» – это прозвище, которое давали только выдающимся воинам. Значит, он действительно был храбр, умел сражаться, вызывал уважение.

– И что он сделал? – спросил Алексей, хотя уже догадывался по процитированной летописи.

– Поднял восстание против Рюрика, – просто ответил профессор. – Через два года после призвания варягов, когда стало ясно, что «приглашённый» князь не собирается оставаться наёмником, а превращается в полновластного господина. – Он вернул очки на место. – Лозунг восставших звучал просто: «Яко быти нам рабом» – «Мы станем рабами». Не хотим быть рабами чужеземцев на собственной земле.

– И чем закончилось? – спросила Ярослава, хотя тоже знала ответ.

– Рюрик подавил восстание, – профессор говорил ровно, без эмоций, голосом историка, излагающего факты. – «С великою жестокостью», как уточняет та же Никоновская летопись. Вадима казнили. Многих его сторонников тоже. Часть бежала в Киев, к тамошнему князю Аскольду… Это был переломный момент. После подавления восстания Вадима никто больше не осмеливался открыто противостоять варяжской власти. Рюрик окончательно утвердился как князь. Не приглашённый – властный. Не наёмник – господин.

В зале повисла тишина. Алексей переваривал услышанное, и в голове складывалась всё более сложная картина того времени, куда ему предстояло отправиться.

– Значит, Вадим был прав? – медленно спросил он. – Варяги действительно превратили призвание в захват?

Профессор долго смотрел на него, затем осторожно ответил:

– Смотря что понимать под «прав». Исторически – он проиграл. Его восстание было подавлено, его самого казнили, его дело умерло вместе с ним. – Он сделал паузу. – Но морально? С точки зрения защиты независимости своего народа? – Профессор пожал плечами. – Это уже вопрос не истории, а этики. И каждый ответит на него по-своему.

– А как ответите вы? – напрямую спросил Алексей.

Профессор улыбнулся грустно:

– Я историк. Моё дело – изучать, что было, а не судить, хорошо это было или плохо. Но если хотите моё личное мнение… – Он снял очки, и без них лицо его стало старше, – Вадим был трагическим героем. Человеком, который встал на защиту того, во что верил, зная, что обречён. Бросил вызов силе, превосходящей его, потому что не мог иначе. – Голос стал тише. – Таких история обычно уничтожает. А потом, через века, романтизирует, превращает в легенды. Но в момент их жизни – они просто умирают, часто напрасно, часто забытые.